Мир природы в произведениях И.С. Соколова-Микитова для детей

Наибольший интерес исследователей творчества И.С. Соколова- Микитова всегда привлекали его сказки и рассказы для детей и произведения о природе, в которых талант и мастерство писателя проявились в полной ме­ре.

Прежде всего, это касается произведений, входящих в сборник «Кузо­вок», состав которого неоднократно трансформировался, но был авторизован в последнем прижизненном сборнике Соколова-Микитова. Книга «Кузовок» была впервые издана в 1922 году в Берлине в издательстве «Грани». Критика русской эмиграции встретила ее положительными отзывами, отмечая ра­достный эмоциональный фон и удачный стиль произведений, провозглашен­ных «гимном природы» (3; 587). В дальнейшем «Кузовок» неоднократно переиздавался и редактировался, его разделы публиковались как самостоя­тельные произведения и вошли в сокровищницу отечественного детского чтения.

Открывает сборник авторское вступление, намечающее основные осо­бенности формы и содержания входящих в него текстов. По сути своей оно представляет собой не традиционное для авторской детской книги предисло­вие с указанием читательского адреса, а скорее эпиграф. О текстах, которые оно предваряет, ничего не сообщается. Основная смысловая нагрузка вступ­ления - создание требуемой атмосферы.

Происходит это с помощью двух основных инструментов, первым из которых является язык вступления. Широко используется народная лексика и синтаксис, характерный для фольклорных текстов: «Бывало, этакая заковыр­ка попадется, ну.» - на этом примере отражается попытка автора придать тексту сказовый характер. Используется прием инверсии: «.собирал сучки всякие рогатые», «раструсицу сапогами топчут» (3; 549).

Вторым и не менее важным инструментом создания собой атмосферы «входа» в книгу становится введение в текст имен сказочных персонажей.

Примечательно, что фольклорными реминисценциями содержание вступления не ограничивается. Обратим внимание на отсылку к произведе­нию классической отечественной литературы: «самая настоящая чертячья морда, точь-в-точь как гоголевскому деду над кладом казалось» (3; 549). Очевидно, имеется ввиду эпизод из повести Н.В. Гоголя «Заколдованное ме­сто» (1830 г.). Присутствие в круге чтения Соколова-Микитова образцов ли­тературной сказки XIX века сказывается на стиле и смысловой наполненности его произведений.

По мнению критика М. Смирнова, детские рассказы и сказки Соколова- Микитова «знакомят маленьких читателей с красочным миром природы, вос­крешают образы русских народных сказок». Упоминаются в этой связи, в частности, «Лесные картинки» - печатавшиеся отдельно переработанные гла­вы «Кузовка». Произведение впервые опубликовано в 1964 г. в книге «От весны до весны», получившей свое название также по одному из разделов «Кузовка». В этом соединении образов родной природы и фольклорных об­разов видится своеобразие художественного метода Соколова-Микитова, от­носящееся ко всем текстам для детского чтения.

По сути «Лесные картинки» - это цикл из двадцати семи тематических зарисовок. Тема каждой вынесена в заглавие и указывает либо на место, ко­торому посвящено произведение («В лесу», «В овраге», «У старой сосны» и другие), либо на время дня или года, которое хочет зафиксировать автор («Раннее утро», «Вечер в лесу», «Зимняя ночь» и другие), либо на животное («Лисья нора», «Настовики», «Беляк и куница» и другие). Таким образом, в цикл входят пейзажные зарисовки и своеобразные портретные зарисовки -

миниатюры о животных. Тематика последних приближается к охотничьим рассказам Соколова-Микитова, сочетая мотив азарта следопыта («Трудно охотнику летом выследить медведей») с частотной для этого периода эколо­гической проблематикой («Настоящие охотники берегут, не стреляют лосей.

Портрет персонажа писатель предпочитает воплощать не в описании внешних характеристик, но в акцентировании архетипических свойств, ин­формация о которых почерпнута из фольклора и путем личного наблюдения. Отсюда приложение «труженик-еж», определение белки как веселого и хло­потливого зверька, применение эпитета «хитрый» к лисице, лисовину; из ми­ниатюры в миниатюру переходит приложение «разбойница-рысь» и т. д. Закономерно, что по отношению к лесным животным применяется прием олицетворения, что роднит тексты с их фольклорными истоками. Белки пе­реодеваются к зиме, меняют «свои красные платьица на серые зимние шубы» (4; 123), у зайца-беляка «порточки побелели» (4; 122).

Обратимся к примеру из миниатюры «Лоси» и некоторым другим от­рывкам, которые учат читателя бережному отношению к природе, ее эстети­ческому восприятию. «Там, где люди не обижают лосей, доверчиво выходят они из лесу» (4; 120),- отмечает Соколов-Микитов преимущества тактичного отношения к животным. Дружеское отношение человека к перелетным пти­цам прививается в зарисовке «Журавли»: «До свиданья, до свиданья, журав­ли! До радостной встречи весною!» (4; 122). Соколов-Микитов так сформулировал свой дидактический посыл: «Никогда, никогда не должно быть праздным сердце — это самый тяжкий порок. Полнота сердца — лю­бовь, внимание к людям, к природе — первое условие жизни, право на жизнь».

Тот факт, что автор воспевает красоту объектов окружающей среды, закономерно влияет на читательское восприятие. Художественность текстов обеспечивается как традиционными приемами («на освещенной солнцем,

украшенной кружевным инеем березе»), так и авторскими метафорами и эпитетами («белыми шариками валится с ветвей снежная навись»). К образо­вательному аспекту следует отнести также расширение читательского поня­тийного аппарата. В зарисовке «Настовики» даются некоторые сведения об этимологии слова, вынесенного в заглавие. Действие происходит в середине весны, повествование ведется о выводке зайчат.

Отметим, что в рассказах для детей, где ожидаемо было бы привнесе­ние элементов вымысла, призванных заинтересовать юного читателя, Соко- лов-Микитов не отступает от позиций правды в изображении действительности. Эта мысль высказывается В. Смирновым в контексте ху­дожественного мастерства писателя в создании пейзажа вообще: «В пейзаже Соколова-Микитова, где писатель, казалось бы, волен в вымысле более чем где-либо, мы никогда не встретим вычурности, желания поразить необычно- стью»^[99].

Отдельно следует отметить попытку автора передать психологизм ге­роя, которым в рамках выбранного жанра становится дикий зверь. Традици­онное для русской культуры понятие о зайце как о трусливом животном отражено в зарисовке «Беляк» - рассматриваются истоки и механизм страха. Например, отдельно расписывается причина бояться определенных звуков, будь то голос совы или скрип: «Заскрипит дерево - кажется беляку, что идут злые волки» (4; 122). В зарисовке «Волки» читателю предлагается взгляд от лица хищника на красные охотничьи флажки, в которых волкам «чудится опасность» (4; 125).

Сравним с другими рассказами 1920-х гг. С зарисовкой «Волки» пере­секается сюжет рассказа «Найденов луг» о стае волков (впервые опублико­ванного под названием «Арсенькин луг» в 1924 г.). Это одно из программных

детских произведений Соколова-Микитова, неоднократно перепечатываемых в книгах для детей старшего возраста и периодических изданиях, оно вошло в большинство авторских сборников. Отличительной чертой рассказа являет­ся поставленная в центр повествования молодая волчица, характер и пережи­вания которой интересны автору не менее, чем если бы главным героем был человек. Писатель Н.П. Смирнов в заметках о творчестве Соколова- Микитова отметил высокую силу изобразительности и тончайший психоло­гизм рассказа, считая, что «по художественной значимости» он «должен быть признан одним из лучших рассказов Соколова-Микитова» (1; 313).

Основанием для подхода к миру животных с позиций психологизма яв­ляется то, что автор возводит животные инстинкты в ранг эмоций. Так, по­жилые волчихи долго отрицают лидерство молодой волчицы, однако иррациональный страх овладевает ими, когда они остаются одни, и становит­ся мотивом их действий. В другом случае «молодая волчица переживала то, что переживал каждый волк: страх, от которого сжималась и теснила на лбу и на спине кожа, и острое желание жить» (1; 313). Сцена охоты дублируется с частью «Лесных картинок», где автор пытается представить мысли и эмоции субъекта по ту сторону красных флажков. Волчица действует «притуло и осторожно», руководствуясь «звериным умом».

Боль и страх, художественно переданные рассказчиком в сцене охоты и ранения волчицы, призваны породить в читателе эмоциональный отклик. Для этого максимально раскрывается ее личность. Описана трагедия героини: оправившись, ей предстоит почувствовать одиночество и привыкать к жизни без стаи. В шести частях рассказа показана эволюция героини. Первая часть посвящена быту волчьей стаи, месту действия под названием Найденов луг, где «она родилась и росла», куда она вернется, как домой, потеряв всех.

Во второй части повествуется о детстве волчицы, ее игривом и актив­ном характере. Автор с любовью называет ее молодой проказницей. По мере взросления героини появляется свой путь, по которому за ней последует стая. Автор предпринимает попытку художественного осмысления волчьего воя:

«первый раз в жизни завыла жалобно и тонко», «в сердцах их. просыпались чувства злой тоски, голода и бесприютности», «невыразимо, по-волчьи тоск­ливо» (1; 311). Эти чувства имеют не только внутренние механизмы, но и специфическое воплощение. Аналогом жестов и мимики в портрете персо­нажа становятся кинестетические и тактильные образы: «прижав к затылку уши», «холодя на спинах шерсть» и т.п.

Третья часть показывает превращение ребенка во взрослого хищника через эпизод первой охоты. Изменения одновременно естесственны и необъ­яснимы, как то, «что начинало жить в ней, но чего она не могла осязать».

Однако впоследствии умение притворяться, терпение и другие положи­тельные качества не помогают против невиданного для животного обмана - хитрости человека, которого в стае «ненавидели и боялись». Четвертая часть рассказа посвящена подготовке к охоте, хорошо известной Соколову- Микитову - прикорму диких животных - которая в этот раз показана с пози­ций жертвы.

Кульминацией становится отчаянная попытка стаи выжить, описанная в пятой части. Поскольку это удается сделать только главной героине, сле­дующий этап ее эволюции - постепенное погружение в одиночество: «она долго ждала и искала.», «помалу привыкла к новой, одинокой жизни» (1; 314). Шестая часть рассказа и соответственно финальная ступень развития - материнство. Автор уделяет большое внимание этому этапу и новому быту волчицы, внимательной и строгой матери. Естественно воспринимаются и внешние изменения, коррелирующие с внутренним обновлением: «Волчица в эти дни изменилась: похудела и вытянулась, стала выше на ногах и стройнее, в глазах ее появилось новое: глаза потемнели, в них светилась звериная, же­стокая и отреченная, любовь» (1; 314).

Соколова-Микитова интересует не только внутренний мир дикого жи­вотного. Предметом изображения в рассказе «Фурсик» 1922 года становится

внутренний мир лошади, главная причина выбора этого героя в его близости к человеку, возможности показать психологию животного в отношениях с людьми. Центральный персонаж - деревенский меринок - имеет имя, в отли­чие от аналогичных рассказов Соколова-Микитова о дикой природе. Еще в экспозиции рассказа Фурсик максимально олицетворяется - это проявляется в характеристике «очень добрый», в подборе лексики при описании портрета персонажа. В частности, автор называет его морду лицом: «Лицо его, пожа­луй, было красиво» (1; 315). Безусловно отнесение Фурсика к положитель­ным персонажам - подчеркивается его мирный нрав, оптимизм и необыкновенное трудолюбие, присущие галерее положительных персонажей из народа в любом произведении Соколова-Микитова о деревенских мужи­ках. Другие лошади также наделяются своим характером (например, молодой и хвастливый Сокол).

Так же как дикой волчице из рассказа «Найденов луг», Фурсику прихо­дится испытывать одиночество. По мнению рассказчика, именно это развило в герое «способность наблюдательности и спокойную молчаливость» (1; 316). Эволюция характера Фурсика в том, что постепенно он теряет чувство страха, присущее всем лошадям. Вместе с тем довольно резко и «извне» он лишается способности любить.

Со сценой из рассказа «Найденов луг», в которой молодая волчица впервые воет, соотносится эпизод встречи в лесу. Тот факт, что Фурсик ста­новится свидетелем любовной игры между Солохой и незнакомым жереб­цом, определяет его дальнейшее стремление к уединению. В переломный момент («эта жестокая минута решила его судьбу») Фурсик впервые почув­ствовал «приступ тоски и в первый раз в жизни, не сдержав себя, поднял го­лову и заржал» (1; 317). Немаловажной деталью становится его «тонкий, смешной» голос.

Формой психологизма являются сны, которые видит Фурсик во время болезни. Воспаленное сознание возвращает его в детство и воскрешает образ матери. Традиционно этот образ «рифмуется» с картинами родной природы,

которые Соколов-Микитов также пытается воспринять через видение живот­ного: жеребенка привлекает след от колес на скошенном лугу, цветы за изго­родью и т.п. Все, что движет в эту пору Фурсиком - беззаботное любопытство, ограниченное лишь желанием не огорчать мать.

Светлый образ жеребенка, созданный автором, остается таким до самой гибели героя - «и час его совпал с весенним солнечным днем». Пережив вой­ну, переходя от одного хозяина к другому, Фурсик навсегда остался частью природы. Об этом говорит финальная сцена прощания с небом, высокой ли­пой и свистом скворцов.

В. Смирнов считает главной темой этих двух рассказов «мысль о живо­творном значении природы», которой проникнуты многие произведения Со- колова-Микитова. По мнению исследователя, сюжеты о жизни волчьей стаи или одиноком меринке позволяют открыть «психологически сложный, зага­дочный мир, художественно воссозданный самим писателем, не однажды наблюдавшим его»^[100].

На наш взгляд, в один ряд с перечисленными произведениями целесо­образно поставить рассказ «Бурый» (1928 г.), также входящий в цикл «На теплой земле». Уникальность композиции произведения в том, что частично сюжет раскрывается с точки зрения лося, а частично - глазами его антагони­ста лесника Архипа. Исключение составляет первая часть - экспозиция, по­священная лесу, и последняя, пятая часть, в которой наконец происходит столкновение двух сторон и победа человека над животным.

Дуализм лесного мира выражается в уравновешенном взаимовлиянии двух полюсов - одинокого лося и лесника Архипа, жившего в трудные по­слевоенные времена «как многие деревенские Архипы» (1; 322). Приведя ис­торию лосиного семейства вообще и Бурого в частности, рассказчик приводит и историю Архипа. Обязательным элементом является описание того, как Первая мировая война (и косвенно гражданская война - через пу­стую надежду, что хозяин поможет семье) повлияла на семью. По возвраще­

нии Архип стремится к устройству прежнего быта и испытывает голод и трудности. Что касается Бурого, как часть единой, нерушимой русской при­роды он минимально подвержен влиянию общественных изменений. Если изначально лосям грозило желание подгулявших помещиков поохотиться, теперь необходимо было беречься от желания голодного мужика прокормить семью.

Противостояние зверя и охотника не является по сути своей конфлик­том двух сторон, одна из которых выступает с позиции правоты. Произведе­ния Соколова-Микитова учат читателя тому, что в отношениях человека и природы нет сильной и слабой стороны, равно как и не должно быть выделе­но добро и зло. Эту мысль подтверждает В. Смирнов, обобщая проблему че­ловека и природы в творчестве писателя: «Человек и природа у Соколова- Микитова всегда в сложной взаимосвязи, они выступают как равные в живом мире»^[101].

Автор показывает равное положение, равные силы соперников: Бурый осторожничает и долго уходит от лесника, а Архип в свою очередь выслежи­вает лося, долго изучает его повадки и подбирается поближе. К охотничьему инстинкту и мотивации кормильца примешивается азарт, счастье единолич­ной победы над сильным соперником. Так, на вопросы мужиков охотник от­вечает, что «стрелял по рябцу и промахнулся». При этом автор приоткрывает внутренние переживания: «В лукавых, прищуренных глазах его бегали хит­ринки». Идея равенства человека и зверя определяла, по мнению В. Смирно­ва, «своеобразный настрой произведений Соколова-Микитова на протяжении шести десятков лет и в особенности в двадцатые годы»^[102], к которым относит­ся написание рассказа «Бурый».

Окончательные штрихи к портрету охотника в этом противостоянии Соколов-Микитов добавит в 1965 году, когда отредактирует рассказ для Со­брания сочинений в 4-х томах. В первой редакции превалирует удовольствие

от представившейся возможности наконец обхитрить соперника, когда Ар­хип «засмеялся беззвучно всем нутром» над телом убитого животного. Срав­ним с концовкой поздней редакции: «Архип постоял над ним... и, нетерпеливо раздевшись, деловито стал снимать с Бурого тяжелую, пахнув­шую лесом, хвоею и кровью, еще теплую шкуру». Этот финал М. Смирнов характеризует как «более точный, соответствующий образу лесника Архипа заключительный аккорд рассказа» (1; 507). Во-первых, подсвечен деловитый характер лесника и его активность в «трудный год». Во-вторых, показатель­но, что лось все еще имеет имя, даже при повествовании с позиции лесника. Это подчеркивает авторскую позицию уважительного, а не потребительского отношения к природе.

Обобщенный образ лося эволюционирует от сосунов-телят до большо­го вожака стаи - сильного животного, по меньшей мере, способного насмерть напугать человека. Стадный образ жизни наделяется автором удивительными чертами - лосям присуща взаимовыручка, как в эпизоде с нападающими вол­ками. Добиваясь усиления психологизма, автор уделяет внимание всему, чего боятся и не боятся животные, их образу жизни, предполагающему постоян­ное прислушивание к окружающему миру.

Вновь писателя привлекает мотив одиночества - Бурый остается в лесу один, после того как охотники убивают все стадо. Это влечет превалирую­щие над силой и смелостью двойную осторожность и чуткость, как основные качества персонажа. Так в определенных произведениях Соколовым- Микитовым были предприняты попытки подчеркнуть психологизм предста­вителей животного мира, высоко оцененные впоследствии критикой.

Отличное от рассказов для старшего школьного возраста, а также кни­ги «Кузовок» и цикла «Лесные картинки» тематико-типологическое деление наблюдается в цикле зарисовок «От весны до весны». Цикл редактировался с 1920-х по 1960-е годы и окончательно был зафиксирован в Собрании сочи­нений И.С. Соколова-Микитова в 4 томах 1965 - 1966 годов.

Структура цикла определена его главной идеей - показать с помощью пейзажных зарисовок и миниатюр о живой природе жизненный цикл приро­ды средней полосы России. Соответственно сезонам года цикл разделен на четыре раздела - «Весна красна», «Красное лето», «Золотая осень», «Зима вьюжная» - каждый из которых включает несколько зарисовок, разделенных отточиями. В отличие от цикла «Лесные картинки», здесь автор не стремится определить тему каждого отрывка в заголовке. Объяснить это можно более философским, более лирическим характером текстов. Каждый из них посвя­щен не эпизоду из жизни животного или лесного уголка, а фиксации опреде­ленного момента времени, рассмотренного с разных сторон.

В своем творческом методе Соколов-Микитов практически полностью сосредотачивается на созерцании, что отличает рассматриваемый цикл от по­вествовательных «Лесных картинок». Хронотоп произведения специфичен: при всей динамичности такого процесса как смена сезонов в целом, каждая конкретная миниатюра есть застывший момент времени, воспринимаемый рассказчиком через все органы чувств и транслируемый читателю без какого- либо вмешательства, оценки происходящего. Рассказчик не действует в этих текстах, а лишь предоставляет информацию, соответствующую его ощуще­ниям: «Слышно, как падают, мертвые, медленно листья» (3; 554); «Смоляно пахнут ели, и от множества запахов кружится голова» (3; 550); «Летит за во­ротник снежная легкая пыль» (3; 557) и т.д.

Лирический характер текстов обусловлен исключительной близостью к фольклорному наследию русской культуры. Обратим внимание на некоторые специфические признаки наследования народной традиции. Во-первых, Со- колов-Микитов вводит персонажей традиционных волшебных сказок: «Хо­дит Мороз: то в стену стукнет, то по воротам щелкнет» (3; 557). Во-вторых, присутствуют привычные детскому читателю образы из сказок о животных: Михайло Михайлович, Еж Ежович. В третьих, используются традиционные лиричные эпитеты и сравнения: «Звенят по ветру лиловые колокольчики» (3; 551), «Покуда глаз хватит - золотое поле, море золотое» (3; 553).

Дидактическая ценность детских произведений о природе берет свое начало в заинтересованности автора в теме взаимоотношений человека и природы. Биограф Соколова-Микитова В. Смирнов утверждает сильнейшее неравнодушие писателя к возможности транслировать сложившуюся точку зрения своему юному читателю. В подтверждение приводятся примеры об­щения писателя с издающими организациями. Особо отмечается отношение Соколова-Микитова к иллюстративному материалу. Одна из иллюстраций к циклу «От весны до весны», на взгляд писателя, противоречила его пред­ставлению о труде человека «как преобразователя и хозяина природы»^[103]. В приведенном письме Соколов-Микитов апеллирует к тому факту, что «поса­дить, вырастить и уберечь» дерево гораздо труднее, чем «спилить и свалить». Писатель требует заменить иллюстрацию, на которой изображены повален­ные бревна. Авторское определение основной цели книги в данном контексте звучит как «пробудить в ребенке любовь к природе ради страны, к умению беречь эту природу»^[104].

Отстоят от основного корпуса текстов Соколова-Микитова его литера­турные сказки, прежде всего потому, что это единственный жанр, вмещаю­щий в себя элементы вымысла, единственные не автобиографические произведения. Тем не менее, сказочное наследие тесно вплетено в творче­скую биографию писателя. В возрасте восемнадцати лет Соколов-Микитов впервые опубликовал свое произведение, это была сказка «Соль земли», вы­пущенная издательством «Аргус» в 1916 году. Публикация состоялась благо­даря рекомендации А.М. Ремизова, который выступил первым критиком начинающего писателя. Впоследствии сказка вошла в состав книги «Кузо­вок», то есть ее не постигла судьба ученических произведений, напротив, по настоящее время она доступна для детского чтения.

В 1916 году в сборнике «Пряник осиротевшим детям» также вышли сказки «Засупоня», «Гость долгий», «Пузо». В 1918 году вышла отдельная

книга «Засупоня», а 1920-е годы ознаменованы публикацией книги для детей «Кузовок», также в 1927 году свет увидели «Озорные сказки» в книге «Голь перекатная. Веселые народные сказки». Таким образом, несмотря на то, что сказками начальный период творчества Соколова-Микитова не ограничива­ется, 1910-1920-е годы можно назвать первым «сказочным» периодом в творческой биографии писателя.

Такой аспект истории литературной сказки как взаимодействие ее с фольклорной сказкой (генетически исходной для жанра), стремление опреде­лить степень авторства по отношению к этой основе, обнаруживая историче­ски сложившиеся и индивидуальные черты, сходства и различия, представляется в отечественном литературоведении относительно разрабо­танным. Полагаясь на исследования в этой области, в жанровом отношении относим сказки Соколова-Микитова скорее к литературным, чем авторским.

Тем не менее, Соколов-Микитов принадлежит к числу писателей, вы­шедших из народа, а соответственно, отстоит от ряда исследователей - соби­рателей фольклора. В контексте его творчества литературные сказки - это не просто записанные со слов представителей народа произведения, которые за­тем обрабатываются определенным писательским инструментарием, а фоль­клорные тексты, пропущенные через сознание человека, который одновременно является носителем, потребителем фольклорной традиции и писателем. Таким образом, инструментом обработки произведения в этом случае выступает само авторское сознание. Результатом такой обработки стали шестнадцать бытовых сказок, вошедших в цикл «Озорные сказки».

Цикл предваряет «Присловье» - краткое введение от автора, в котором обосновывается актуальность каждого случая трансляции народного насле­дия; автор относит себя к числу сказочников, по-своему пересказывающих знакомые сюжеты. Художественная ценность каждого варианта видится Со- колову-Микитову в персонификации восприятия: «Чем добрее, сердечнее сказ, тем и таланта и глубины больше. Таков непоколебимый закон художе­ственного творчества». Вторая тема, затрагиваемая здесь, - юмор в фолькло­

ре, народное понятие смеха, который значительно отличается от издевки, од­нако «иное меткое слово заклеймит худого человека на всю его жизнь» (4; 74).

Тематика вошедших в цикл произведений - простой быт представите­лей различных сословий - солдат, крестьян, купцов. Присутствует также блок антиклерикальных сказок - «Черепан», «Ремень да пряжечка», «Береза» и другие. Портреты и содержание персонажей типичны для народных сказок - поп традиционно представляется жадным до золота и полным, солдат про­являет смекалку, присутствует архетип дурака.

Авторское своеобразие проявляется во введении такого близкого Соко- лову-Микитову персонажа как матрос, причем максимально персонифициро­ванного. В сказке «Морока» он имеет полное имя - Кирей Кузнецов - и место службы - Балтийский экипаж. Примечательно, что топоним, искус­ственно вводимый автором в нетрадиционную среду, стилизуется под сказо­вую традицию: экипаж, в котором служит матрос, находится «в Кронштадт- городе» (4; 85). Антагонист главного героя также имеет должность и фами­лию - адмирал Апраскин, - что делает сказку уникальной.

Русская природа в ранних сказках остается фоном произведения, ее проявления органично вписаны в народный быт. Примером исключения из этого правила становится сцена из сказки «Тороча», в которой Иван расска­зывает барину небылицы. Построенное в результате коммуникации мифоло­гическое пространство включает традиционные для прозы Соколова- Микитова образы природы и связанные с ней: лес (поход «в лес по дрова», береза, дуб с дуплом и т.д.), море, облака в небе и прочее. На этом этапе творческий метод Соколова-Микитова не далеко отстоит от фольклорной традиции, он так говорит в присловье об этом блоке: «Я отобрал и пересказал их [сказки] по своей силе. Народная сказка была началом моего писательско­го пути» (4; 74).

Слово «тороча», обозначающее ремень, использовано в переносном, образном значении. В трактовке А. Гершаника и В. Сажина «Иван связывает

барина уговором и подлавливает его» (4; 416). Кроме этого употребляется ве­сомое количество региональных выражений и специфической народной лек­сики: место в церкви для певцов обозначено как «крылос»; деревянный молоток носит название «долбня-долбней», встречаются также названия народных праздников - «.Спиридона-поворота пришло», «под Егорья», По­кров.

Сказки, выступающие как самостоятельные произведения, такие как «Соль земли», «Засупоня», «Гость долгий», содержат более обширный пласт природной тематики. Написанная в 1910 году первая сказка «Соль земли» представляет собой отражение авторской философии природы и восходит к фольклорным и мифологическим сюжетам о сотворении мира. Основной сюжетообразующий элемент здесь - концепция дуализма, нашедшая впо­следствии отражение во всем творчестве Соколова-Микитова и особенно проявившаяся на раннем этапе. Лесное противопоставляется Водяному, Соль Земли составляют два ворона и т.д.

Второй «сказочный» период в творчестве Соколова-Микитова прихо­дится на 1950-1960-е годы. В это время публикуются такие сказки как «Небо пало», «Лечея-Плачея», «Волк и лиса», «Присяга» и др. - в сборнике «Лисьи увертки» 1956 года; а также «Храбрый баран», «Полкан и Медведь», «Заячьи слезы» и др. - в сборнике «Дружба зверей» 1959 года. Эти произведения по­зиционируются Детгизом как «русские народные сказки в пересказе И.С. Со- колова-Микитова». За рамки этого периода выходит лишь сказка «Листопадничек», впервые опубликованная в журнале «Чиж» в 1939 году и окончательной редакции подвергнутая в 1964 году в сборнике «От весны до весны», также выпущенном Детгизом. Также сказка «Солдат и купчиха» впервые увидела свет в Собрании сочинений в 4 томах 1965-1966 годов.

Этот период характеризуется новым взглядом на мир природы. По за­мечанию М. Смирнова, «писатель может самое обычное и непримечательное сделать вдруг зримым и интересным. Он приучает ребят внимательно вглядываться в окружающую жизнь, удивляться тому, что неожиданно от- 113

крывается их взору»^[105]. Концепция природы на этом этапе в особом взгляде на привычные предметы и образы окружающей среды, что выражается в жанре сказки о животных.

Сказка «Листопадничек» повествует о зайчонке, народное прозвище которого вынесено в заглавие. Авторское своеобразие проявляется в экспо­зиции сказки - Соколов-Микитов дает читателю информацию об этимологии термина: «Осенью, когда осыпался с деревьев золотой лист, родились у ста­рой Зайчихи на болоте три маленьких зайчонка. Называют охотники осенних зайчат листопадничками» (3; 562). В остальных случаях экспозиция отсут­ствует вообще, либо сводится к одному предложению, что придает оной в сказке «Листопадничек» практическое значение.

Пример развернутой экспозиции встречается еще раз только в сказке «Присяга», уникальной по своей тематике и системе персонажей. Своеобра­зие сказки заключается в том, что автор вводит в нее автобиографического персонажа: «В сосновом бору, за речкой Невестницей, жил-поживал охотник Иван Микитов. Всякого зверя умел подманить и подстеречь охотник Микитов. Только не удавалось ему взять лису Врачею-Плачею» (3; 573). Так основным конфликтом в произведении становится основанное на фактах биографии Соколова-Микитова описание противостояния охотника и дикого зверя, облаченное в фольклорную форму. Развитие сюжета воплощается в «приеме встреч» (по терминологии Ю.М. Соколова^[106]). Характерно, что охот­ник и лиса не встречаются лицом к лицу, а их взаимодействие происходит заочно - через встречи лисы с волком, волка с охотником.

Отражение того же конфликта находим в сказке «Заячьи слезы», осно­ванной на народном сюжете о захвате лисой заячьего домика. По традиции кумулятивных сказок зайцу поочередно помогают второстепенные герои - Полкан, баран, Петя-Петушок. Уникальность авторской концовки сказки за­

ключается в том, что последний «спаситель» апеллирует в своей песне к от­сутствующему в повествовании потенциальному противнику лисы:

«- Ку-ка-ре-ку-у!..

Солнышко встало.

Встает охотник Микитов,

Берет ружье,

Идет в лес

Добывать лису!

Ку-ка-ре-ку-у!» (3; 578).

Таким образом, автобиографический персонаж становится сквозным во всем блоке сказок. В остальных произведениях этого блока автор не отходит от народной традиции использования «приема встреч» и введения персона­жей. Кроме этих инструментов, развитие сюжета в основном реализовано в форме диалогической речи, что также максимально приближает авторские произведения к народным сказкам.

Так, мир природы в произведениях второго «сказочного» периода творчества Соколова-Микитова включает волшебные образы животных, Вза­имодействие персонажей из живой природы в целом происходит в русле фольклорной традиции, с вплетением отдельных авторских элементов. Это отличает концепцию природы этого периода от более ранних сказок, в кото­рых природа за некоторым исключением остается фоном произведения. Во всех видах текстов для детей содержится просветительский элемент - вводя новые слова, автор объясняет их этимологию. Темы и образы сказочных и реалистических произведений характеризуются взаимопроникновением, так как и сказки, и рассказы Соколова-Микитова восходят к фольклорной тради­ции.