Русский фольклор и «деревенская проза» в творческом сознании И.С. Соколова-Микитова

Художественный мир России с его самобытным, духовным искусством народной поэзии и прозы закономерно вызывает интерес литературы. Писа­тели обращаются к художественному осмыслению народной морально­нравственной и поэтической культуры, эстетической сущности и поэтики народного творчества, а также фольклору как целостному восприятию окру­жающего мира и жизни народом.

За несколько десятилетий до появления рассказов и очерков И.С. Со- колова-Микитова литература сосредоточилась на крестьянском бытописа­нии, внутреннем мире и национальном характере русского народа. С этой точки зрения творческое наследие писателя восходит к «Запискам охотника» И.С. Тургенева, к «Очеркам из крестьянского быта» А.Ф. Писемского, к рас­сказам П.И. Мельникова-Печерского, Н.С. Лескова, раннего Л.Н. Толстого и др. и русскому реализму второй половины XIX века в целом.

Однако специфика творческого наследия И.С. Соколова-Микитова ви­дится в первую очередь в том, что, избирая русский народ объектом своего творческого осмысления, он не отражает «взгляд со стороны». Напротив, все реалии, фиксируемые автором, вышедшим непосредственно из крестьянской среды, являются, по сути, актом самопознания. Это соответствует ключевому критерию так называемой «деревенской прозы», зародившейся в середине XX века. В литературоведческом словаре П.А. Николаева главным источни­ком терминологической характеристики деревенской прозы называется

«взгляд на объективный мир и на все текущие события с деревенской, кре­стьянской точки зрения, как чаще всего принято говорить, «изнутри»^[122].

В рассказе «Свидание с детством» (1965 г.) писатель так характеризует свое происхождение: «Все, что окружало меня, было наполнено особенным, русским, простым, добрым духом. Из хлебосольного, богатого словом и пес­нями мира явилась моя мать - русская редкая женщина.» (1; 336). Русский человек, человек из народа отождествляется в сознании Соколова-Микитова с понятием доброты и простоты. Но не только крестьянское происхождение роднит Соколова-Микитова с писателями-деревенщиками. Рассказы и очерки 1920 - 1970 гг. предвосхищают деревенскую прозу в мировоззренческом и эстетическом аспектах.

Возникновение и формирование деревенской прозы как значительного литературного феномена 1960-1990-х гг. было обусловлено социально­историческими процессами, которые начались еще в 1920-1930-х гг. Соко- лов-Микитов стал свидетелем таких событий как раскулачивание, массовая коллективизация. В своем творчестве он осмыслял последствия необратимых изменений, коснувшихся русской деревни. А. Толстой в докладе «Достиже­ния в литературе с октября 17 г. по октябрь 25 г.» причисляет Соколова- Микитова к выдающимся авторам литературы о деревне: «Лучше обстоит дело с деревенской литературой. Там есть такие мастера, как Пришвин, Шишков, Чапыгин, Соколов-Микитов. Очертания быта рельефнее и проще, чем в городе; заметнее контрасты и границы между новым и старым бытом; язык богаче, и нет оторванности между предметом и его словом»^[123].

Соколов-Микитов стал одним из писателей, проложивших дорогу де­ревенской прозе середины века. В центре его внимания перерождение тради­ционного быта русской деревни и постепенное исчезновение крестьянства. В своей «малой» прозе Соколов-Микитов сохраняет важнейшие черты народ-

ного миросозерцания. Вслед за авторами литературы о деревне первой трети XX века писатели-деревенщики транслируют в своих произведениях народ­ную культуру.

Фольклор выступает как культурная основа всех текстов Соколова- Микитова. Воспитанный на русском народном творчестве, писатель не мог не использовать народную лексику, фольклорные сюжеты и мотивы.

Описание погоды восходит к мифологическому сознанию - невидимые силы природы олицетворяются и наделяются зловещими свойствами: «Кру­тит, сыплет, свистит - бесы свадьбу правят» и далее: «...вдогонку воет не­сносная, сыплет, задувает под колено. Чертова погода» (4; 15). Тяжелая судьба героев рассказа - маленьких мальчиков - перекликается в сознании автора с народными сказками: «Какие сказки рассказывает им эта жуть? А жутче и самой жуткой сказки их своя жизнь» (4; 17). Проводя эту параллель, автор заключает реалистический сюжет в мрачные околомифологические рамки: «Когда это рассказывает маленький Коля, мне казалось, раскрывается черное остылое сердце земли - матери человеческого страдания, стыда и ужаса» (4; 18).

В рассказе «Дударь» (1929 г.), содержащем частотный в творчестве Со- колова-Микитова сюжет встречи старого и нового миров, действие происхо­дит в «глухом краю». Помимо описания реалий этого места, особая атмосфера создается с помощью вплетения повествование узнаваемых фоль­клорных образов: вскользь упоминается Михайло Топтыгин, Соловей- разбойник, речь центрального персонажа деда-дударя характеризуется как «старинная скоморошья скороговорка» (1; 301). Рассказчик упоминает свое пристрастие к старинной народной песне. «Природный дар, талант, живущий

в русском простом человеке», является атрибутом людей прошлого, пред­ставителей уходящего поколения.

В рассказе «На перекате» из цикла «На речке Невестнице» приводится этнографическое описание населения той географической точки, где река Невестница впадает в Оку. Оформлено оно в виде отступления от основной сюжетной линии: «Я слушаю его и думаю о тех, не так уж и отдаленных вре­менах, когда стояли по нашей реке большие, темные леса...» (1; 387).

В позднем творчестве даются более обобщенные речевые характери­стики героев. Одна из зарисовок рассказа «Свидание с детством» посвящена «чернобородым мужикам-землекопам» из деревни Бурматово. Обобщенный образ героя, жителя этой деревни, выстраивается по следующим признакам: «бурмакинцы-грабари были востры на язык, солоно и круто ругались, пели непристойные песни» (1; 339).

С другой стороны, в целом ряде произведений Соколова-Микитова фольклор занимает центральное место, в противовес рассмотренному выше фоновому присутствию в текстах. Рассмотрим два варианта этой ситуации: во-первых, писатель использует фольклорные сюжеты как основу некоторых рассказов. В рассказе «Деревенский черт» (1926 г.) литературной основой яв­ляется традиционный сюжет явления простому человеку нечистой силы - «черт с рогами, все как есть, и хвостюга предлинный» (1; 391) посещает баб­ку в ночное время и инструктирует ее о действиях, которые она должна предпринять днем. Однако под маской черта скрывается живой человек, пре­следующий корыстные интересы. Отдельно следует отметить, что этим чело­веком оказывается дьякон. Это одновременно приближает сюжет к

фольклорным антиклерикальным сказкам и некоторым образцам соцреализ­ма, особенно вкупе с первым названием рассказа - «Советский черт».

Во-вторых, широко представлена тенденция, когда произведения народного искусства становятся предметом изображения. Множество фольк­лорных жанров представлено в произведениях Соколова-Микитова о дере­венском быте. В частности, писателем используется внутрилитературный синтез.

Соколов-Микитов значительное внимание уделяет эмоциональному, эстетическому воздействию произведений народного искусства на человека.

Кроме изображения эмоциональной стороны народного искусства Со- колов-Микитов также использует художественные средства народной сказки в прозаическом авторском тексте. Это традиционные эпитеты: плакал «горю­чими слезами» («На теплой земле»), инверсия: «репу сырую да морковь», фольклорные образы: «бесы свадьбу правят», «перепутали нечистые» («Жуть») и т.д.

Темой рассказа «Пыль» (1925 г.) являются взаимоотношения предста­вителей крестьянства и человека со стороны. Иллюстрируется эта тема, в том числе, вопросом влияния фольклора на героя дворянского сословия. Для это­

го в рассказ вводится сцена народного гуляния, в которой герой, бывший ба­рин Алмазов, наблюдает за «стенкой» молодых мужиков, прохаживающихся по деревне с гармонью и поющих песни. Бойкая игра на инструменте и звон­кий свист передают энергию, живость деревенских мужиков, их исполнение для героя слишком громко, «у Алмазова начинало звенеть в ушах». Ему тя­жело выдержать эту пронзительность, однако он стремится подойти побли­же, заглянуть за спины людей, сомкнувшихся «плотным, пахнущим кумачом и зноем кольцом» (1; 233). Все, что связано с антагонистами Алмазова в этой сцене, характеризуется наречиями «лихо», «бойко», «звонко» - вне зависимо­сти от характера исполняемого произведения.

Черным черно мое сердце,

Черней черного чела.

И стенка подхватывала в раз:

Не видал свою зазнобу

Ни сегодня, ни вчера» (1; 233).

В образах деревенских парней все максимизировано, контрастно, как этот контраст белого оскала исполнителя и слов его песни.

В одной из зарисовок цикла записей «На своей земле» народное искус­ство показано в соотношении с темой войны. Народная песня выступает сим­волом свободы, радости от окончания войны. Это решается еще в экспозиции: «Сколько лет за годы войны в деревне не слышали песен, мол­чала гармонь. И вот опять нынче - в никольщину, святки и масленку - с ве­чера до утра, ежедневно заливаются в Ореховой избе девки» (1; 415). Далее приводится описание манеры исполнения в зависимости от жанра: «Поются теперешние песни голосом резким и пронзительным, «страдания» - с жало­стью и «ахами», «проходные» - с подсвистом, с вывизгом, с «ахами». Чем громче и пронзительнее голос, тем большая ему честь».

Значительную часть произведения составляют приводимые автором примеры, отрывки из народных песен, что придает зарисовке этнографиче­скую ценность. Кроме традиционных песен, таких как хороводные, плясо­вые, автор уделяет внимание той части народного творчества, которое можно охарактеризовать как актуальное. Автор стремится показать разницу между народными умонастроениями: «Нынь: война, революция - отразились и в песнях. Недавно еще пели песни забытые:

Когда б были востры крылышки,

Слетала я б на войну,

Разыскала б я милова

У германца в плену.

Рекрутские:

Скоро, скоро снег растает,

Скоро искры поплывут,

Скоро, скоро нас, ребяток,

Во солдаты заберут.

Эти забыты. Теперь другие, забойные:

Все хорошие, пригожие

Во Совет пошли служить,

А кислатые, горбатые

Остались дома жить!» (1; 418).

Через все творчество Соколова-Микитова проходит тема крестьянства. Специфика ее раскрытия выражается в концепции «взгляд изнутри». Вырос­ший в деревне писатель на протяжении многих лет умозрительно возвраща­ется в те места и обстоятельства, создавая рассказы на основе своих воспоминаний, либо отслеживает динамику, развитие народного характера и быта. Наиболее полно данную специфику характеризует Г. Горышин: «Кре­стьянское, «мужицкое», собственническое, рабское, не из одних «маслениц» состоявшее, из глубин русской истории донесенное, историей обреченное на

слом Иван Сергеевич увидел не из окошка вагона, не с балкона дворянской, пусть захудалой, усадьбы, а унаследовал плоть от плоти»^[124].

В творчестве Соколова-Микитова представлен обобщенный портрет простого русского народа за несколько десятилетий XX века. В циклах рас­сказов «На речке Невестнице» и «На своей земле» создается целая галерея народных персонажей. Открывает ее герой рассказа «На пнях» (1924 г.) ко­лесник Павел, представитель персонажей-путешественников. Характеризует­ся Павел как «мужик простой и добрый, сказочник и балагур, затейник» (1; 354). Ключевой момент заключается в том, что Павел является представите­лем «новой деревни» - не любит землю, вместо работы на которой вяжет ободья для колес; мечтает «о счастливой и легкой жизни». Размышляя о стремлении героя бросить насиженные места, автор возводит его к архетипу чудаков-путешественников: «.разве мало было таких чудаков Павликов по земляной Руси во все сроки и во все времена?» (1; 360).

Еще один представитель персонажей-путников - бывший житель сго­ревшей деревни Дед Киндей, который со своим внуком Киндеенком «ходит по миру, ест за мирским столом, спит под мирской крышей» (1; 361). Сюже­тообразующим элементом рассказа становятся воспоминания Киндея о бы­лых временах - устами героя автор рассказывает о сплавлении по реке Угре на плотах, за которым проступает описание мужицкого быта и нравов. Ха­рактерна история про купеческого приказного Блудова, определяемого как «бес», «коршун», «степной пес». Причиной его лютости рассказчик считает крестьянское происхождение: «Я тебе скажу - такие-то, из нашего брата, из грязи да в князи, куда злее!» (1; 363). Мужики, с которыми приказной обра­щается плохо, по натуре своей очень терпеливы. Однако в кульминационный момент «терпения никакого не стало», Блудов погибает от рук работников. Киндей одобряет свободолюбие и борьбу за справедливость, по его мнению,

ныне утраченные: «- Дело давнее, быльем поросло, молодым теперь непо­нятно» (1; 363).

К персонажам-охотникам относятся Тит, Хотей, Васька из рассказа «Глушаки» (1927 г.). Портретные и личностные характеристики героев в це­лом характерны. Белые зубы Васьки рифмуются с его бравадой, смешливо­стью и народным, близким к мифологическому сознанием: «Мои [копыта] привычные! - с хохотом отозвался ему Васька, -Мои сам черт не сгрызет» (1; 367). Фольклорный образ лесового, к которому часто обращается Соко- лов-Микитов, отражается в портрете Тита, описанного как «большой, нелад­ный, в лохматой овчинной шапке, закрывавшей его маленькие, блестевшие под овчинными кудлами глазки» (1; 366). Естественно вписана в мировоззре­ние Тита встреча с неким духом леса: «.только задремал - стоит надо мною человек, борода сивая. «Куды, говорит, подевал облячья?..» История повто­ряется, вплетаясь в сцену охоты на «алдотика».

Актуальный деревенский фольклор представлен легендами о разбойни­ке нового поколения, вооруженном револьвером, который исполняет тради­ционную функцию восстановления справедливости там, где это невозможно сделать законным путем. В рассказе «Тихий вечер» (1924 г., с названием «У ворот») Митька Расколин заставляет снизить цену на муку, отпустить угне­тенную скотину и т.д. Разбойник становится частью легенды: во-первых, разбойники существуют только в пересказе других героев, соответствуя фольклорной концепции «из уст в уста». Во-вторых, Митька Расколин наде­ляется некими волшебными способностями. Так, в сцене освобождения скота герой с помощью магического вмешательства разбирается с выступившим против него мужиком - по мановению руки в бороде мужика появляются крысы, что приводит того в ужас.

Персонажей-разбойников также можно отнести к путникам. Однако мотив странничества присутствует не только на уровне системы персонажей, а становится одним из центральных мотивов темы крестьянства вообще. В цикле «На речке Невестнице» частотно упоминание о неких мифических ме­

стах, где мужику легче заработать, наладить свой быт и т.д. Дополнительный мифологический смысл наращивается на представление о реально суще­ствующих точках, как в рассказе «Камчатка» (1924 г.). Здесь прослеживается судьба запущенного слуха о том, что на Камчатку нужно ехать копать золото («Дело простое»). Мужикам обещают много хлеба и «на рыло по пятьдесят червенцев» (1; 393). Автор выдвигает две версии популярности этого убеж­дения: «извечная ли тоска русской души о путях и далях или просто заела лихая скука.». Героев ждет разочарование, однако в последней сцене и охотник Васька, и сам рассказчик грезят о Камчатке.

Та же тема присутствует в рассказе «На пнях» (1924 г.). Мотив стран­ничества появляется уже с введением в повествование героя, оторванного от родной земли, хоть он и прибывает на ней. Павел так представлен читателю: «Живет он хозяйством, но землю не любит» (1; 354). Далее также приводится слух о лучшей доле мужиков издалека - на этот раз с Кубани; так же охотно верят в беспочвенные слухи деревенские жители. «Стало слышно, что. со­бирается на Кубань пол-уезда, что земли там отдаются задаром. что черно­зем там как масло.» (1; 356). Авторская трактовка этого процесса схожа с более ранним рассказом «Камчатка», однако в этом случае тоска русского человека рассматривается не вне времени, как черта менталитета, а в контек­сте исторического процесса: «После войны ходить стало некуда, а тоска не унялась» (1; 355).

Сравнив эти рассказы с рассказом «Исток-город», можно проследить развитие утопических мотивов в раннем творчестве Соколова-Микитова. В более раннем случае (утопия о городе, построенном детьми, написана в 1918 году) имеет место социалистическая утопия, отражающая педагогические и идеалистические взгляды писателя. В 1920-е годы он уже не является субъек­том распространения легендарных сюжетов, позиция рассказчика - это скеп­тический взгляд со стороны, вместе с тем социалистическая утопия уступает в его творчестве место романтической.

Исследуя проблематику рассказов Соколова-Микитова 1960-х годов, следует учесть, что основной проблемой, выдвинутой деревенской прозой, принято считать «нравственно-социальные судьбы деревни, исследуемые в их отношениях к традициям, к современному ее состоянию и к будущему развитию»^[125].

Именно традиции русской деревни, ее прошлое и будущее являются предметом писательского интереса в цикле записей «На своей земле» (1962 г.). Например, пацифистские тенденции отражены в нескольких зарисовках о дезертирах, скрывающихся от правосудия рядом с деревней и ворующих у крестьян, пользующихся милосердием деревенских женщин. В минимальном по размеру произведении складывается полная картина этого социального явления, при этом информация преподносится читателю не в виде фактов, введения отдельных персонажей и т.п. Временные рамки указаны условно: «С конца германской войны.», «Миновал тяжкий год войны.» (1; 398), а психологический портрет дезертирства дается с помощью народных часту­шек на эту тему. По-новому раскрывается тема семьи. Автор отмечает пада­ющую ценность института семьи как «самое примечательное в быте и ладе тогдашней деревни». Как нечто удивительное в своей неестественности от­мечается раздел имущества: «Делились сын с отцом, брат с братом, зять с те­стем, внук с дедом» (1; 403).

В связи с этим увеличилось расслоение крестьянства, богатые противо­поставляются бедным, при этом автор видит в нищих крестьянах такие по­ложительные черты, как простота, щедрость, совестливость. В целом эти взгляды отражены в следующей цитате: «Так и разбивались люди повсюду: чем проще - тем добрее, покладистей человек, тем меньше у него жадности» (1; 402).

Особое место в проблематике деревенской прозы занимает тема «быв­ших людей». Этот термин вводит Соколов-Микитов применительно к поме­

щикам и духовенству. В результате революции усадьбы разгромлены, землю у поместий и церквей отнимают, «помещики сами зажили крестьянским при­бытком». Авторский интерес вызывает сила духа таких персонажей: кто-то не утрачивает «прежних культурных привычек», но есть и «опустившиеся до последней черты» (1; 404).

Цикл «На своей земле» покрывает широкий круг вопросов, включаю­щий быт различных категорий деревенских жителей (мельники, земледель­цы, колесники и т.д.), новые явления - раздел земли, «госфонд», суды и пр.

Как отмечает М. Смирнов, стилистически близок к ранее рассмотрен­ному рассказу «На теплой земле» рассказ 1965 года «Свидание с детством». Это лиричные воспоминания писателя о прошлом, о детстве, проведенном в деревне. Именно в этом произведении находим сведения о предпосылках развития деревенской темы в творчестве Соколова-Микитова и о роли фоль­клора в его развитии как писателя. «Русскую деревню, мужиков довелось мне узнать не по книжкам и описаниям. Лучшую пору жизни моей - детство - провел я в деревне» (1; 335). По соображениям М. Смирнова, «постоянное общение с природой, знание народной жизни не могло не сказаться на твор­честве писателя»^[126].

Рассказ также состоит из отдельных зарисовок, одна из которых по­священа крестьянам, «мужику» вообще в исторической перспективе - изме­нениям в менталитете, характере, имевшим место после революции и в дальнейшем. Отмечаются такие тенденции, как рост образованности и ин­теллекта - «умнел, набирался новых познаний деревенский мужик» (1; 338), урбанизация населения, новые технологии - «все больше народу уходило на заработки в город, уезжало на шахты, на землекопные работы». Зафиксиро­вано два взгляда на этот социальный слой - с одной стороны, для городского, интеллигентного человека «казались мужики и бабы все на одно лицо». Рас­сказчик, хорошо знакомый с простым народом, представляет другую сторо­

ну, то есть взгляд изнутри - по говору, характеру и поведению он может определить принадлежность мужика к той или иной социальной группе по месту проживания, роду деятельности и т.п. В емкой форме и с использова­нием широкого спектра художественных средств дается краткий этнографи­ческий портрет русского крестьянина постреформенной эпохи.

В исследованиях на тему деревенской прозы в литературном процессе XX века традиционно мнение о том, что ее определяет «взгляд на объектив­ный мир и на все текущие события с деревенской, крестьянской точки зре- ния»^[127]. Это значительно приближает рассмотренные произведения Соколова- Микитова к этому течению в отечественной литературе. Следует учитывать, что деревенская проза начала формироваться в конце 1950-х - в 1960-е годы. В эти и последующие десятилетия творчество Соколова-Микитова было со­звучно актуальным тенденциям. Его герои включены в актуальные процессы, но не оставляют вечные нравственные ценности, при этом автор не стремится приукрасить современность.

В итоге приходим к выводу, что целесообразно говорить о некоторой общности рассказов и очерков Соколова-Микитова с деревенской прозой. Единство писателя с русским народом воплощается в умении передать умо­настроения, культуру и народное мышление изнутри. Творчество Соколова- Микитова несколько предвосхитило основные идеи деревенской прозы и обеспечило преемственность русской классики и литературы второй полови­ны XX века.

3.3.