Пушкин в критических работах Алданова

В отличие от работ, уже сконцентрированных на изучении пушкинского наследия в творчестве И.А. Бунина, специальных исследований, посвященных выявлению значения А.С. Пушкина в прозе писателя-эмигранта «первой волны» М.А.

Первые упоминания о Пушкине встречаются в дебютном критическом исследовании Алданова «Толстой и Роллан» (т. 1, Пг., 1915 г.; рукопись 2-го тома пропала в 1918 г.), в более поздней редакции 1923 года переизданном без раздела о Роллане и озаглавленном автором «Загадка Толстого». Алданов сравнивает Пушкина и других классиков со своим «кумиром» - Львом Толстым, но это соотношение - не в пользу Александра Сергеевича. В отличие от Толстого, художника, которому среди «великих людей русской литературы, быть может, первому нечего замалчивать и нечего скрывать», поэт « писал шефу жандармов Бенкендорфу письма, которые нельзя читать без чувства унижения и боли. Он мог написать “Стансы”, когда кости повешенных декабристов еще не истлели в могиле Он брал денежные подарки от правительства Николая I

пел гимны, которым, впрочем, даже не старался придать хотя бы художественное достоинство. Так ли писал Пушкин, когда писал для вечности?» [1, с. 107].

Пушкин не вошел в предлагаемую Алдановым «табель о рангах» русских писателей XIX века: он и Лермонтов - «великие поэты», «сколь ни совершенны и ни удивительны их прозаические произведения» [5, кн. 6, с. 478]. Писатель сожалеет о том, что «главное и бессмертное в Пушкине - его стихи - никому, кроме русских, не доступно»^[84]. Оценить поэзию Пушкина и Лермонтова в переводе невозможно.

Как отмечает В. Сечкарев, о двойственности алдановского отношения к гению Пушкина речи быть не может^[85]. В статье о русской классической литературе «Сто лет русской художественной прозы» Алданов называет Пушкина «одним из наиболее жизнерадостных людей, когда-либо посетивших землю»^[86].

О непосредственном отношении к Пушкину и его наследию можно узнать из публицистических статей и очерков Алданова: «Неизданные произведения Пушкина (В связи с конгрессом спиритов)» («Дни», Берлин, 1925, № 807); «Пушкин на итальянской сцене» («День русской культуры», Париж, 1926); «О “Памятнике”» («Пушкин», Париж, 1937); и других^[87].

В очерке «Неизданные произведения Пушкина (В связи с конгрессом спиритов)» Алданов «рад» предложить читателям (и это «не должно особенно удивлять») такую «редкость», как «никому не известные» произведения Пушкина (событие времен окончания в Париже всемирного съезда спиритов). Речь идет о двух небольших рассказах на французском языке. Особенность их в том, что они не написаны Пушкиным, а «продиктованы совсем недавно его духом медиуму и со слов этого медиума точно воспроизведены спиритом Шарлем Дорино», на книгу которого автор натолкнулся «случайно» [5, кн. 2, с. 30-32]. В книге содержится несколько рассказов, записанных со слов медиума, среди авторов - Золя, Мопассан, Ренан, Бальзак, Теофиль Готье, из «иностранцев» только Диккенс и Пушкин.

Рассказы Пушкина называются «Adieu» и «L’histoire» («Прощание» и «Русская история»).

Действие первого происходит в Сибири между деревней Мокоткин и городом Иркутском, в бедной крестьянской isba. Есть и «l’icone», и «le kvass», и «le chtchi, la soupe aux chox si appetissante» («Щи, такой аппетитный суп из капусты»). Есть и пейзаж: Иркутск совсем близко, так что из избы ясно виден «“силуэт мечети татарских жителей”». Герой пушкинского рассказа - «бедный, забитый крестьянин» Арсантье Владимиров, «жертва самодержавного режима». Царь объявил войну и назначил рекрутский набор.

Более того, кроме двух художественных произведений, Пушкин дал Шарлю Дорино еще и политическое интервью. Он «горько жаловался на бесхарактерность русского народа с его неизменным “Nitchevo”, выбранил помещиков, царя и духовенство, изругал даже секту русских нигилистов и германскую социал- демократию», а в заключение высказал «горячие симпатии» спиритизму. Наличие «степп» и «тши» не оставляют у Алданова сомнений в том, что рассказ диктовал именно Пушкин (автор-обманщик, вероятно, «навел бы справку, - когда жил Пушкин», но счел это излишним: «сойдет и с железной дорогой») [5, кн. 2, с. 33]. Сведений, подтверждающих или опровергающих авторство Пушкина, кроме слов самого Алданова, нами обнаружено не было. Можно предположить, что «неизданные» классиком рассказы и интервью, предлагаемые читателю в переводе с французского языка, - единственная в своем роде попытка подражания Алданова Пушкину.

В своем творчестве Алданов неоднократно обращается к истории дуэли Пушкина с Дантесом. Впервые он говорит о ней в статье «Пушкин на итальянской

сцене» и, чтобы продемонстрировать уровень знаний о поэте на Западе - по крайней мере, уровень 1920-х годов^[88], - выбирает форму анекдота. В день чествования памяти Пушкина Алданов обращает внимание читателей на итальянскую драму «Пушкин» поэта Пьетро Косса из миланской серии избранных драматических произведений «Florilegio Dramatico».

Алданов называет драму «забавным симптомом славы Пушкина»: рассказанный анекдот в известной степени характеризует уровень знаний о русском поэте на Западе (по крайней мере, уровень 1920-х гг.)^[90]. Любое несоответствие истине: искажение биографических фактов (история дуэли), фамилий и имен («Гангерова» вместо «Гончарова», «Ирена» вместо «Арина» и других) и т. д. не могло оставить равнодушным Алданова, стремившегося во всем, что касается истории, строго следовать документам.

О «страшном письме», написанном Пушкиным барону Геккерену накануне поединка, Алданову напомнило в литературном отношении историческое письмо Эмиля Золя к президенту Французской республики под названием « J'accuse» («Я обвиняю») - «едва ли не лучшее произведение Золя» по силе и энергии стиля (очерк «Пикар», 1934 г.). Для того, чтобы политический деятель мог написать подобное послание, убежден Алданов, ему необходимо было бы обладать способностями Пушкина и Золя - сочетанием «бешеного темперамента с большой властью над словом» [5, кн. 2, с. 358]. Таким образом, биографический факт из жизни Пушкина, не раз приводимый Алдановым в публицистике и художественном творчестве, «пригодился» ему при сопоставлении силы таланта

русского поэта и французского писателя. Он дает высокую оценку уникальному по силе воздействия пушкинскому «слову».

В документально-историческом очерке «Французская карьера Дантеса» (1937 г.), написанном на основе проделанных самостоятельно разысканий по разным источникам, в том числе по французским газетам середины XIX века, Алданов пытается восстановить истинный образ Дантеса, стараясь при этом оставаться непредвзятым.

93 утратим юность нашу - вместе с жизнью дорогой» .

В очерке «Молодые годы принцессы Матильды» (1937 г.) Алданов, рассуждая о том, какие возможности «выйти в люди» появились в России при Петре I, в год столетия со дня смерти Пушкина вспоминает о поэте, гордившемся «своим 600-летним дворянством». Но Пушкин «едва ли очень думал», что

совершает «“мезальянс”», женясь на правнучке «калужского мещанина Гончарова, занимавшегося мелочной торговлей» [5, кн. 2, с. 286]. Еще один факт из биографии Пушкина приводится Алдановым в историческом очерке, скорее всего, ассоциативно: ведь поэт является таким же создателем образа Петербурга, как и первый всероссийский император - его строителем.

Нередко Алданов в статьях и очерках цитирует произведения Пушкина, не уточняя, откуда взята цитата.

Так, например, из переписки Алданова с В.Н. Муромцевой-Буниной узнаем, что однажды из-за отсутствия указания на источник цитирования журналист П. Пильский в рижской газете «Сегодня» в своем отзыве на книгу статей сделал писателю замечание и оказался не прав: «...Отзыв любезный, кончается же словами: “И на солнце бывают пятна. Это пятнышки”. Пятно в том, что у меня в статье о госпоже Сталь есть выражение “Дамы чинились”, а это может показаться производным от слова “починка”! - Это меня позабавило: Пильский не заметил, что тут у меня не мои слова, а цитата с четвертой страницы Пушкинского “Рославлева”!!! Очень горжусь тем, что пятно на моем солнце оказалось принадлежащим Пушкину...» (письмо от 12 сентября 1934 г.)^[93]. Даже

проницательный, авторитетный критик не смог «узнать» пушкинское «слово» в тексте Алданова, чем тот был очень горд.

В «Рославлеве» Пушкин написал об отношении русского общества к французской писательнице мадам де Сталь, весной 1812 года бежавшей в Россию. Алданов посвящает ей очерк «Коринна в России» (1933-1934 гг.), где он не просто рассказывает историю путешествия мадам по России, цитируя Пушкина, но и уточняет некоторые детали ее поездки и впечатлений. Высокая оценка Алдановым книги мадам де Сталь «Десятилетнее изгнание», в которой она предвидела путь развития русской литературы, во многом совпадает с пушкинской.

В очерке из эпохи XVIII века «Юность Павла Строганова» (1935 г.) появляются ассоциации с романом в стихах «Евгений Онегин». Если у Пушкина воспитанием Онегина занимался «француз убогой», «шутя» учивший мальчика, то в очерке Алданова граф Александр Сергеевич Строганов всецело предоставляет воспитание своего сына Павла серьезному гувернеру Жильберу Ромму. По

замечанию Ю.М. Лотмана, француз-гувернер был характерной фигурой домашнего воспитания в XIX веке, но, как и француз-учитель, редко серьезно относился к своим обязанностям. Известный математик, якобинец Ромм в роли воспитателя П.А. Строганова был «редкостью»^[94][95]. Алданов обращает внимание читателя на то, что в доме Строгановых француз «был никак не на роли мосье Трике» и воспитывал мальчика «в духе Руссо, руководствуясь принципами “Эмиля”», воплощая идеи Руссо в обстановке екатерининского Петербурга [5, кн. 2, с. 13]. Алданов показывает знание истории создания романа: в Кишиневе, где была начата работа над текстом, Пушкин пережил увлечение Руссо и заново перечел его

96

основные произведения . В историческом сочинении сравнение реально существовавшего лица с пушкинским Трике необходимо Алданову, чтобы подчеркнуть значимость роли, сыгранной французом в воспитании российского государственного деятеля.

В очерке о днях Французской революции «Зигетт в дни террора» (1939 г.) Алданов вспоминает ресторатора Гарма и его зятя Вери, «имя которого встречается у Пушкина», и по памяти приводит, не называя источник, цитату из шестой главы «Евгения Онегина»: «“Чтобы^[96] каждым утром у Вери - В долг осушать бутылки три.”» [5, кн. 2, с. 221]. Сознание того, что гастрономическое изобилие в ресторанном и домашнем питании (у одного гастронома «еще в начале революции подавалось к обеду шестьдесят блюд»), доступно во Франции в дни террора не только «людям богатым», но и «средней буржуазии», вызывает горькое восклицание Алданова: «Нет, у нас был голод похуже!» (он говорит о голоде первых лет российской революции). В историческом очерке, написанном накануне войны, примеры из русской классики призваны напомнить о возможных для простого человека трагических последствиях творящегося в современном мире хаоса.

2.2.