Повесть «Пиковая Дама» в произведениях Алданова

Заслуживает отдельного рассмотрения восприятие Алдановым «Пиковой Дамы» Пушкина.

В статье о русской классической литературе (1943 г.) он называет пушкинскую повесть «замечательным произведением по колориту, по мастерству

104

рассказа, по замыслу главного действующего лица» .

Лишь однажды повесть Пушкина заслужит резкую оценку алдановских героев: в позднем произведении - «Повести о смерти» - любимую у профессора Лейдена «Пиковую Даму» Тятенька назовет «пустой штукой» [2, с. 53], Гоголь для него куда серьезнее.

Пушкинская идея случайности из «Пиковой Дамы» - в основе алдановского философского трактата «Ульмская ночь».

В главе «Диалог о русских идеях» собеседник А. в основе своей системы выделяет три идеи, определяющие развитие истории: случай, «выборную аксиоматику», т. е. ценностный выбор личности, и идею «Красоты-Добра» (калокагатии). О первой и третьей идеях размышляли А.А. Чернышев, Т.Я. Орлова, О. Лагашина^[104] и др., о третьей - Е.А. Гаричева^[105].

По мнению Алданова, идее «Красоты-Добра» служила русская мысль в высших своих проявлениях.

В «Пиковой Даме» - «замечательном русском художественном создании» двух «великих русских художников», Пушкина и Чайковского, скрещиваются все «три идеи». Чайковскому, который «никак не был знатоком литературы», «безграмотное либретто “Пиковой дамы” показалось очень хорошим».

Несмотря на то, что композитор и его брат исказили литературный шедевр (перенесли действие оперы из XIX столетия в эпоху царствования Екатерины II, вставили романс, «в котором старая графиня вспоминает свою молодость, свою встречу с госпожой Помпадур», добавили действующие лица, присочинили «нелепый финал»), П.И. Чайковский «почувствовал “Пиковую даму” изумительно». Алданов-философ продолжает свои размышления в превосходной степени: в опере «Необыкновенная музыка не только верно передает смысл необыкновенной повести, но еще увеличивает ее глубину. Пушкин и Чайковский здесь навсегда слились». «По уверенности, сжатости и силе есть мало произведений в прозе, равных этой повести. Из ее сюжета легко можно было сделать длинный роман; Пушкин сделал короткий рассказ». А «две-три маленькие

погрешности» свидетельствуют лишь о том, что повесть была написана «сразу, быстро»; «у нас Пушкин положил начало всему, всем видам поэзии и прозы».

В «Пиковой Даме» возмездие настигло людей, «безбожно нарушавших заповедь “Красоты-Добра”: Германна и графиню. Но они могли бы быть и не наказаны. Случай, торжество Случая, тема трех карт, - настаивает А. - Случай помогает торжеству добра или, по крайней мере, каре, которую несет отрицание». Кроме того, по мнению Алданова, в Г ерманне «целиком дан» Раскольников, у него «та же» идея [5, кн. 6, с. 386-388; 393].

Как отмечает А.А. Чернышев, «тема случая в истории стала главной в творчестве Алданова, лейтмотивом его произведений.

Алданов темы старости, смерти, любви, случая, затронутые Пушкиным в «Пиковой Даме», считал самыми важными и главными в жизни человека, и эту мысль вложил в «Ульмской ночи» в уста персонажа А., выражающего авторское сознание. Тем самым, рассуждения Алданова о пушкинской повести становятся одним из объяснений того, почему в эмиграции вся русская классическая литература в ее лучших образцах была для него одной из главных ценностей.

Реминисценция из «Пиковой Дамы» присутствует в романе Алданова «Чертов мост» из тетралогии «Мыслитель» («Девятое Термидора», «Чертов мост», «Заговор», «Святая Елена, маленький остров», 1921-1927 гг.), воссоздающей крупные события истории России и Франции в период с 1793 по 1821 гг. (исключение - Отечественная война 1812 г.).

Алдановский авантюрист Юлий Штааль в одном из эпизодов «Чертова моста», на балу во дворце князя Безбородко, размышляет: «Все, все сделаю для богатства - фортуна придет, должна прийти» [4, т. 1, с. 466]. Среди дворцового великолепия, где «в необозримо громадном зале, под звуки мартиновского вальса, лившиеся откуда-то сверху, кружилось около двухсот пар», Штааль замечает фаворитку императора Павла I Анну Лопухину, танцующую с князем Уваровым -

«официальным другом» ее мачехи Екатерины. Увидев их пару и вспомнив, что Уваров «благодаря Лопухиной» в несколько месяцев сделал «сказочную карьеру», Штааль «вдруг» делает вывод: «“ я больше не могу так жить: как князю Александру Андреевичу, как всем им, мне нужны, необходимы, как воздух, необходимы дворец, прекрасные женщины, и почести, и власть, и больше всего богатство, одно способное дать мне все то, что мне нужно.».

С помощью специфического «вдруг» в механизм сюжета Алдановым вводится случай, непредсказуемое развитие дальнейших событий, а сам сюжет начинает строиться как приближение героя к заветной цели.

», «карьера» как результатов непредсказуемой игры обстоятельств, капризов Фортуны^[107]. Алданов обозначает новый поворот в теме, столь близкой ему самому.

Только на балу в Штаале совсем ясно определяется чувство, «медленно нараставшее в нем в течение последних лет», и он принимает важное решение: « на что угодно пойду, но буду, буду богат.». На этом балу происходит встреча Штааля с «развратной женщиной общества» Екатериной Лопухиной, которую он воспринимает как судьбоносный знак. Он видит в Лопухиной средство стремительного обогащения, давно вожделенного им: «Вот она, Фортуна», - мысленно радуется Штааль, уверенный, что через нее сможет добиться «чего угодно».

Бал у Алданова становится местом, где могут установиться отношения для достижения своекорыстных целей. Штааль - это и отражение в кривом зеркале пушкинского Германна, одержимого идеей приобретения богатства с помощью случая, и продолжение Алдановым одной из традиционных тем русской классической литературы.

Таким образом, отношение Марка Алданова к А.С. Пушкину отличают почтение и неизменное восхищение талантом классика. Редким критическим высказываниям Алданов всегда находит рациональное объяснение.

О некоторых особенностях восприятия Алдановым личности и творчества автора «Онегина» узнаем из публицистических статей и очерков 1920-1930 годов, в которых нередки упоминания имени поэта и довольно часто встречаются прямые и скрытые отсылки к его сочинениям.

Так, в очерке «Неизданные произведения Пушкина (В связи с конгрессом спиритов)» Алданов предлагает читательскому вниманию два небольших рассказа «из сибирской жизни» и политическое интервью, если верить словам писателя, продиктованные медиуму духом Пушкина. Записанные спиритом Шарлем Дорино и переведенные Алдановым с французского языка, эти уникальные тексты могут быть названы попыткой его подражания Пушкину.

Писатель проявляет повышенный интерес к роковой для русской литературы дуэли Пушкина с Дантесом: некоторые ее подробности становятся предметом его статей и очерков.

Брак Пушкина с Н. Гончаровой - еще один биографический факт из жизни классика, который приводится Алдановым в одном из исторических очерков. Примером из жизни автора «Медного всадника» он резонно продолжает рассуждения об эпохе Петра I («Молодые годы принцессы Матильды»).

Показательно, что мнение Алданова во многом совпадает с пушкинским, когда речь идет о пути развития русской литературы (при оценке книги мадам де Сталь «Десятилетнее изгнание» в очерке «Коринна в России»).

Очень важно отметить, как своеобразно в очерках из эпохи Французской революции Алданов отсылает к роману «Евгений Онегин». Сравнивая гувернера

Павла Строганова - якобинца Жильбера Ромма с созданным классиком образом «мосье Трике», Алданов показывает немаловажную роль, сыгранную французом- революционером в воспитании русского графа - одного из самых просвещенных и привлекательных людей александровского времени («Юность Павла Строганова»). Реминисценция из пушкинского романа в виде неточной цитаты о хмельных наслаждениях у Вери, сопряженная с описаниями по-гоголевски кулинарных изысков, приводится Алдановым, речь идет о лишениях первых лет революции в России начала XX века. Писатель-эмигрант использует пушкинское и гоголевское «слово» для неутешительного сравнения российской и иностранной действительности в сложный для государств исторический период («Такого голода Франция не знала» [5, кн.

В художественных произведениях Алданова упоминания имени Пушкина, параллели с его творческим наследием многочисленны и разнообразны. Тексты Алданова насыщены цитатами и реминисценциями из пушкинских произведений (особенно поэзии), аллюзиями на его сочинения, фактами из биографии поэта.

Отношение самого Алданова, как и его персонажей к Пушкину можно назвать недвусмысленно положительным: во многом они продолжают мысли самого Пушкина и его героев. Их единичные критические высказывания всегда мотивированы Алдановым, чтобы не было «снижения» Пушкина в глазах читателя.

Пушкин входит в круг чтения большинства алдановских персонажей, его биографию и сочинения знают и цитируют по памяти русские герои как в России, так и эмигранты. Гибель поэта, ситуации из его произведений, «примеряемые» героями Алданова, занимают особое место в их мировосприятии и становятся источником нравственного осмысления собственной жизни.

Обращение Алданова и его персонажей к поэту и его творчеству в трилогии «Ключ» - «Бегство» - «Пещера», в романе «Начало конца», созданном накануне Второй мировой войны, вполне закономерно и оправданно исторически: в трагически неустроенном XX веке наследие Пушкина, как и вся русская классическая литература, духовно поддерживая и укрепляя, помогают эмигранту сохранить личность.

Раскрытые Пушкиным в «Пиковой Даме» темы торжества Случая, любви, старости, смерти, Алданов считал самыми важными и главными в жизни человека, и эту мысль вложил в «Ульмской ночи» в уста философа А., выражающего авторское сознание. Когда на балу в романе «Чертов мост» вступают в действие законы авантюрного времени, топос бала начинает восприниматься в непосредственной связи с этой пушкинской повестью и с романом «Евгений Онегин»: по традиции русской классики, заложенной Пушкиным в романе, бал у Алданова становится предвестником фатальных перемен.

Тем самым, пушкинское наследие стало вдохновляющим импульсом для трактатов, очерков, статей, писем, исторических романов, повестей Алданова, получив в его рецепции особый смысл.

Мы убедились в том, что литературно-критические и творческие работы Бунина и Алданова дореволюционного и эмигрантского периодов неразрывно связаны с творчеством А.С. Пушкина.

Для Алданова имена классика и старшего друга стоят рядом. Если Бунина, по мнению Алданова, «будут читать пять тысяч лет», то его самого «все забудут через три недели» после смерти (кроме химических трудов). Пушкина же будут читать «вечно», и то «больше потому, что от него все началось». Примечательно, что свое признание он завершает сравнением художественных сочинений: «Такого рассказа, как “Петлистые уши” у Пушкина нет, - не повести же Белкина!..»^[108]. Мы видим, что, давая высокую оценку бунинскому дарованию, Алданов ставит его выше пушкинского таланта.

Алданов отнесет Пушкина и Бунина (вместе с особо почитаемым ими обоими А.П. Чеховым) к великим писателям, «служившим» «“добру и красоте”»^[109]. Позже он выделит эту идею как одну из определяющих развитие истории и русской культурной традиции в крупном философском трактате «Ульмская ночь» в главе «Диалог о русских идеях», ставшей своеобразным признанием в любви навсегда покинутой Алдановым России.

Отметим ряд особенностей, повлиявших на восприятие пушкинского наследия Буниным и Алдановым.

Для Бунина значение классика настолько огромно, что, по словам Ю.М. Лотмана, «не требует доказательств»^[110]. Известно, что он всю жизнь восхищался личностью Пушкина, в юности подражал ему в своем поэтическом творчестве до тех пор, пока не нашел (не без помощи Пушкина) свой способ воспринимать мир.

И Бунину, начавшему свой путь в литературе с поэзии, и Алданову, химику по образованию, автору исторической серии, состоящей из 16 романов и повестей, Пушкин был особенно интересен как поэт.

В романе «Жизнь Арсеньева» восхищение героя-писателя Пушкиным автобиографично, Алданов и его персонажи восторженно отзываются о поэте, начиная с первой повести «Святая Елена, маленький остров». Редким критическим высказываниям, встречающимся у Алданова и его персонажей, писатель будет стараться найти рациональное объяснение.

Когда в «Повести о смерти», созданной Алдановым на склоне лет, спустя несколько десятилетий после «Загадки Толстого», польский революционер Виер будет перекладывать ответственность за правительство на русский народ и осуждать Пушкина за стихотворение «Клеветникам России», профессор Лейден назовет его «случайной ошибкой гения» [2, с. 112]. В этой же повести Тятенька, почитавший Гоголя, и Тонышев в романе «Самоубийство» осуждают Пушкина за «сплошную историческую ошибку» - поэму «Полтава», что неудивительно для Алданова, относившегося к историческим фактам строго и педантично. Но, чтобы не снижать значения поэта в глазах читателя, он тут же заставляет своих героев сомневаться в сказанном.

Дуэль Пушкина с Дантесом - тема, к которой обращались и Бунин, и Алданов. Если Бунин не мог смириться с «дикой гибелью» поэта, испытывал искреннюю ненависть к его убийце, гневно отзывался о Дантесе в обществе, о чем свидетельствуют его дневниковые записи, статьи и выступления периода эмиграции разных лет, то суждения Алданова о роковой для русской литературы

дуэли более сдержаны. Он обращается к ее истории как в публицистических работах, так в и художественных произведениях 1920-1930-х годов.

Для Бунина гибель Пушкина - одно из самых драматических событий российской истории, нерасторжимо связанной для него и с именем Петра I, основателя «града Петрова». Оторванный от родины, размышляя о своей горькой писательской судьбе, Бунин взывает именно к ним - поэту и царю, позволяя себе продолжить строки из петербургской поэмы Пушкина «Медный всадник» в миниатюре 1937 года «Пушкинские торжества». В очерке, написанном в том же юбилейном году, Алданов, как и Бунин, вспоминает русскую историю, реформы Петра I и судьбу поэта, гордившегося своим дворянским происхождением, но не посчитавшего женитьбу на Наталье Гончаровой мезальянсом («Молодые годы принцессы Матильды»). Однако пример брака, столь трагически завершившегося для Пушкина, вероятно, приводится Алдановым в историческом очерке на уровне ассоциации: ведь в русской классической литературе поэт - такой же создатель образа Петербурга, как в истории первый всероссийский император - его строитель.

В очерке «Французская карьера Дантеса» Алданов совершает попытку объективно показать нравственное обличье убийцы русского поэта. Из архивных документов, изученных писателем, узнаем о степени влияния дуэли с Пушкиным на светскую и общественную репутацию французского барона. Важен вывод, к которому приходит Алданов в результате изысканий: писатель объясняет конфликт Дантеса с Пушкиным как противоречие между заурядным эгоистом, порожденным цивилизацией, и сильным духом человеком, созидающим и творящим культуру.

Как Бунин и Алданов в литературно-критических работах, так и их персонажи довольно часто цитируют пушкинские сочинения. В произведениях обоих писателей встречаются многократные отсылки к роману в стихах «Евгений Онегин», но у Алданова перекличек с ним значительно больше (это связано, в первую очередь, с большим, по сравнению с бунинским, корпусом текстов писателя). Цитаты из пушкинских текстов рассыпаны по их сочинениям как естественные, органичные, писатели нередко не указывают источники, отметим данную черту как характерную для Алданова (очерк «Зигетт в дни террора»,

повести «Святая Елена, маленький остров», «Десятая симфония», роман «Начало конца» и некоторые другие произведения).

Бунина, как и Пушкина, увлекал мир русской природы. Восприятие им пейзажной лирики классика носит автобиографичный характер. Неточно приводимая цитата из стихотворения Пушкина «Зимнее утро» становится значимым элементом в структуре повествования (рассказ «Грибок»). Разумеется, что пушкинская поэтическая традиция не могла быть поддержана «сугубым» прозаиком Алдановым, в описании пейзажей ему ближе гоголевское воодушевление.

Бунинские (в раннем рассказе «Новый год») и алдановские (в «Повести о смерти») героини соотносят себя с Татьяной Лариной. Но если в творчестве Бунина эта особенность автобиографична, то Алданов в повести объясняет проводимую сюжетную параллель с пушкинским романом в стихах тем, что описываемые события относятся к середине XIX века, когда «популярность “Евгения Онегина” все росла» [2, с. 61].

В сборнике «Темные аллеи» Бунин придает своим героиням черты характера пушкинской Татьяны («Натали», «Чистый понедельник»). Для показа полярных точек его проявления важны антитезы: от молчания до болтливости (как в «Чистом понедельнике»). Если у Бунина авторское понимание образа русской женщины продолжает традицию классической литературы, идущую от Пушкина, воплощая в себе дух времени, то Алданова привлекает другой женский тип, исторический: такой, как пользовавшаяся самой незавидной репутацией княгиня Екатерина Лопухина (роман «Чертов мост» из тетралогии «Мыслитель»). В романе пушкинская основа видна в строении сюжета, в раскрытии тем.

В «Чертовом мосте», как и в созданном спустя десятилетие после тетралогии Алданова сборнике Бунина «Темные аллеи», приобретает развитие еще одна традиция русской классики. Писатели вводят в повествование топос бала как предвестника фатальных перемен, тем самым отсылая к ключевой сцене бала в «Евгении Онегине» и раскрывая грани взаимоотношений в светском обществе.

У Бунина эта параллель особенно явно прослеживается в рассказе «Натали». Вслед за Пушкиным в «Евгении Онегине», в бунинском рассказе сцена бала как часть городской жизни используется, с одной стороны, в качестве

противопоставления размеренной, неспешной жизни дворянских усадеб, где проходит основная часть жизни героев, а с другой, выступает предтечей трагических событий в финале.

Кроме того, в «Темных аллеях» неизменно присутствие мотива рока, предопределения, сравнимый с пушкинским в «Пиковой Даме» и алдановским в «Чертовом мосте»: грандиозное «вдруг» (элемент авантюрного времени) позволяет изменить ход событий и придать им иное значение. У Бунина в сборнике понимание предназначения случая всецело определено мировосприятием писателя, оказавшегося в очень трудных обстоятельствах жизни. Поэтому, на наш взгляд, необходимо учитывать исторический и биографический контексты создания «Темных аллей» (создание рассказов о любви большей частью пришлось на время небывалого духовного кризиса писателя и Вторую мировую войну).

Подобно другим писателям-эмигрантам «первой волны», и Бунин, и Алданов выводят одними из главных действующих лиц своих сочинений литераторов. Герои-художники (Алексей Арсеньев в «Жизни Арсеньева», Надежда Ивановна в «Начале конца») сопоставляют свои взгляды с пушкинскими представлениями о значении искусства и роли творца.

Если Пушкин входит в круг обязательного чтения русских персонажей Бунина, то русские в произведениях его младшего современника не ограничиваются знакомством с творчеством классика: они обращаются не только к ситуациям из пушкинских сочинений, но и к фактам биографии поэта (трилогия «Ключ» - «Бегство» - «Пещера», трактат «Ульмская ночь»).

Таким образом, Бунин и Алданов перенимают в пушкинском творчестве созвучные собственному мировосприятию лейтмотивы и образы, продолжая его традиции. То, что чаще всего имена Пушкина и его персонажей, цитаты из его произведений приводятся ими спонтанно (в беседах на литературную тему) или ассоциативно, объясняется мироощущением писателей-эмигрантов - чувством невозвратимой утраты Родины и ее культурных ценностей. Для Бунина и Алданова пушкинское «слово» наполняет бытие духовным смыслом.