Предварительные замечания

Последние годы отмечены сильным возрастанием интереса к русской истории и культуре. Переиздаются или издаются впервые исследования крупнейших отече­ственных философов, историков, деятелей культуры.

Богатый материал для реконструкции этнопсихологических и социолингвис­тических характеристик города и его жителей содержат письменные тексты раз­ных типов¹. Помимо работ этнографического и историко-литературного характе­ра^{[1] [2], это прежде всего художественная литература (см. известные произведения Л.Н.Толстого, Н.С.Лескова, А.Н.Островского, А.П.Чехова, И.А.Бунина, М.А.Бул- гакова, В.П.Катаева, А.И.Цветаевой, М.И.Цветаевой, А.Н.Рыбакова и др., в кото­рых нашла отражение жизнь Москвы разных периодов). Много наблюдений, заме- чений, упоминаний о Москве можно встретить в мемуарной литературе. Особую ценность мемуаров определяет то, что они написаны представителями разных по­колений, различных социальных групп и сословий[3]. Охватывая те или иные пе­риоды истории города, они в своей совокупности создают широкую панораму жизни Москвы. С лингвистической точки зрения, несмотря на часто отмечаемую естественность и непринужденность повествования, мемуары являются письмен­ными текстами, соответствующими нормам кодифицированного литературного языка. Живая устная речь неизбежно предстает здесь в отраженном, часто художе­ственно обработанном виде. Следует однако отметить, что в последнее время в по­ле зрения исследователей в качестве нового типа источников попадают тексты, на­писанные людьми, не являющимися носителями кодифицированной литературной нормы [Козлова 1996; Козлова, Сандомирская 1996].}

Уникальной по собранному материалу и по установкам на максимально точное воспроизведение звучащей речи является книга бытописателя и собирателя живо­

го слова Е.П.Иванова «Меткое московское слово» (М., 1989). Однако и в этом слу­чае, к сожалению, письменный текст не донес до нас самого звучания московской речи, а блокнотный характер записей при фиксации достаточно больших фрагмен­тов текста не всегда обеспечивал их полноту и точность воспроизведения. Ср. ха­рактерное признание Е.П.Иванова: «Делая попытку записывать беглый разговор старых парикмахеров, которые часто еще встречались в период 1905-1912 гг. (про­изводившийся с целью занять, развлечь клиента, вызвать его особые симпатии к себе и получить чаевые), я убедился, как и во многих других случаях, что задача эта не из легких. Приходилось заниматься записью во время какой-нибудь проце­дуры: бритья, стрижки и т. и., причем мастер, стоявший за спиной, при первом по­явлении в моих руках блокнота, увидев его, настораживался, старался прочитать заметки и делался «аккуратным» в разговоре. Волей-неволей многое восстанавли­валось при выходе из магазина-парикмахерской просто на память, и этим объясня­ется некоторая неполнота, неточность и отрывочность части материала, сохра­няющего все же свой типовой колорит» [Иванов 1989, с.202].

Качественно новый этап в фиксации и изучении устной (в том числе город­ской) речи связан с привлечением в лингвистические исследования звукозаписы­вающей техники. Особая роль в этой работе принадлежит основателю Лаборато­рии экспериментальной фонетики Института русского языка АН СССР С.С.Высотскому. С.С.Высотский с сороковых годов начинает систематическое и последовательное изучение устной речи Москвы и прилегающих к ней террито­рий.

С середины 60-х годов в Институте русского языка АН СССР на базе большого корпуса устных текстов, записанных на магнитофонную ленту, началось активное изучение литературной разговорной речи. Результаты, полученные при изу­чении разговорной речи, подготовили почву для исследования (на материале запи­сей, сделанных в Москве и Ленинграде) нелитературной сферы современного рус­ского языка — городского просторечия, а также устной кодифициро­ванной речи, т. е. речи в условиях официального общения.

Теоретическая концепция устной речи, разработанная научным коллективом Отдела современного русского языка Института русского языка АН СССР и изло­женная в серии монографий^[4], легла в основу предпринимаемого исследования. Согласно этой концепции, в русской языковой ситуации устная городская речь не является гомогенной структурой. Она включает в себя кодифицированный литера­турный язык в его устной форме (КЛЯ), литературную разговорную речь (РР) и го­родское просторечие, т. е. речь городских жителей, не вполне владеющих нормами литературного языка.

Носители литературного языка пользуются двумя разновидностями литератур­ного языка — КЛЯ и РР — в зависимости от ряда условий. КЛЯ обслуживает сферу официального общения (личного и публичного), РР — сферу неофициального, не­подготовленного, личного общения.

КЛЯ и РР представляют собой две подсистемы внутри литературного языка, сфера функционирования которых определяется вышеназванными характеристи­ками. Городское просторечие как лингвистический феномен не представляет со­бой языковой подсистемы. Современное городское просторечие — это не имею­щая системного характера совокупность разнородных отклонений от норм литера­турного языка, представленная в речи горожан. Сближаясь с РР по условиям функ­ционирования, просторечие тем не менее не совпадает с РР по сферам реализации. Причина этого — в различии состава носителей РР и просторечия.

Сферы функционирования различных типов речи, обслуживающих тот или иной вид коммуникации, можно представить в виде следующей схемы:

Сфера официального общения

Сфера неофициального обще­ния

Носитель литературного языка

КЛЯ I РР

Носитель просторечия

Просторечие

го характера большинства параметров: степень официальности, подготовленно­сти, непринужденности и т. д.). Изменившиеся условия реализации и повлияли на характер языковых процессов в разных коммуникативных сферах, но тем не менее не отменили самого членения литературного языка на КЛЯ и РР.