Пушкин в творчестве Алданова

Как и сам Алданов в статьях и очерках, в его художественном творчестве Пушкиным восхищаются многие из его персонажей.

Так, например, для Мамонтова в романе «Истоки» (1943-1950 гг.) Пушкин был «больше чем гений», «сверхчеловеческим явлением и по уму, и по живости, и по простоте» [4, т.

Только в «Повести о смерти» (1952 г.) из истории середины XIX века для Тятеньки, «порядочного и очень доброго» торговца книгами (а значит, человека, имеющего хотя бы малейшее представление о литературе) Пушкин, как и Бальзак, «первый сорт из второго сорта». Но этому есть обоснование - для Тятеньки «настоящим гением» [2, с. 44; 53] был Гоголь.

В художественных произведениях писателя многочисленные упоминания Пушкина и его героев отличает ряд особенностей.

В.

Другой пример - в сцене из философской повести «Десятая симфония» (1931 г.). На приеме у художника Изабе в Париже в 60-х годах XIX века особенно выдается элегантностью и весельем молодой сенатор («как сообщали газеты, самый молодой из всех сенаторов»), француз, который носил «иностранную фамилию». Изабе вспоминает, «что у сенатора была много лет тому назад неприятная история в России, где он кого-то убил на дуэли» [5, кн. 4, с. 516; 520]. Алданов не говорит, что этот «кто-то» - Пушкин и что этот весело болтающий о России сенатор с иностранной фамилией Геккерен - Дантес, убийца русского поэта.

Почти все русские персонажи алдановских произведений знакомы с творчеством и биографией Пушкина, и постоянно, как и сам писатель, находя у классика слово или ситуацию, близкие их собственному мировосприятию, как-то проявляют отношение к ним.

Так, в беседе о русской цивилизации и русской интеллигенции шеф политической полиции Федосьев из трилогии «Ключ» - «Бегство» - «Пещера» с иронией замечает, что в России большинство великих людей «обожали духовные маскарады» и иллюстрирует свою аксиому выражением из седьмой главы «Онегина»: «Москвичей в Гарольдовом плаще в нашей истории не перечесть»

[4, т.

В «Ульмской ночи» один из участников диалога, вспоминая о русских народных восстаниях, приводит надоевшие ему, но правдивые «вечно цитируемые» слова Пушкина из «Капитанской дочки»: «“Русский бунт, бессмысленный и беспощадный”» [5, кн. 6, с. 341].

Показательно поведение русского эмигранта в романе «Начало конца» (1936­1946 гг.): в парижском магазине командарм Тамарин «украдкой» покупает шеститомное эмигрантское издание Пушкина и возмущается: «Эк, однако, скверно издали!». «С удовлетворением» командарм перечитывает и то, чем в душе не слишком восторгался, вспоминая, как впервые прочел Пушкина «полвека тому назад» [5, кн. 4, с. 129]. В романе, создававшемся в эмиграции накануне Второй мировой войны, подобная положительная перемена в восприятии классика выглядит символично.

Герои-театралы в произведениях Алданова предпочитают слушать оперы, в основу которых положены пушкинские произведения: Люда из «Самоубийства» очень любит «сочетание» Пушкина и Чайковского, ее любимая опера - «Евгений Онегин», Рейхеля в том же романе приглашают на «Бориса Годунова» с Шаляпиным; ту же оперу слушают Нещеретов и Муся Кременецкая в «Ключе».

Пушкин необходим алдановской героине Надежде Ивановне - начинающей советской писательнице, мечтающей о литературной славе.

осенью» («Начало конца») [5, кн. 4, с. 251]. Конечно, ирония Алданова показывает непомерность притязаний девушки.

В «Повести о смерти» Алданов проводит сюжетную параллель с пушкинским романом в стихах «Евгений Онегин». Ольга Ивановна и Лилия, жена и дочь профессора Лейдена, отправляются в Петербург «людей посмотреть и особенно себя показать», при этом цель поездки, связанной с шестнадцатилетием Лилии, «тщательно и тщетно» скрывалась от нее. Алданов отсылает к Пушкину: во время сборов друг семьи книготорговец Тятенька и Ольга Ивановна «шутливо» вспоминали поездку Лариных в Москву. Однако, в отличие от пушкинских героинь, Лейдены цели своей не достигли: «приятельницы-княжны, у которой можно было бы остановиться, у них не было», в «свет» они не попали, главным развлечением было «заказывать туалеты» [2, с. 61-62]. Их «неудачу» вряд ли можно назвать случайной: для Лилии, предпочитавшей Пушкину Лермонтова, исход путешествия был предопределен заранее. Тем самым, соотнесение с пушкинской героиней помогает Алданову и глубже раскрыть женский образ, и сделать его «литературным».

Одна из художественных особенностей Алданова - цитирование произведений Пушкина без указания на источник. В «Начале конца» командарм Тамарин в предчувствии близкой смерти «с сильным, ему самому непонятным волнением» дважды читает «провидческие строки»^[100] из стихотворения «Родриг», не зная, из какого пушкинского текста цитата: «Он сказал мне: “Будь покоен, - Скоро, скоро удостоен - Будешь Царствия Небес, - Скоро странствию земному - Твоему придет конец. - Уж готовит ангел смерти - Для тебя святой венец.”» [5, кн. 4, с. 129-130, 361]. Примечательно, что положительный персонаж в жизненно важный для себя момент оказывается под пленительным влиянием пушкинского «слова».

Очевидно, что Алданов и его персонажи ставят Пушкина выше всех поэтов.

Так, по мнению героев «Самоубийства» Тонышева и Нины, его будущей жены, лучше всего у Пушкина «последняя песня» «Евгения Онегина» и «Капитанская дочка». Дипломат Тонышев считает нужным уточнить: «Но “Капитанскую дочку” я особенно люблю до Пугачевского бунта. Конечно, это, если хотите, примитив: “Слышь ты, Василиса Егоровна”... “Ты, дядюшка, вор и самозванец”... Но какой изумительный, какой новый в русской литературе примитив!» Нина возражает ему: «Да ведь примитивы итальянской живописи - гениальные шедевры». Тонышев снова деликатно отвечает: «Разумеется. И “Капитанская дочка” тоже шедевр». И добавляет: «Но, начиная с бунта, в ней появляется авантюрный роман, вдобавок чуть слащавый и приспособленный к цензурным требованьям...» [4, т. 6, с. 154-155]. Откровенность персонажей Алданова в его последнем романе не может быть названа случайной: предчувствовавший вероятную смерть, писатель, видимо, не скрывал своих истинных предпочтений, замалчиваемых в прежние годы.

101

Алданов считал, что в историческом повествовании не может быть 102

«мелочей» , даже в частностях, и не «прощал» даже высоко почитаемому им Пушкину. Так, в «Повести о смерти» Тятенька осуждает автора «Полтавы», описавшего, как «сошла с ума Мария Кочубей»: «Пушкин очень привирал». Он уверенно заявляет, что «никакой Марии никогда и не было, дочь Кочубея звали Матреной и, главное, она и не думала сходить с ума из-за Мазепы, а преспокойно вышла потом замуж за полковника Чуйкевича, я еще его родных знал.» [2, с. 354].

Тонышев в «Самоубийстве», предпочитающий «нашего Пушкина» всем поэтам, в унисон Тятеньке называет его «Полтаву» «сплошной исторической ошибкой»: «Даже в деталях, в божественном описании украинской ночи: “Чуть трепещут - сребристых тополей листы”. При Петре никаких тополей на Украине не было, их развел много позднее Щенсный Потоцкий, это вызвало сенсацию. А Мария чего стоит! А Мазепа! А скачущий с доносом влюбленный в Марию казак! Стихи очень звонкие, но...». И он декламирует по памяти строки о гонце «Кто при звездах и при луне...» с таким комментарием: «Вполне возможно, что донос был зашит в шапку, но эта шапка скорее была ермолкой: Кочубей послал донесение Петру через какого-то еврея. Едва ли он носил с собой “булат” и едва ли был уж так влюблен в Кочубееву Матрену, которая кстати перетаскала у Мазепы немало “злата”. ^[101]

- Так ли это? Может, гонцов было несколько? Я историю знаю плохо» [4, т. 6, с. 299-300], - замечает его собеседница Татьяна Михайловна Ласточкина. По- видимому, и «осторожный»^[102][103] Алданов здесь не уверен. Даже в том, как деликатно писатель критикует любимого поэта, предпочитая выразить собственные сомнения устами вымышленной героини, сказывается его неизбывное восхищение Пушкиным.

2.3.