Идеи и образы Чехова в произведениях Бунина
Обратимся к рецепции чеховского наследия Буниным. Наиболее плодотворным представляется подход, предложенный Э.А. Полоцкой: рассмотрение творчества Бунина и Чехова как двух объективных эстетических
295 ценностей, достойных сравнения .
В бунинских текстах рубежа веков немало общего с теми произведениями Чехова, где он воспроизводит картины русского быта конца XIX века («Мужики», «Новая дача», «В овраге»).
В повестях «Деревня», «Суходол», «Ночной разговор» (и других) Бунин описывает убийства и грабежи, увиденные в любимой им деревне после революции 1905 года (в Дурновке свои же «мужики сожгли и разгромили несколько усадеб» [7, т. 3, с. 23]). Вслед за Чеховым Бунин показывает свое суровое отношение к деревне и простому мужику: они вырождаются, и усадьба превращается в «усадьбишку».
В художественных произведениях эмигрантского периода Бунин вновь обращается к топосам деревни и усадьбы. Он изображает прошлое XX, XIX и даже XVIII веков, которое оказывается ярче и важнее настоящего. В прозе Бунина отразился исторически закономерный упадок усадебного быта и культуры. Ее «золотой век» связан с именами классиков, чьи произведения представляют собой вершинные явления русской культуры, в том числе с Чеховым. Усадебный хронотоп воплощается в романе «Жизнь Арсеньева», в пятнадцати рассказах сборника «Темные аллеи». В сборнике, наряду с мотивами «дороги» и «дома» (основополагающими в «Темных аллеях»), обособляется образ «сада» как пространства, оставшегося в прошлом. Когда-то в нем «шиповник алый цвел, /
296
стояла темных лип аллея...» , с садом навсегда остались связаны воспоминания о
безвозвратно ушедшей молодости и любви. Это образ «утраченного рая»[290], героям не суждено обрести его вновь. В загородном имении поэтизируются чувства центральных героев, описаниям поместий в тексте свойственна высокая эмоциональность.
В «Окаянных днях» среди интенсивно нарастающего звучания голосов прошлого Чехов слышен вместе с Грибоедовым, Пушкиным, Гоголем, Герценом, Достоевским, Толстым.
Во время разгула революционной стихии Бунин вспоминает, как Чехов однажды сказал ему: «Вот чудесная фамилия для матроса: Кошкодавленко. Дыбенко стоит Кошкодавленки» (запись 24 апреля 1919 г., Одесса)[291].Его голос в трагическое для России время помогает Бунину противостоять бесчинствам и произволу.
Но в дневнике сохранилась и другая запись, сделанная годом раньше в Москве и, очевидно, предваряющая эту, где Бунин экспрессивно отзывается о чеховской «Записной книжке»: «Злоба, грубость всюду - несказанные!
Опять слухи: в Петербурге - бунт, в Киеве уже монархия.
Перечитал “Записную книжку” Чехова. Сколько чепухи, нелепых фамилий записано - и вовсе не смешных и не типичных, - и какие все сюжеты! Все выкапывал человеческие мерзости! Противная эта склонность у него несомненно была» (7 мая / 24 апреля 1918 г.) [7, т. 6, с. 410].
Чехов входит в круг чтения бунинских героев (Арсеньева из романа, героини «Чистого понедельника», там же упоминается могила Чехова). Алексей Арсеньев « выбирал из почты новую книжку столичного журнала, торопливо разрезал ее. Новый рассказ Чехова! В одном виде этого имени было что-то такое, что я только взглядывал на рассказ, - даже начала не мог прочесть от завистливой боли того наслаждения, которое предчувствовалось» [7, т. 5, с. 197]. Восторженное отношение героя к Чехову имеет автобиографичный характер: «Вы самый любимый мной из современных писателей.»[292], - сообщал Бунин в письме Чехову еще в 1891 году.
Бунин, восхищавшийся многим в чеховском творчестве, решительно не принимал его пьес. В «Автобиографических заметках» и в книге «О Чехове» писатель подчеркивает: «Я Чехова за то очень многое, истинно прекрасное, что дал он, причисляю к самым замечательным русским писателям, но пьес его не люблю »[293]. Сам Бунин в интервью 1912 г. был назван «чуть не единственным» из русских писателей, прошедших «мимо театра», «не отдавшим ему дани». И хотя, по словам Бунина, у него «бывали моменты сильных сценических впечатлений» и он «очень любит Художественный театр», он знает и «закулисы» театра, оборотную его сторону, замечает «всякую фальшь, условность», он «враг всяких кривляний в театре».
Театр влечет его «сжатостью своей формы», и ему «очень хотелось бы написать пьесу»[294]. В молодости драма привлекала Бунина тем, что в ее «стремительном, сильном, сжатом диалоге» многое можно сказать в немногих словах, и тем, что «приходится как бы концентрировать мысль, сжимать ее в точные формы»[295][296][297]. По-видимому, он неоднократно приступал к написанию драмы303
еще в начале своей писательской карьеры ; рукописи не сохранились.
Драматургия и театр в бунинском сознании неразрывно связаны именно с Чеховым: в Художественном театре были поставлены все его новые пьесы, «при почти общем недоверии или предвзятом отношении к ним». В этом одном, по
304 мнению Бунина, «громадная заслуга» театра перед искусством .
В очерке «О Чехове», а затем в эмиграции в своей мемуарной книге Бунин напишет, что «настоящая» слава пришла к Чехову только с постановкой его пьес в Художественном театре. Он предполагает, что это было для писателя не менее обидно, чем то, что «только после “Мужиков” заговорили о нем: ведь и пьесы его
далеко не лучшее из написанного им, а кроме того, это ведь значило, что внимание к нему привлек театр » [7, т. 6, с. 197].
Еще раньше, в 1922 году, узнав о гастролях театра в Берлине, Бунин негодовал: «Опять неистовство перед “Художественным театром”. И началось это неистовство еще в прошлом столетии. Вся Россия провалилась с тех пор в тартарары - нам и горюшка мало, мы все те же восторженные кретины, все те же бешеные ценители искусства. А и театр-то, в сущности, с большой дозой пошлости, каким он и всегда был. И опять “На дне” и “Вишневый сад”. И никому- то даже и в голову не приходит, что этот “Сад” - самое плохое произведение Чехова » (запись в дневнике 20 сентября / 3 октября).
В «Автобиографических заметках» и в книге «О Чехове» Бунин признается, что ему «даже неловко»[298] за Чехова. По словам писателя, «нигде не было в России садов с п л о ш ь вишневых: в помещичьих садах бывали только ч а с т и садов, где росли вишни».
Кроме того, «ничего чудесного не было и нет в вишневых деревьях, совсем некрасивых», «совсем невероятно, к тому же, что Лопахин приказал рубить эти доходные деревья с таким глупым нетерпением : рубить так поспешно понадобилось Лопахину, очевидно, лишь затем, что Чехов хотел дать возможность зрителям Художественного театра услыхать стук топоров, воочию увидеть гибель дворянской жизни, а Фирсу сказать под занавес: “Человека забыли.”»[299]. Вместе с тем парадоксальными в «Суходоле» - повести еще начала XX века - представляются действия последнего хозяина усадьбы: он вырубает остатки некогда роскошного сада. Новые, ранее неведомые Бунину реалии вторгаются и в художественную ткань его лирики послереволюционного периода[300]: в стихотворении «Семнадцатый год» лес «наполовину» вырублен бунтующими крестьянами, которые устроили сход и решили сжечь усадьбу помещика, и вот сейчас вдали - «пожар» [7, т. 1, с. 350]. Чем не чеховские финалы?Таким образом, можно говорить о бунинском постоянстве в неприятии чеховских пьес, о его непоследовательности в высказываниях по отношению к Художественному театру.
1.4.