Изображение Литвы, Польши и иезуитов в русской классической словесности и публицистике первой половины XIX столетия (основные вехи)

О своеобразии такого явления литературы, как идеологический роман, писал в 20-х гг. прошлого века Б.М. Энгельгардт в работе «Идеологический роман Достоевского». В таких произведениях идея становится идеей-силой, всевластно многое определяющей и многое же уродующей.

отступлениях, в характеристиках персонажей»^[74]. Эти элементы мы можем наблюдать в романе Всеволода Соловьева «Княжна Острожская», посвященном критике Польши и Католичества.

В монографии В.А. Хорева «Польша и поляки глазами русских литераторов»^[75] показано, как складывались устойчивые представления русских о Польше и поляках, какие изменения они претерпевали на протяжении длительного временного отрезка, прежде всего в XIX и XX вв. Подборка материалов по различным аспектам русско-польских и польско- русских взаимоотношений представлена в сборнике научных статей «Поляки и русские: взаимопонимание»^[76], а также в журналах «Новая Польша» (особенно в номерах 6 за 2005 г. и 5 за 2006 г.) и «Историк и художник» (этой проблематике посвящен спецвыпуск № 1-2 (15-16) за 2008 г.).

Критическое восприятие поляков было типично для русской культуры последних трех столетий. С точки зрения русского православного сознания XVII-XVIII вв., образ поляка складывался как образ не только этнического, но и конфессионального чужака.

Для нашей темы важно отметить, что после разделов Речи Посполитой, следствием которых стало вхождение в состав Российской империи польско- литовских земель, русские литераторы стали рассматривать в своих произведениях различные аспекты «иных», но привлекательных польской и литовской культур.

Поэтому в дальнейшем мы рассмотрим проблематику русско-польских и православно-католических отношений в ракурсе литературной имагологии.

Данная отрасль филологической науки (лат. imago - вид, образ; греч. logos - слово, учение) возникла как особое направление во французской и немецкой компаративистике. Она изучает образы других народов, собирательные образы представителей тех или иных этносов в национальной литературе (например, образ немца, еврея, поляка). Здесь рассматривается и художественный образ «иного» - «чужого», а также идеологизированный стереотип чужого; анализируется настороженное восприятие друг друга 77 сквозь призму поляризованных категорий «мы - они», «свой - чужой» .

В данном параграфе мы рассмотрим основные вехи и выявим тот тематический пласт, на который опирался Всеволод Соловьев при создании своего первого исторического романа «Княжна Острожская».

Большое влияние на разработку польско-литовских «мотивов в русской литературе оказали русская историография, начиная с Н.М. Карамзина, и польская литература (А. Мицкевич, Ю. Словацкий, Ю.И. Крашевский, позднее также Г. Сенкевич). Они же были двумя главными источниками исторических сведений и этнографического материала»^[77][78]. Весьма своеобразно продолжил польскую тему и М.Н. Загоскин, изобразивший освободительное движение русского народа в 1612 г.

Национальным характером у Загоскина определяются также все глубоко личные чувства героев. Так, причиной душевных мук Юрия стало то, что его любимая - дочь боярина Кручины-Шаловского, предавшего Россию. И только высокое религиозное начало, по мнению писателя, способно возвратить этого человека на путь истинный. Православие как высшее проявление национального духа выражается «не только в декларациях Минина, но и в судьбах персонажей - .в праведной клятве Юрия, от которой можно разрешиться только во время праведного же дела (и новой

жизни), и в освобождающей от грехов предсмертной исповеди Шаловского,

79 когда очищение равноценно возвращению к национальному началу» .

Согласно устоявшемуся в пушкинскую пору мнению, любовь русской стороны к польской «подобна гибели души, а значит, в этом контексте сродни продаже души черту, поскольку неминуемо рассматривается в контексте национального предательства и никаких других реализаций принципиально иметь не может»^[79][80]. Этот же стереотип воплотился в стихотворении А.С. Пушкина «К графу Олизару»:

И наша дева молодая,

Привлекши сердце поляка,

Отвергнет, гордостью пылая,

Любовь народного врага^[81].

Однако наряду с негативным стереотипом русско-польской любви в классической литературе бытовал и «позитивный вариант, подразумевавший и преодоление старой ненависти и вражды, но это оказывалось возможным лишь на короткое время и на некоем мистическом... уровне, после чего любящие навсегда разлучаются под давлением обстоятельств»^[82].

По мнению А.Ю. Сорочана, во многих «исторических» сочинениях той поры фигурируют «непременный изменник-поляк. раскаивающаяся в грехах девушка, обольщенная каким-нибудь иностранцем под влиянием западных идей и т.д. Нет необходимости подробно рассматривать эту продукцию, тем более что другие авторы развивали (а вернее, упрощали) принципы мотивировок Загоскина на свой лад»^[83]. Специально отметим, что во всех действиях героев национальное начало обнаруживается как воздействие принятой «всей Россией религии. Не догматы ее мотивируют

поведение персонажей, а сам факт принадлежности к нации и, как следствие, к определенному вероисповеданию»^[84] (подчеркнуто мною - Е. Н.).

Тогда складывается и формула «поляк - католик», которая в целом была принята «общественным мнением России, различны были лишь ее интерпретации представителями тех или иных течений»^[85]. Этот образ приобрел зловещий характер, подчеркивались его агрессивность, фанатизм, «ненависть к русским и православным»^[86]. Переход в католичество «влечет за собой ополячивание, то есть измену русской национальности»^[87].

В 1860-70-е гг. в широких кругах Российской империи распространялись воззрения, согласно которым дворянство (шляхта) бывших Восточных областей Речи Посполитой «была русская,. исповедовавшая православие знать Великого княжества Литовского, подвергнувшаяся "полонизации" и "окатоличеванию"». Для характеристики местной шляхты использовались хлесткие наименования «регенетаты», «совращенцы», наконец, «польские помещики, бывшие прежде того русскими». Власти выставляли местных панов «отступниками не только от присяги, но и от священной памяти предков»^[88]. В этот же период этнические наименования «поляк» и «русский» обрели не только конфессиональную коннотацию (католик, или православный), но и политическую - «бунтовщик» и верноподданный.

Католичество трактуется в литературе этого периода как своего рода антипод православия. Наиболее отрицательно описываются представители иезуитского ордена. Например, Фаддей Булгарин в романах «Дмитрий Самозванец» и «Мазепа» изображает интриги иезуитов против русского государства.

Поляки лишены сугубо отрицательного ореола в повести Гоголя «Тарас Бульба», и хотя писатель отмечает присущие им хвастовство и нескромные речи, но в то же время его взгляд оказывается более объемным. Так, поляки выступают храбрыми и умными рыцарями. Перед читателями предстает «прекрасная полячка» и ее брат, молодой полковник, - образы, написанные очень лирично и взволнованно, с большой симпатией.

Однако, по мнению большинства исследователей, изображение поляков и польского мира в «Тарасе Бульбе» редко выходит за границы сложившихся стереотипов, так что представление «об антипольской направленности гоголевской повести стало общим местом»^[89]. Специально отметим, что «антипольская риторика в большей степени свойственна героям-казакам, чем повествователю, раскрывая инерцию сложившегося исторически отношения к полякам»^[90].

Таким образом, в восприятии русских писателей первой половины XIX столетия наблюдалось тождество национальной и конфессиональной характеристик (русский или украинец соответственно православные, а поляки - католики); представители родственного славянского народа, поляки, трактуются как враги и наделяются негативными чертами.

Отчетливо видно, что в стилистике Гоголя преобладает народная речь, основная проблема религиозного конфликта дается в динамическом диалоге персонажей.

В первом историческом произведении Всеволода Соловьева «Княжна Острожская», по наблюдению А.В. Лексиной, гоголевские традиции воплотились в плане концептуально-идеологическом. Xудожественная

интерпретация исторических событий первой четверти XVII столетия на Восточной и приднепровской Украине в повести Н.В. Гоголя «Тарас Бульба» сопрягается с проблематикой «Княжны Острожской». Как у Гоголя, так и у Соловьева действие разворачивается на фоне политико-религиозного конфликта. Однако, если у Гоголя воссоздаются картины столкновения казачества с католическим натиском на православную церковь на Украине, то у Соловьева изображается польское наступление на православие на Волыни и в Литве в целом^[92].

В российском массовом сознании католичество увязывалось с таким его проявлением, как орден иезуитов. В произведениях западноевропейской и американской литературы иезуиты - преимущественно положительные герои, или, во всяком случае, их образы не несут ярко выраженной отрицательной характеристики. Иная ситуация сложилась с восприятием ордена иезуитов в российском культурном пространстве. В словаре В.И. Даля слово «иезуит» трактуется как «римско-католический монах езуитского ордена, основанного Лойолою; употреб. в знач. хитрого, лукавого, проискливого человека. Езуитский поступок, в котором подлинная

93 цель лукаво скрыта, и целому придан подложный вид»^[93]. В этой связи интересно отметить, что обычно в современных словарях русского языка слову «иезуит» дается такое объяснение: «1. Член так называемого «Общества Иисуса», одной из самых реакционных воинствующих организаций католической церкви; 2. Хитрый, двуличный, коварный человек»^[94].

Итак, «даже если эволюция термина "иезуит" и не была запрограммирована, ее действительно поощряли и "задействовали" чрезвычайно успешно.

Германия, галликанская Франция, янсенисты и иллюминаты и отчасти Англия. Порожденный всем этим антииезуитизм распространился по всей Европе и привел к упразднению Общества Иисуса. После исчезновения иезуитов антииезуитизм успокоился, но сразу же воспрянул, как только орден был восстановлен, и вызвал многочисленные иезуитофобские манифестации во Франции, Испании и Германии»^[95].

Первым русским специальным церковно-историческим сочинением об иезуитах в России стало исследование выпускника Казанской духовной академии А.И. Лилова «О зловредных действиях иезуитов в отношении к православной церкви в России в конце XVI и в начале XVII в.», увидевшее свет в Казани в 1856 г. В нем иезуиты трактовались как тайные и коварные враги России и православия.

Ф.И. Тютчев считал орден иезуитов «сосредоточенным, но буквально верным выражением римского католичества. Проще сказать, он есть само католичество, но только в состоянии действия, в положении воинствующем»^[96]. За статьями Ф.И. Тютчева последовали три брошюры на французском языке А.С. Хомякова «Несколько слов православного христианина о западных исповеданиях» (1853, 1855 и 1858 гг.). В России они были опубликованы в 1879 г. в русском переводе по протекции графа Д.А. Толстого. Все эти публикации, по наблюдению А.Д. Каплина, «сыграли важную роль в обосновании отношения православия к католицизму во время крестового похода против России в 1850-х гг.»^[97].

Негативное отношение к иезуитам, по наблюдению авторов Православной энциклопедии, издаваемой Московским Патриархатом, носит характер многовекового мифа. «Идейные противники иезуитов. сформулировали ставшую популярной в обществе "теорию мирового заговора", обвинив иезуитов в стремлении обеспечить себе власть над

миром^[98]. с этой целью представители общества Иисусова обвинялись в подкупах, шантажах, интригах и запредельных жестокостях. А тезис о том, что цель оправдывает средства, специально иезуитскими теоретиками «никогда не формировался»^[99].

«Среди антииезуитских работ известно сочинение "Monita sekreta (privata) Societatis Jesu"(Тайные представления Общества Иисуса), изданное в 1612 или 1614 г. в Кракове как инструкции 5-го генерала ордена Клаудио Аквавивы. В "Monita sekreta."иезуитам рекомендовалось завоевывать доверие государей с помощью исповеди и путем подкупа слуг, умножать богатства ордена, привлекая в него богатых наследников, занимать как можно выше епископские должности (в действительности устав иезуитов запрещал это, хотя всегда были исключения) и т.д.»^[100].

Этот памфлет получил популярность. Через несколько десятилетий он стал восприниматься как своего рода исторический документ, многократно издавался, в том числе в переводах на иностранные языки. В итоге повсеместно распространившееся негативное отношение к этой монашеской конгрегации подготовило временный запрет ордена.

Отрицательное представление об иезуитах окончательно закрепилось в эпоху Просвещения благодаря «деятельности французских энциклопедистов»^[101], а потом распространилось по некатолическим странам Европы, в т.ч. и в России, где данные антииезуитские и антикатолические доктрины органично вошли в состав славянофильской идеологии и обывательской мифологии, что мы могли уже наблюдать при обзоре представления о католичестве вообще и иезуитах в частности.

В российском контексте (это неоднократно отмечал и философ Владимир Соловьев) католичество связано преимущественно с польским

этносом. А по наблюдениям неоднократно высказанным В.О. Ключевским, поляки и крымские татары также считались врагами русского народа в XVIII столетии, и в более поздние времена.

Современные Всеволоду Соловьеву события, связанные с конфликтом между католической и православной церквами, вновь приобрели обостренный характер в 60-70-е гг. XIX столетия. Во-первых, это связано с польским восстанием 1863 г., которое стало своего рода продолжением восстания 1830 г. и имело целью восстановление государственности Речи Посполитой.

После 1863 г. «националистические круги России развернули пропагандистскую кампанию, пытаясь представить поляков исчадием ада и воплощением зла»^[102]. Как одна из главных черт «польского национального сознания отмечалась ненависть к России и русским, и на этом базировалось создание образа врага-поляка»^[103]. Интересно и наблюдение С.М. Фальковича: в глазах православного русского католики-поляки «были такими же нехристями, как и татары-мусульмане и немцы-лютеране»^[104].

Традиционно считалось, что в период государственной самостоятельности Польши римская церковь вытеснила православную на Украине^[105] в целом через внедрение греко-католицизма (унии). В присоединенной к России Польше открываются православные церкви и формируются новые православные епархии. После подавления восстания 1863 г. в Польше была упразднена не только прежняя государственная форма (вместо Царства Польского ее стали именовать Привисленским краем), но и униатские епархии. Примечателен и тот факт, что представители унии на Холмской земле (на Крессах, в Восточной Польше) были насильственно

присоединены к православию в 1875 г., то есть незадолго до публикации «Княжны Острожской» (1876).

Наш исторический экскурс показывает важность проблематики, воплотившейся в первом историческом произведении Вс. Соловьева. Он, изображая деятельность католических проповедников на Украине во второй половине XVI в., использует метод исторических параллелей, что обостряет восприятие исторической перспективы, внушает иллюзию непосредственного знакомства автора с изображаемой средой и культурой. Культурный фон современной Соловьеву эпохи «отражается. посредством исторической аналогии»^[106].

Здесь мы имеем дело с явлением, которое И.П. Щеблыкин охарактеризовал как оценку современности «сквозь призму исторической бутафории»^[107]. В ходе дальнейшего анализа мы рассмотрим специфику религиозно-философской проблематики данного произведения, соотношение в нем документальных данных об истории магнатов Острожских и авторского вымысла.

1.2