3.1. Литературные взгляды И.С. Соколова-Микитова и проблема традиций в его творчестве

При анализе творчества того или иного писателя всегда необходимо учитывать вопросы литературных связей, преемственности и традиций. Мы рассматриваем те особенности содержания и поэтики произведений Ивана Сергеевича Соколова-Микитова, которые генетически связаны с древнерус­ской литературной традицией, и русской классической литературой, целью является показать своеобразие ее освоения писателем.

В 1972 году в эссе «Книга в моей жизни» Иван Сергеевич Соколов- Микитов писал: «Жить без книги писателю невозможно» (4; 214). В много­численных критических очерках, воспоминаниях и переписке, в художе­ственном наследии писатель демонстрирует любовь и чуткость к произведениям его предшественников, а также дружеские связи с литерато­рами-современниками. Разумеется, в круг чтения Соколова-Микитова входи­ли классики русской литературы. Писатель признается, что страсть к чтению пробудилась у него благодаря книге А.С. Пушкина, затем особенно люби­мыми стали произведения Н.В. Гоголя, его «народная верная речь» (4; 213). Неоднократно писатель отмечает свою симпатию к личности и творчеству А.П. Чехова. В письме к своему другу К. Федину Соколов-Микитов призна­ется: «Он действует на меня, как добрая беседа с дорогим душе человеком. Сколько открывается нового - какой чистый сердцем художник, какой рус­ский человек!» (4; 313).

Классическая литература, по мнению самого писателя, повлияла на его творчество не только потому, что входила в его круг чтения. В автобиогра­

фических материалах Соколова-Микитова прослеживается мысль о том, что любовь к родине, растворенность в родной культуре обеспечивают преем­ственность поколений писателей: «Это был тот мир, в котором я жил и ро­дился, это была Россия, которую знал Пушкин, знал Толстой» (4; 142).

Критический взгляд на отечественную литературу проявился в двой­ственном отношении к Л.Н. Толстому. Его книги Соколов-Микитов называет «особенно ценными» в зрелом возрасте, однако, пробуя перо на описании фронтовых реалий, в 1915 году пишет А.М.

Параллель между творчеством Л.Н. Толстого и И.С. Соколова- Микитова критика проводит на основе сопоставления рассказов «Холстомер» (1886 г.) и «Фурсик» (1922 г.). В самом деле, в основе сюжета обоих произ­ведений лежит аналогичный прием: быт и нравы общества показаны через характер и судьбу животного, во многом разделяющего судьбу своего хозяи­на - лошади. В обоих случаях животное нравственно выше человека - Хол- стомер страдает от тщеславия и агрессии хозяев, лошади у Соколова- Микитова безвинно гибнут от того, что люди воюют друг с другом. Новатор­ство Соколова-Микитова в том, что показана судьба именно крестьянской лошади, которая разделяет ценности, на которых держится русская деревня. Фурсик пашет всю жизнь, трудится до последнего шага - не из тщеславия, страха и даже не из любви к хозяину, а на совесть.

В дальнейшем писатель покажет себя и щедрым критиком, отзываясь - мимоходом или целенаправленно - о творчестве А.И. Куприна, А.Н. Толсто­го, С.А. Есенина, М. Горького, М.М. Пришвина, В.Я. Шишкова, А.С. Грина, М.И. Ломоносова, С.Т. Аксакова и других. Будучи признанным в литератур­ных кругах, Соколов-Микитов поддержит выступлением с критической ста­тьей начинающего автора В.А. Солоухина.

Однако главные литературные связи в творческой биографии Соколо- ва-Микитова установились в 1913 году и начались с просьбы «ободрить мо­лодое перо», адресованной А.М. Ремизову (4; 261). Т.Я. Гринфельд отмечала, что как автор Соколов-Микитов восходит к «ремизовской студии», в кото­рую включал в разное время Е. Замятина, Б. Пильняка, Вс. Иванова и других. В самом деле, общение с А.М. Ремизовым сыграло значительную роль в формировании литературных ориентиров Соколова-Микитова - его стиля, жанровых предпочтений.

В.Б. Шкловский, характеризуя творческий метод А.М. Ремизова, отме­чает, что в 1920 гг. документальное, подлинное, жизненное становилось важ­нее художественного вымысла и авторской интерпретации. «Ремизов сейчас хочет создать книгу без сюжета, без судьбы человека, положенной в основу композиции»^[107]. Ремизов создал «Россию в письменах» - книгу без сюжета, со­ставленную из фрагментов. Аналогично «малая» проза Соколова-Микитова собирается в одно большое произведение без явного сюжета, без единой си­стемы персонажей, но во многом автобиографичное. В основе общей карти­ны лежит принцип правдивости изображения, той самой подлинности, жизненности.

Писателей объединяет интерес к народным сказочным сюжетам, порой выливающийся в литературный пересказ одних и тех же сказок. После пуб­ликации в 1909 г. сказки «Небо пало» Ремизову пришлось отвечать на крити­ку за слишком буквальное понимание работы пересказчика народных сказочных сюжетов^[108]. По сравнению с версией Ремизова, опубликованная в 1956 г. Соколовым-Микитовым одноименная сказка обладает большими при­знаками литературности. Автор объясняет современным детям реалии, есте­ственные для крестьянского ребенка в начале века. Например, «репная яма», оставленная Ремизовым без изменений, превращается в «глубокую яму, где люди на зиму репу прячут» (3; 567).

На наш взгляд, творчество Соколова-Микитова во многом восходит к литературе рубежа веков и прежде всего фигуре И.А. Бунина, также входив­шего в его круг чтения. Из очерка, посвященного русскому классику, узнаем, что в разгар гражданской войны писателям довелось встретиться лично, ко­гда Бунин высоко оценил опыт Соколова-Микитова в жанре деревенской прозы. Здесь же намечаются основные вехи будущей литературной полеми­ки. Сохраняя и продолжая традиции бунинской поэтики (сенсорное про­странство, образуемое цветом, светом, вкусом и ароматом), сокрушаясь о гибельном забвении нравственности, фиксируя в «малой» прозе трагичность человеческого существования (рассказы 1910-1920-х гг.), Соколов-Микитов никогда не согласится с Буниным в главном: «он горько говорил о своей крайней усталости, о утрате веры в людей, о желании уехать из России» (4; 144).

Некоторые особенности содержания и поэтики произведений И.С. Со- колова-Микитова генетически связаны, в том числе, и с древнерусской лите­ратурной традицией. При изучении художественного наследия Соколова- Микитова ценно показать своеобразие ее освоения писателем. С.Ю. Никола­ева в своих работах показывает, что изучение древнерусских традиций в ли­тературе Нового времени является «насущной необходимостью» применительно не только к XIX, но и к XX веку^[110]. В необходимости прора­ботки этого вопроса убеждает нас сама культурная среда, в которой рос Со- колов-Микитов и из которой вышли его первые произведения. Во-первых, это почтительное отношение к древней культуре. В семье, близкой к М.П.

Погодину, стремились к просвещению. Во-вторых, искусство для Соколова- Микитова началось, прежде всего, с фольклора.

Д.С. Лихачев в своих работах доказывал, что литературная традиция прошлых эпох может поддерживаться авторами как сознательно (например, в выборе тематики, жанра и т.д.), так и неосознанно, ввиду того что современ­ные произведения создаются в определенном культурном контексте, харак­теризующемся преемственностью. В этой связи мы можем привести как примеры общего характера, т.е. отпечатков древнерусской традиции на писа­тельском мастерстве Соколова-Микитова, так и более частные случаи, когда характерные моменты искусства той эпохи точечно используются писателем для достижения его целей.

Многими исследователями творчества Соколова-Микитова отмечается такая особенность его творчества как изобразительность. Друг писателя К. Федин озаглавил свою статью о нем «Художник слова», сравнивая литерато­ра с живописцем.

«Любовь Соколова» описана с помощью трех ключевых для иконы деталей: «у нее было белое лицо, белые руки и зеленоватые прозрачные глаза» (2; 88).

Более частным примером наследования особенностей древнерусской литературы может служить повесть «Чижикова лавра». В название вынесено место действия - местечко под Лондоном, в котором проходят мытарства вынужденные эмигранты из России. При трактовке этого названия можно обратиться к словам современника Соколова-Микитова священника П. Фло­ренского о символической роли Троицкой Лавры в русской культуре в начале ХХ века: «.тут не только эстетика, но и чувство истории, и ощущение народной души, и восприятие русской государственности Это то всестороннее жизненное единство Лавры, как микрокосма и микроистории, как своего рода конспекта бытия нашей Родины, дает Лавре характер мону­ментальности. Здесь ощутительнее, чем где-либо, бьется пульс русской исто­рии, здесь Россия ощущается как целое»^[112].

Отсылают к древнерусской литературе и некоторые другие детали.

Д.С. Лихачев, характеризуя особенности древнерусской литературы, отмечает роль деталей в произведении. Они направляют внимание читателя: «Каждый жест «остановлен» художником именно в тот момент, который

наиболее выразителен для события: занесена сабля, рука поднята для благо­словения или для указания, указующий перст четко вырисовывается над группой людей»^[113]. То есть можно говорить о направляющей, поучающей функции жеста. У Соколова-Микитова остается направляющая внимание чи­тателя нагрузка на деталь, но и наращивается психологизм деталей, исполь­зуемых для передачи эмоционального состояния героев, а также служащих средством выражения авторской модальности: сторож из рассказа «Сад Чер­номора» встречает рассказчика-чужака: «Он что-то говорит мне, переклады­вая из руки в руку вертел, прикладывая ко лбу ладонь» (2; 70).

Однако говоря о художественной детали в этом контексте, следует от­метить не только жесты и портрет, но и плач, как древнерусский фольклор­ный жанр, молитву, как древнерусский церковный текст. Даже в эпистолярном наследии Соколова-Микитова находим элементы древнерус­ской традиции: в письме Твардовскому он упоминает свое «карачаровское святое житие», призывает навестить «святых карачаровских отшельников» (4; 383).

Творческие планы Соколова-Микитова включали написание «летописи своей жизни». Концепция будущего произведения очерчена писателем в пе­реписке. Планируемый сюжет - жизнь «некоего смирного русского челове­ка... волею судьбы прошедшего огни, трубы и чугунные повороты». Стиль предполагает объективное изложение «без всякого яканья и кокетства», «сколь возможно просто, скупо и правдиво» (4; 384).

Еще одна характеристика творчества Соколова-Микитова - обращение к христианским мотивам. Это не только религиозные реминисценции (например, в рассказе «Сын» угадывается сюжет притчи о блудном сыне и мотивы «Повести о горе-злочастии»). Точкой соприкосновения современного и древнерусского текста можно назвать мотив дороги как символа жизненно­го пути человека.

Мотив дороги в искусстве древней Руси представлен многими произве­дениями различных жанров. Это и «Слово о полку Игореве», и «Задонщина», и «Повесть о путешествии Иоанна Новгородского на бесе в Иерусалим», и многочисленные Хожения. В творчестве Соколова-Микитова дорога всегда связывает несколько топосов или временных ориентиров. Мотив дороги ста­новится ключевым, во-первых, в произведениях в жанре путешествия - таких как «Морские рассказы», очерки о советских землях и др. На родство «путе­шествий» Соколова-Микитова с жанром хожения указывает С.А. Васильева в статье «Белые берега» Соколова-Микитова в контексте жанра литературного путешествия»^[114].

Во-вторых, мотив дороги присутствует в ряде автобиографических тек­стов. В примечании к собранию сочинений 1987 г. составители А. Гершаник и В. Сажин отмечают, что цикл «Моя комната» «стал своеобразным завер­шением серии его «путешествий», на этот раз особого рода - «путешестви­ем» потерявшего зрение писателя и по вполне реальному рабочему кабинету, и по встающей в памяти истории собственной жизни» (4; 422). В зарисовке «Берестяной кошель» автор рассказывает, как старинная тропа, по которой когда-то бежали раскольники-староверы, приводит его в Данилову пустынь (4; 249).

Именно христианская трактовка образа дороги также явственно про­ступает в рассказе «Дороги»: путь рассказчика обрамлен деревянными кре­стиками вдоль обочины, привал путешественники устраивают у ограды старинного монастыря. Все изменилось, многое, что автор вспоминает с тос­кой, осталось в прошлом, а единственная вечная ценность на жизненном пу­ти - это вера. «Осталась от прежнего высокая белая колокольня, да по- прежнему вьется-бежит среди зеленых лугов знакомая наезженная дорога» (1; 305). О сакральном смысле понятия свидетельствует и то, что само слово

«дорога» Соколов-Микитов в его «Свидании с детством» называет волшеб­ным (4; 340). Другим христианским и дохристианским мотивам посвящено исследование «Христианство и язычество в творчестве и мировоззрении И.С. Соколова-Микитова» Т. Савченковой^[115].

Образ в литературе Древней Руси создавался с опорой на принципы аб­страгирования и художественного обобщения. Предполагался взгляд на яв­ления природы, на человеческую жизнь, на исторические события как на проявления вечного, вневременного, духовного. Исследователи творчества Соколова-Микитова часто отмечают эту особенность. Так, например, в статье «С любовью к живой природе» В. Солоухин доказывает, что Соколов- Микитов учит нас тому, что природа есть не только материальное, но в первую очередь духовное богатство^[116]. Повествуя о судьбе отдельных людей, в том числе себя самого, писатель всегда вписывает их в целое поколение. Ху­дожественное обобщение используется Соколовым-Микитовым в повество­вании о деревне, о прошлом.

В основе композиции произведений Соколова-Микитова часто нахо­дится антитеза. Это не только роднит его прозу с фольклором, но и восходит к древнерусской литературной традиции - мышление средневековых худож­ников характеризовалось бинарностью. На бинарности художественного мышления, по мнению Д.С. Лихачева, «основывалось построение художе­ственных произведений, создающее своеобразный ритм древнерусской про- зы»^[117]. Особенно ярко это прослеживается в литературной сказке «Соль земли» (образы Лесного и Водяного и др.). Бинарность сохраняется и в более позд­них текстах, часто можно встретить антитезы «свой - чужой», «город - де­ревня» и другие.

Необходимо также отметить, что древняя литература наполнена глубо­ким патриотическим содержанием, героическим пафосом служения русской земле, государству, родине. В творчестве Соколова-Микитова выделяется проблематика, так или иначе сопряженная с этой характерной чертой: В. Смирнов говорил о понимании писателем народности^[118], А. Жехов рассматри­вал тему патриотизма в прозе Соколова-Микитова^[119], Е. Васильева выделила проблему национальной аксиологии в его произведениях^[120].

Более частным примером отражения древнерусской литературной тра­диции стал рассказ «Медовое сено» о жизни, болезни и смерти деревенской девушки Тоньки. В образе героини и в сюжете прослеживаются житийные каноны. На то, что Соколов-Микитов при создании героини следует агиогра­фический традиции, указывает уже портрет девушки: «не по-деревенски бы­ла она легка и тонка в кости; тонки и белы были у нее руки а всего приметнее были Тонькины загибавшиеся брови, длинные черные ресницы, оттенявшие чистую белизну ее лица» (1; 287). Критики-современники (Н. Замошкин, А. Палей и др.) сравнивали Тоньку с героиней рассказа «Живые мощи» Тургенева Лукерьей. Главная характеристика обеих героинь, по вы­ражению Замошкина, - это «жертвенная, аскетичная покорность»^[121].

Исследователи более позднего советского периода по идеологическим причинам старались развести этих персонажей ввиду нерелигиозности Тонь­ки. Так или иначе, Тонька продолжает ряд «идеальных» женских персона­жей, заложенный в древнерусской литературе. Идеал супруги рисуется в поэтических чертах Февронии, нежная любовь двух сестер, Марии и Марфы, дала содержание легенде об Унженском кресте; идеал матери изображен в лице Юлиании Лазаревской сыном ее Каллистратом Осорьиным. Героиню

Соколова-Микитова в этом ряду можно назвать идеалом дочери, которая в тяжелые для семьи времена берет на себя заботы, принимается за самую тя­желую работу, заменяет в хозяйстве и отца, и брата.

Труд - главный нравственный ориентир нового времени, он сменяет в этом религиозность. Кроме трудолюбия на святость, безгрешность, традици­онную для агиографической литературы, указывает тот факт, что Тонька все­гда была «лишней» с ребятами и так и не вышла замуж. Как и все христианские святые (Сергей Радонежский, Феодосий Печерский, Стефан Пермский, Юлиана Лазаревская и многие другие), Тонька предугадывает свою смерть, с приближением ее все тщательнее готовясь к собственным по­хоронам.

Находим у Соколова-Микитова и отголосок традиционных для житий «чудес», происходящих после смерти святого. Мрачная атмосфера рассказа расцветает: «Утро было золотое; как бескрайнее синее море, дымилась и про­сыпалась земля» (1; 290), черно-белый до этого портрет Тоньки наполняется цветом: «Мертвая, она лежала на скамье под богами в голубом подвенечном сарафане, с ресницами, синевевшими на ее восковом лице, в ненадеванных, с желтыми подошвами, полсапожках» (1; 289).

Кроме агиографической традиции и отголосков жанра хожения следует отметить и используемый Соколовым-Микитовым плач, как древнерусский фольклорный жанр, молитву, как древнерусский церковный текст. Таким об­разом, преемственность литератур далеких эпох нашла выражение в принци­пах построения образов, в отборе тем и сюжетов и в художественной детали.

Подводя итог, отметим, что традиции древнерусской литературы и фольклора, отечественной классической литературы и литературы рубежа веков повлияли на творческую манеру И.С. Соколова-Микитова. В отличие от многих литературных фигур XX века он не противопоставлял себя ника­кимнаправлениям, так или иначе проявившимся в России: «Это был тот мир, в котором я жил и родился, это была Россия, которую знал Пушкин, знал Толстой» (1; 142).

3.2.