Художественные принципы Чехова в восприятии Бунина

Бунин использует в своем творчестве художественные принципы Чехова. В книге «О Чехове» он говорит, что «маленькому рассказу» («извольте не переступить ста строк!») научило Чехова «писание» «в “Будильниках”, “Зрителях”, “Осколках”».

Бунин, утверждавший, что его самого «научили краткости стихи» [7, т. 6, с. 149]. вспоминает несколько характерных чеховских фраз о писательском труде: «Нужно, знаете, работать. Не покладая рук. всю жизнь. Написав рассказ, следует вычеркивать его начало и конец. Тут мы, беллетристы, больше всего врем. И короче, как можно короче надо писать»^[301]. Представляются справедливыми слова А.К. Бабореко о наследовании Чехова Буниным в ряде кратких рассказов («Слон», «Телячья головка», «Роман горбуна» и многих других), - в страницу, полстраницы, а иногда в несколько строк, созданных в 1927-1930-х годах. Некоторым критикам рассказы напоминали «Стихотворения в прозе» Тургенева. Но то, что писал Бунин в этом жанре, было «результатом смелых поисков новых форм предельно лаконичного письма, начало которым положил не Тургенев, а Чехов»^[302][303]. Мысли Бунина созвучны чеховским, но он предлагает и вовсе ограничиться малым: «В сущности, о всякой человеческой жизни можно написать только две-три строки» » («Неизвестный друг», 1924 г.) [7, т. 4, с. 247].

Известно, что сатира, юмор, авторская ирония, пропитавшие чеховский реализм, почти не были восприняты Буниным. Марк Алданов отмечает созданные им в начале 1930-х годов рассказы «Грибок» и «История с чемоданом» как написанные «в старых формах» и напоминающие по манере раннего Чехова. Первый, юмористический, рассказ, в котором к приехавшему из Москвы в Петербург человеку является назойливый, говорливый гость, «по-чеховски»^{3 10} и

заканчивается: «Кончается все это тем, что приезжий убивает делопроизводителя из Твери кувшином с умывальника и отдается в руки правосудия» [7, т.

В 1940-е годы в некоторых фрагментах «Темных аллей» черты новой поэтики проступают особенно ясно на фоне традиционного материала, знакомых мотивов и образов. «Сцены из провинциальной жизни» - такие подзаголовки были бы вполне уместны к миниатюрам «Красавица» и «Дурочка», объединенным темой детства и отсылающим к миру детских страданий Достоевского. Это «редуцированные» повести, каждый абзац их может быть развернут в пространную главу. Лаконичное повествование «похоже на пересказ фабулы большого произведения с развитым сюжетом, широким пространственно-временным охватом событий, с главными и второстепенными персонажами, картинами быта»^[304].

Кроме того, эти бунинские миниатюры, вошедшие в «Темные аллеи», как и многие краткие рассказы 1930 годов по ряду особенностей, рассмотренных нами в третьей главе (неоднозначность мотивировок, абсурдность ситуаций, неразрешимость коллизий, лаконизм, «молчание» автора, который от прямого выражения своей позиции отказывается), сближаются с чеховскими зарисовками, такими как «Пари» (1889 г.), «Без заглавия» (1888 г.), «Рассказ старшего садовника» (1894 г.). В этих произведениях жизненные ситуации представлены Чеховым как «задачи без ответа»^[305].

В строении некоторых бунинских сюжетов угадываются приемы из чеховской «Дамы с собачкой». Сознание героев меняется навсегда после случайных адюльтеров: «много лет вспоминали потом эту минуту» герои «Солнечного удара» [7, т. 4, с. 383]; «Потом он ее, как мертвую, положил на койку» в «Визитных карточках» [7, т. 5, с. 314].

В «Кавказе» исходная ситуация кажется той же, что у Чехова: героиня стыдится своего грешного положения, короткое курортное счастье вскоре должно закончиться возвращением к обычной жизни с нелюбимым мужем.

Финалы бунинских рассказов о любви традиционно, как и у Чехова, остаются открытыми и безысходными: «Сколько лет мы не видались? Лет тридцать пять?

- Тридцать, Николай Алексеевич. Мне сейчас сорок восемь, а вам под шестьдесят, думаю?» [7, т. 5, с. 252-253].

Трагизм объясняется, по признанию и сравнению самого Бунина, тем, что Боккаччо писал «Декамерона» - книгу о любви - во время чумы, а он «Тёмные

313 аллеи» во время войны .

В «Темных аллеях» претворяется еще один чеховский принцип. Чехов когда- то советовал: героев в рассказе не должно быть много - он и она вполне достаточны для сюжета. Как замечает И.Н. Сухих, большинство текстов книги строятся по этой схеме^[306][307]. Нередко персонажи безымянны, вместо имён и фамилий используются местоимения и другие заменяющие их слова и словосочетания (например, «племянница» в «Весной, в Иудее», «марокканец» и «девочка лет пятнадцати» в «Ночлеге»).

Прототипом одной такой безымянной героини в «Темных аллеях» стала Лидия Авилова, которую Бунин знал лично и чьи письма хранили они с женой. Иван Алексеевич собирался многое рассказать о ее трагической любви к Чехову в своей книге о нем. Недаром незадолго до смерти Бунин сообщает в письме Алданову, что книга будет «редкая», и в подробностях описывает, что Авилова «переживала со времени воцарения Ленина в смысле беспредельной нищеты, стоя в мокрых опорках на Смоленском рынке и продавая свое последнее, самое последнее от прежних достатков »^[308]. Перипетии ее судьбы мы узнаем в «Холодной осени»: «Весной восемнадцатого года, когда ни отца, ни матери уже не

было в живых, я жила в Москве, в подвале у торговки на Смоленском рынке, которая все издевалась надо мной: “Ну, ваше сиятельство, как ваши обстоятельства?” Я тоже занималась торговлей, продавала, как многие продавали тогда, солдатам в папахах и расстегнутых шинелях кое-что из оставшегося у меня, - то какое-нибудь колечко, то крестик, то меховой воротник, побитый молью » [7, т. 5, с.

Существенную роль в художественных произведениях Чехова и Бунина играет деталь. Размышляя о своих отношениях с Чеховым, в книге о нем Бунин пишет о том, что сближало их, «может быть, больше всего» «выдумывание художественных подробностей»: «Он был жаден до них необыкновенно, он мог два-три дня подряд повторять с восхищением удачную художественную черту » [7, т. 6, с. 207]. В.А. Гейдеко дополняет: «Но оно [выдумывание] и разделяло их», и та разница между писателями, которую мы замечаем у них в использовании детали, «следствие не только обработки материала. Она подготавливалась уже в процессе наблюдения над людьми»^{[309][310][311]}. Отличие еще и в том, что у Чехова «целое раскрывается через детали», а Бунин «описывает целое с помощью множества

317

деталей» .

Иное, чем у Чехова, отношение к детали, можно наблюдать на примере рассказа Бунина «Качели» (1945 г.). Если в «Даме с собачкой», «Невесте» прозаические подробности («осетрина-то с душком», «жирная индейка» [11, т. 10, с. 137; 205]) противопоставлены отношениям персонажей, то у Бунина они «аккомпанируют»^{3 18} влюбленным. Совершенно неуместные, казалось бы, незначительные бытовые детали будничной обстановки в «Качелях» (луковый запах и «битки в сметане» [7, т. 5, с. 458], «дикая» игра живописца на фортепьяно и визг колец на качелях) несут повышенную смысловую нагрузку, ведь на их фоне зарождается первое, настоящее чувство. Отметим, что и название рассказа ассоциируется с жизненными «взлетами» и «падениями». Так, воплощая традицию чеховского психологического реализма, Бунин помогает постичь замысел «Качелей».

Сближение Бунина с Чеховым в использовании меткой и точной детали - в рассказах «Зойка и Валерия» из «Темных аллей» и «В родном углу». В текстах обоих писателей женщины изображены за мирным и спокойным занятием: они варят (у Чехова) или собираются варить (у Бунина) вишневое варенье.

В начале чеховского рассказа мы знакомимся с суровой и властной «тетей Дашей» [11, т. 9, с. 314], характер которой с трудом выдерживает прислуга. Но Чехов не дает прямую оценку ее нраву, мы узнаем о нем сначала в общих чертах. После непростого разговора тети с любимой племянницей Верой о денежных обязательствах Чехов как бы подводит итог: «Тётя варила варенье, с очень серьёзным лицом, точно священнодействовала, и короткие рукава позволяли видеть её маленькие, крепкие деспотические руки». Показывая тетю Дашу в процессе приготовления варенья, Чехов посредством всего лишь одной точной детали дает ей очень меткую характеристику. Но писатель на этом не останавливается и словно ненароком предупреждает о предстоящих трудных переменах в привычном течении усадебной жизни, добавляя: «В саду пахло горячими вишнями. Уже зашло солнце, жаровню унесли, но все еще в воздухе держался этот приятный, сладковатый запах» [11, т. 9, с. 321]. Ключевой эпитет «горячие» не только передает температуру варенья, но подтверждает: обстановка в усадьбе накалилась до предела, и скоро должно произойти нечто такое, что нарушит и навсегда изменит размеренную жизнь ее обитателей. И действительно, на следующий день образованная, воспитанная Вера, обозленная от однообразия и скуки, вдруг, неожиданно для самой себя, с утра «срывается» и прогоняет служанку. А уже в полдень, подчиненная тетиной воле и сложившимся обстоятельствам, она принимает решение выйти замуж за нелюбимого доктора Нещапова. Время уплотняется: «Через месяц» она «жила уже на заводе». К разрешению напряженной и психологически сложной ситуации Чехов подводит через использование кажущихся случайными и ненужными, на первый взгляд, деталей. Здесь раскрывается один из главных чеховских принципов - «показывать целое через деталь»: « Чехов добивался того, чтобы деталь приобрела особое, ответственное значение, выступала как средство художественной экономии»,

319 «закономерное через случайное» . ^[312]

В «Зойке и Валерии» Бунин, как и Чехов, избегает точно и развернуто определять деталь, подробность сразу.

« Трудно встретить художников более далеких друг другу - кругом излюбленных тем, характером изобразительности, манерой, стилем, - чем Чехов и Бунин. Само отношение к жизни, понимание трагического, обращение к стихии юмора, мера человечности и трактовка любви - все это обнаруживало резкое несходство, различие двух писателей»^[314]. Бунин, восхищавшийся многим у Чехова, но не принимавший его пьес, отрицал его воздействие на собственное творчество. Тем не менее, некие универсальные законы, открытые Чеховым, повлияли на развитие бунинской прозы. Мы можем наблюдать некоторое сходство фабулы и конфликтов бунинских и чеховских произведений, следование Бунина-писателя художественным принципам Чехова (лаконизм, отсутствие имен у персонажей, отношение к детали).