Концепция природы в охотничьих рассказах И.С. Соколова- Микитова 1940-1970-х годов

По выражению самого И.С. Соколова-Микитова, любовь к природе и лирический склад души он заимствовал от своего отца - человека из народа, заядлого охотника (4; 131). Именно последним фактом был обусловлен ха­рактер знакомства и общения будущего писателя с родной землей.

В работе А. Горелова «Правдивое искусство» анализируется концепция природы Соколова-Микитова на примере автобиографических рассказов и других произведений. В отличие от других компаративных исследований, в которых в основном проводится аналогия Соколова-Микитова с В.В. Бианки, К.Г. Паустовским, М.М. Пришвиным, здесь предлагается противопоставле­ние с концепцией Ф.М. Достоевского, выраженной в виде «душевного само- обнажения героя»^[85]. Князь Мышкин в одном из эпизодов романа «Идиот» остро ощущает себя чужим для природы и мира вообще: «Ему вспомнилось теперь, как простирал он руки свои в эту светлую, бесконечную синеву и плакал. Мучило его то, что всему этому он совсем чужой. Что же это за пир, что ж это за всегдашний великий праздник, которому нет конца и к которому тянет его давно, всегда, с самого детства, и к которому он никак не может пристать»^[86].

А. Горелов сопоставляет монолог Мышкина с монологом рассказчика из произведения «На теплой земле»: «Помню, один бродил я в лесу среди па­

хучей листвы, пропускавшей золотые лучи летнего солнца. Счастье хлынуло мне в душу. Это был поток счастья, великой радости. Слезы душили меня. Я упал на землю и обнял ее, припал к ней грудью, лицом. Я поливал ее слезами, чувствовал ее запах - сырой, прохладный, давно знакомый мне материнский родной запах земли...» Первый случай характеризуется как трагическое ми­росозерцание, второй - как мажорное мироощущение, свойственное людям из народа.

На примере этого текста А.Н. Акимова трактует образ матери-земли как свидетельство того, что «политическое, социальное, наконец, духовное и мистериальное, чувство родственной к ней близости не угасло в русском че- ловеке»^[87]. В самом деле, мифологическое сознание человека прошлого отра­жается в текстах Соколова-Микитова через приметы народной культуры, фольклор, суеверия и т.п.

Обратимся к еще одному примеру - рассказу «Глушаки», написанному в конце 1920-х годов, но окончательной авторской редакции подверженному в 1948 году. Мотив природы-матери появляется уже на раннем этапе творче­ства и выражается приемом олицетворения: «В поле были места, где теплым дыханием дышала земля и охотников обдавало теплом, как из раскрывшейся пазухи». Олицетворению подвергается и образ весны: «Вернулась весна в апреле - хмельная, в зипунке нараспашку, прошлась по лугам...» (1; 364).

Исследователи отмечают закономерность такого явления как передача силы земли человеку через их соприкосновение^[88]. Герои рассказа - кочанов- ские охотники - настолько едины с природой, что лес, в который они вышли на охоту, «накрыл их просто и невидно, как свою родню». Портрет персона­жей подчеркивает их близость к природе: основными портретными характе­

ристиками охотников в рассказе «Глушаки» и в цикле «На речке Невестни- це» в целом становится дремучесть, лохматость, совпадающие с фольклор­ными образами лешего. В образе охотника Хотея проводится традиционная для творчества Соколова-Микитова параллель между человеком народным, простым и фольклорными персонажами: «Хотей сидел неподвижно, подо­брав ноги, и черными косившими лесовыми глазками неотрывно глядел в огонь» (1; 367).

Рассказ «На теплой земле» (1948 г.) из одноименного цикла целесооб­разно рассматривать как программный в рамках природной проблематики Соколова-Микитова, так как он содержит ретроспективу формирования представлений будущего писателя.

Характерной чертой охотничьих рассказов является сочетание тонкого отношения к живой природе и естественного отношения к смерти от охотни­чьего ружья того живого, чем рассказчик приглашает читателя любоваться. В творческом сознании автора эти противоречивые вещи не вступают в кон­фликт.

Обратимся к тексту рассказа «На теплой земле»: любознательность, стремление вобрать всю доступную информацию об окружающей природе через органы чувств является движущей силой для всех поступков героя, при этом отмечается, что страх смерти в его сознании еще не сформировался. Юный герой не воспринимает как нечто плохое вырубку леса, несмотря на то, что природные образы уже «ожили» в его видении: «Спокойно смотрел я на падавшие под топорами стволы кудрявых, веселых деревьев» (1; 223). И далее: «Отец рано стал брать меня на охоту. После выстрела с любопытством брал я в руки еще трепетавших, судорожно бившихся птиц. Детскому возрас­

ту несвойственны мысли о кратковременности и бренности нашей жизни» (1; 223).

Таким образом, в основе своеобразия охотничьей проблематики лежит факт раннего приобщения будущего писателя к этой деятельности, в резуль­тате чего два противоречивых мировоззрения развивались параллельно. Ха­рактерный сюжет - рассказ в рассказе, герои всегда повествуют - отражение автора и его отца.

Специфическое сочетание иллюстрируется необычным эпитетом при­менительно к чувству любви к природе: «Отец любил лес особенной, бодрой любовью охотника» (1; 224). Неслучайно в этом же абзаце любовь будущего писателя к отцу характеризуется как беззаветная и горячая. Весь блок охот­ничьих рассказов своей эстетикой проводит параллель между сыновьей лю­бовью и чувством причастности, горячей привязанности к природе.

С ранним приобщением к природе и охоте М. Смирнов связывает стиль охотничьих рассказов Соколова-Микитова: «Природа и охота не случайно занимают большое место в творчестве писателя. Еще мальчиком любил он бродить с ружьем по лесным угодьям Смоленщины, прислушиваться к таин­ственным шорохам леса, разбираться в запутанных следах лесных обитате­лей. Скупо, с присущим ему лаконизмом умеет он передать прелесть пробуждающегося весеннего леса, с доброй улыбкой бывалого следопыта рассказать о проделках хитрого зайчишки или повадках своей охотничьей собаки»^[89]. Ключевые характеристики стиля этого блока - миролюбивый тон человека с ружьем и лаконизм, емкость штриха.

Нельзя не отметить лирический характер повествования в текстах, взгляд рассказчика в которых направлен в прошлое. Характерно, что М. Смирнов именно рассказ «На теплой земле» называет «самым поэтичным по своей лирической наполненности»^[90]. Лиризм прозе придают эпитеты («налю­бовавшись золотистыми летними облаками, недвижно застывшими в небес­

ном океане» (1; 220), сравнения с уменьшительно-ласкательным значением («маленькая птичка серым легким комочком лежала в моей руке» (1; 225)) и метафоричные образы («белоголовым зайчонком видится ему маленький мальчик с выгоревшей на солнце открытой головою» (1; 219)). В последнем примере воплощается концепция единения с природой: не только олицетво­ряются образы леса, земли, весны, но и наоборот - свойства живой природы переносятся на человека; в данном случае - внешний облик зайчонка. Неод­нократно писатель сравнивает себя с перелетными птицами, которых также наиболее остро тянет путешествовать весной.

Сравнения зачастую имеют психологическую природу, что было отме­чено И.М. Сеченовым: «Все, что человек воспринимает органами чувств, и все, что является результатом его мыслительной деятельности (от целостных картин мира до отдельных признаков и свойств, отвлеченных от реалий, до расчлененных конкретных впечатлений), может соединяться в нашем созна­нии ассоциативно»^[91].

Единение с природой осознается самим автором как явление, парал­лельное одиночеству: «Когда рассказываю о жизни и судьбе мальчика с от­крытою светловолосою головою, образ этот сливается с представлением о моей родине и природе» (1; 224) и далее: «Одиночество научило меня слы­шать и видеть лучше других». Очевидно, в этом авторская трактовка движу­щей силы, отправной точки его литературного таланта. Одиночество становится неотъемлемой частью жизни даже дикого животного в тех рас­сказах, где в центре повествования волк («Найденов луг»), лошадь («Фур- сик»), лось («Бурый»). Это подтверждает тезис об автобиографической основе большинства текстов Соколова-Микитова.

Природа стала средством борьбы с одиночеством: «Люди, не порыва­ющие связь с природой, не могут почувствовать себя вполне одинокими» (1; 219). Аналогичную роль сравнениям отводил и А.А. Потебня, утверждая, что самый процесс познания есть процесс сравнения^[92]. Таким образом, с раннего детства и до поздних этапов своей писательской карьеры Соколов-Микитов тем больше познает природу, чем больше в его произведениях этих призна­ков слияния героя с животным и растительным миром.

Детские воспоминания рождают сюжеты, в очередной раз иллюстри­рующие параллель «семья - природа», и в результате появляется уникальные в жанрово-стилистическом отношении тексты - среди «былиц» Соколова- Микитова встречаем охотничий рассказ, написанной в сказовой манере. Главными героями безымянной зарисовки становятся дед и внук, вместе охо­тящиеся на зайца. Характерной особенностью стиля произведения становит­ся передача народной лексики («гонять зайцОв»), традиционные для сказок повторы («искал-искал, насилу нашел») и сюжет, близкий к русскому народ­ному анекдоту.

В русле описания явлений живой природы исследователями проводит­ся параллель между творчеством И.С.

Таким образом, специфика художественного метода охотничьих рас­сказов Соколова-Микитова видится в сочетании скрупулезности описания предмета на содержательном уровне и лиричности, любовного отношения к предмету на смысловом уровне. Эта же мысль воплощается в словах В. Рож­

дественского, который называет Соколова-Микитова «охотником особого рода». По словам исследователя, в писателе сочетается умелый, опытный следопыт и «поэт леса, которому ведома вся его тайная жизнь»^[93].

Кроме того, В. Рождественский провозглашает основным мотивом все­го творчества Соколова-Микитова «романтику странствий и мужественный характер изыскателей и следопытов» и отмечает актуальность этого мотива для того периода в русской литературе^[94]. Исследователь проводит параллель между открытием «нехоженых охотничьих троп» и человеческих судеб^[95]. Те­зис подтверждается замечанием В. Чернышева о том, что рассказы о родной природе из цикла «На родной земле» также следует относить к жанру путе­шествия в широком смысле. «Это путешествие человека в глубины своей па­мяти, сохранившей дорогие образы мира, среди которого он вырос и жил» (3; 583).

Тематика данного цикла в основном сводится к различным состояниям предмета описания и познания, то есть природы средней полосы. Отправные точки этих состояний выносятся в заглавия текстов: «Восход солнца», «Рус­ская зима», «Март в лесу» и т.д. Рассказ «Русский лес» (1968 г.) по сути представляет собой серию несвязанных друг с другом зарисовок, озаглавлен­ных по предмету: «Сосна», «Колокольчики», «Осина». Аналогично выстрое­ны рассказ «Звуки земли» (1967 г.), состоящий из главок «Жаворонок», «Скворцы», «Соловьи» и т.д. и рассказ «Звери в лесу» (1968 г.), включающий такие тексты как «Лоси», «Лисицы», «Барсуки». С помощью такой обстоя­тельной структуры автором передается некое упорядоченное знание о пред­мете изучения, тем не менее, стиль каждой из этих структурных единиц остается художественным.

Для данного блока характерна эмоциональность, выражающаяся не только через традиционные для прозы Соколова-Микитова эпитеты с поло­

жительной коннотацией («что-то праздничное, веселое есть в этом дереве, украшающем наши родные леса» (3; 383)), но и через эмоциональные вос­клицания: «А это чудесное деревце все в цвету!»; «Приглядитесь хорошенько как хороша, как красива осина!» и т.д.

Сенсорное пространство рассказов характеризуется многомерностью, которая обеспечивается сочетанием образов, пропущенных через все органы чувств человека: «Первые охотничьи вылазки научили меня хорошо видеть и слышать, бесшумно и скрытно ходить по лесу, подслушивать лесные звуки и голоса» (3; 357). Кроме традиционных приемов цветописи и светописи Соко- лов-Микитов использует широкий спектр образов-запахов, они образуют сложный компонент пейзажа: «Пахнет озоном, смолою, багульником».

Своеобразной чертой рассказов о лесе также становится звукопись, ко­торая присутствует на двух уровнях - сюжетном и фоновом. Первый случай иллюстрирует попытка передать пение птиц, о которых непосредственно ве­дется повествование. Главными героями рассказа «Звуки земли» становятся разные виды птиц, а звукоподражательные слова являются их «прямой ре­чью». «Этот таинственный голос точно выговаривает колдовские и недобрые кроткие слова: «- Худо тут! Худо тут! Худо тут!» (3; 419); как видим, звуко­подражание как инструмент поэтики творчески переосмыслено автором, в результате чего появляются метафоричные образы.

Также звуковой ряд ставится на первое место. Звуки становятся пред­метом изображения в зарисовке «Звуки весны» в рассказе «У светлых исто­ков». Пение птиц, журчание воды, треск ветвей показаны в динамике, ни один пример не случаен, в целом все эти фоновые процессы образуют связ­ный сюжет. Второй случай использования звуковых образов - вплетение их в пейзаж: «Кое-где на пригреве начинают зацветать, ковром разрастаются под­снежники-перелески. Пахнет смолистыми почками, корою деревьев. Поют дрозды. На вершине высокого дерева, весь в лучах восходящего солнца, вор­кует дикий голубь-витютень» (3; 375).

Необходимо особенно выделить тактильные, осязательные образы в своеобразии этого блока текстов. Их использование в традиционном испол­нении минимально и несравнимо со зрительными, звуковыми и даже обоня­тельными образами. Тем не менее, специфика повествования «от первого лица» предполагает погружение читателя в ситуацию, ввиду чего Соколо- вым-Микитовым естественным образом вплетаются элементы, указывающие на ощущения, положение в пространстве: «Опершись на лыжные палки, дол­го любуешься, как шустрые птички своими кривыми клювами теребят шиш­ки» (3; 366); и следом: «На лесных тропинках проваливается под ногами снег».

Так многомерное сенсорное пространство, включающее зрительные, слуховые, тактильные, обонятельные ощущения создает уникальный эффект присутствия. Применительно ко всем рассказам об охоте В. Рождественский говорит о полном погружении читателя в пространство, созданное автором: «А как впечатляюще поэтичны его рассказы об охоте: «На тяге», «Глушаки», «На глухарином току», «Первая охота»! Читаешь их — и кажется, будто вме­сте с автором стоишь на лесной опушке и напряженно следишь за стреми­тельным полетом вальдшнепа или в ранний предрассветный час прислушиваешься к загадочной и волнующей песне глухаря»^[96].

Перечисленные произведения входят в цикл «Из рассказов старого охотника», особенно отмеченный многими исследователями творчества пи­сателя и также по сути являющийся программным. Работа над циклом рас­сказов продолжалась с 1929 по 1973 год, количество рассказов и миниатюр росло по мере накопления опыта, который Соколов-Микитов счел необходи­мым передать. По прошествии нескольких десятилетий закономерно отмеча­ется некая эволюция взглядов писателя. В. Солоухин в статье «С любовью к живой природе» трактует ее так: «Из охотника. он превратился во внима­

тельного наблюдателя... потому, что проснулось в душе бережное, любов­ное, воистину сыновнее отношение к русской природе»^[97].

Таким образом, основная концепция охотничьих рассказов Соколова- Микитова одинаково относима к раннему творчеству и произведениям 1960 - 1970 годов. Относится это ко всему корпусу текстов, включая цикл «Из рас­сказов старого охотника», но не ограничиваясь им: в рассказе 1968 года «У светлых истоков» также прокламируется традиционная тема отношения при­роды и охотника «мать - сын»: «Только моряки, охотники - люди, тесно свя­занные с матерью-землею, знают радость торжественного солнечного восхода» (3; 362).

Тема охоты вписывается в так называемую «новую эстетику природы» (термин В. Смирнова). Новизна рассматриваемых произведений в том, что пассивное любование красотой природы сменяется разумным творческим подходом к ней - «с позиции ее охранителя и преобразователя»^[98].

2.3.