Типологические черты романа-семейной хроники

Одной из тенденций, способствовавших появлению романов-семейных хроник, стало убыстрение темпов исторического развития XIX-XX вв. и активное внедрение общественных событий в качестве причинно­следственных составляющих жизни простых людей.

первых строк история входит в них как главная действующая сила»^[494](выделено мною. - Е.Н.).

В рамках темы нашего исследования необходимо обратиться к жанровым особенностям романа-пенталогии Всеволода Соловьева, среди которых существенное место занимают художественное время и пространство - важнейшие категории романной поэтики. Разумеется, что личность немыслима вне контактов с обществом. Поэтому при определении личности и ее места в романе надо иметь в виду характер ее взаимоотношений с обществом. Прояснить такое соотношение нам позволяет понятие романной ситуации, составляющей базовую основу романа как жанра.

Романная ситуация, согласно А.Я. Эсалнек, представляет собою взаимоотношение «личности, среды и микросреды, где личностью является герой, обладающий более-менее значимым внутренним миром»^[495]; микросредой - совокупность главных героев; «средой же - совокупность таких героев, с которыми соприкасаются герои романного типа и которые, как правило, далеки и чужды им.

Таким образом, специфика романной ситуации и особенно такой ее значимой части, как микросреда, по наблюдениям неоднократно

высказанным А.Я. Эсалнек, являются определяющими для жанровой специфики разновидностей романов.

В литературе обычно «тематическое ядро повествовательного. произведения героецентрично, поскольку строится на образе героя, иногда отдельного человека, иногда нескольких людей, судьбы, характеры и эмоциональные переживания которых лежат в основе канвы сюжета. То, что эти люди могут быть связаны между собой родственными узами, является хотя и важным, но лишь одним из составных элементов характеристики героев»^[497].

Персонаж может обзавестись своей семьей, поддерживать ее существование, охранять семейный очаг от недоброжелателей, однако центром повествования остается герой, а не его близкие родственники. «Даже в таком жанре, как семейный роман, семья служит скорее фоном, на котором ведется повествование о жизни и судьбе отдельных персонажей. Но нет правил без исключений, и тем более интересны произведения, в которых сама семья как единое, целостное явление становится темой художественного осмысления. Происходит это тогда, когда семья как бы берет на себя сюжетообразующие функции героя, семейные отношения перестают играть второстепенную роль мотивировки поступков персонажей, а начинают занимать едва ли не центральное место. В итоге семья начинает восприниматься не просто как группа лиц, а как некое замкнутое на себя единое целое»^[498].

Применительно к теме нашего изыскания отметим, что именно пространственно-временные отношения становятся фактором, который позволяет «уточнить понятие сюжета, рода, жанра, художественной

системы»^[499]. Особо выделим также и то, что эти же отношения внутри структуры художественного произведения «играют роль своеобразных систем отсчета (арен событий, их последовательность), и наиболее ярко это выступает в романах-хрониках»^[500].

Исходя из всего вышеизложенного, нам представляется целесообразным обратиться к дефиниции такого понятия, как время.

В «Философском словаре» приводится следующее определение: время - проявление бытия с точки зрения настоящего, прошлого и будущего и покоящихся на них отношений «раньше», «одновременно», «позже». Время отражает длительность и последовательность событий. Оно неразрывно связано с изменением. Без изменения, т.е. без процессов, нет времени, оно относительно независимо к тому, что именно изменяется^[501].

Выделим необходимые для нас свойства и качества времени. Во- первых, оно отражает в себе все происходящие в объективной и субъективной реальности процессы в их последовательном движении, без какой-либо аксиологической (или экзистенциальной) рефлексии. Во-вторых, время характеризуется следующими свойствами: длительностью,

последовательностью, необратимостью. Под первым из них подразумевается, что любой факт или явление занимает во времени определенное положение, которое может быть количественно измерено (в традиционных единицах измерения - часах, днях, годах, столетиях и т.д.). При этом следует учитывать то, что темп (или интенсивность) процесса в разных условиях может измениться. Иными словами, за один промежуток времени (день, час) может произойти разное количество событий.

Применительно к изучению особенностей прозы это означает, что определенные части романа могут содержать описание большого количества событий, а другие - констатировать (причем зачастую весьма кратко), что

ничего особого не произошло.

Последовательность (как свойство времени) означает, что события расположены во времени подобно звеньям одной цепи. Необратимость означает то, что последовательность не может быть изменена; однако в художественном произведении автор волен как угодно располагать факты, если это соответствует его глубинным замыслам, хотя читатель, подойдя к финалу, все равно восстанавливает реальную последовательность событий.

Академик Д.С. Лихачев писал: «Когда время произведения течет открыто и связано с историческим временем, в произведении легко может совмещаться несколько рядов и последовательность событий может перестанавливаться. Ведь перестановки совершаются в этом случае на фоне исторического времени. Читатель легко может ориентироваться в реальной последовательности событий, восстановить эту последовательность. События имеют как бы некоторую прикрепленность. За последовательностью событий в произведении стоит другая последовательность - историческая, реальная»^[502].

Итак, в основе хроники как явления словесности лежит повествование о фактах и событиях, выстроенных в хронологическом порядке, в линейной последовательности (time-line). По наблюдениям зарубежных филологов, здесь описываются события, которые произошли до другого события, ведущие к нему, а также те, которые происходили после этого, связанные с _ним^[503]_.

«От первоначальных летописей и генеалогий до нынешней ночью заполненных страничек многочисленных дневников современников - все это

хроники в широком смысле слова, ибо они представляют собой последовательное изложение событий на определенном отрезке времени»^[504].

Распространению хроник как жанра способствовало «христианское представление о линейности и единстве времени», когда за начальную точку отсчета и описания принималось сотворение мира, а «историограф в линейной последовательности .описывал события, произошедшие в его время, а также и те, что происходили задолго до его рождения»^[505].

Широко представлена научная литература по русскому летописанию, значительно «число исследований подобных документов истории других наций и многонациональных образований. Немало опубликовано и в той или иной степени исследовано дневников и хроникальных мемуарных произведений исторических личностей, всякого рода биографических - и в этом смысле тоже хроникальных - текстов о них. Весь этот огромный пласт литературы, имеющей прямое отношение к хронографии, вместе с тем не подвержен практически никакой систематизации. И не сделано это, следует полагать, именно в силу несметности материала исследования»^[506].

Наиболее ярко такая особенность структуры художественного произведения проявляется в историческом романе и в хрониках. Вполне закономерно, что при всей широте романной проблематики возникает множество частных аспектов, которые (в конечном счете) формируют различные виды, типы и подтипы этого жанра.

М.М. Бахтин отмечал, что роман является становящимся и развивающимся жанром. Роман концентрирует в себе типологические особенности художественной проблематики. Постоянное движение романа объясняется не изменением его жанровой сущности, а тем, что его основная

ситуация всякий раз наполняется новым конкретно-историческим содержанием и находит воплощение в различных жанровых формах. По мнению А.Я. Эсалнек, «романное начало присутствует там, где есть явно выделенные семантически и сюжетно герои, обладающие возможностью и потребностью самостоятельно и творчески мыслить и потому, как правило, противостоящие широко или узко представленной среде»^[507].

В качестве такой среды в произведении может быть представлен обобщенный образ эпохи, которую герои могут принимать и не принимать, искать свое место в потоке исторического времени. Таким образом, романное начало может пересекаться с хроникальностью, образуя тем самым своеобразный жанровый синтез, получивший наименование романа-хроники.

Чтобы дополнить все вышесказанное, обратимся к толкованию в литературоведческой науке самого термина «хроника», составляющего вторую часть семантического ядра определения исследуемого жанра.

В «Литературном энциклопедическом словаре» (М., 1987) приводится развернутое определение: «хроника (греч. chronika - летопись) - литературный жанр, содержащий изложение событий в их временной последовательности. В центре - время как субъект исторического процесса. Если в дневнике на первый план выступает личность автора, а в историческом романе - характеры и взаимоотношения действующих лиц, активно проявляющих себя в истории, то в хронике организующей силой сюжета и композиции представляет сам ход времени (подчеркнуто мною. - Е.Н.), которому подвластны действия и судьбы персонажей. Для хроники характерен экстенсивный сюжет, образующийся чередованием сцен,

фрагментов, картин меняющейся действительности. Структура хроники отражает темп, длительность, порядок и ритм отражаемых событий, за точку отчета которых принимаются моменты реально-исторического времени... Замкнутое, остановившееся время - предмет семейной, усадебной реалистической хроники (С.Т. Аксаков, Н.С. Лесков). Редкая, как самостоятельный жанр, хроника образует внутри многих произведений систему включения реального исторического времени в вымышленный сюжет»^[509].

Отметим, что, сопрягаясь с хроникальностью, романное начало не утрачивает своей специфики, но все произведение в целом приобретает новый эстетический смысл.

В процессе развития литературы сложилось несколько типов романов- хроник. Это, прежде всего, хроника историческая (например, произведения В.С. Пикуля «Слово и дело», «Реквием каравану PQ-17» и другие), хроника производственная, имевшая место в советской литературе 20-20-х гг., и, наконец, семейная хроника.

Для последнего типа романа отличительной чертой является специфика соотношения среды и микросреды (являющейся в данном случае своего рода коллективным героем), которая представлена группой лиц, связанных между собой родственными узами. Особо отметим, что состав микросреды в ходе действия романа может меняться из-за основных процессов: появления на свет, взросления, старения, смерти героев произведения. Так же изменчивы и сами функции персонажей; они могут переходить из главных героев во второстепенные, т.е. из микросреды в среду, и наоборот.

Средой в семейных романах выступает все общество в целом (или какая-нибудь его часть) на протяжении значительного, а не краткого (как в романах Дж. Стейнбека «Гроздья гнева» или В. Шишкова «Угрюм-река»), периода истории.

Итак, в семейных хрониках наблюдается господство последовательного (линейного) изложения событий, что является характерной чертой и отличает хронику от других жанров. К примеру, если взять хорошо известные романы В. Фолкнера «Шум и ярость» и «Герой нашего времени» М. Лермонтова, то в них мы наблюдаем гетерохронное изложение событий, чего нет в семейной хронике.

Мы считаем линейный принцип крайне важным для семейной хроники, ведь именно в таком случае восприятие исторических явлений становится более целостным и объективным, лучше прослеживаются причинно-следственные связи и закономерности. В случае сбоя в хронологии, фрагментарности, различных форм гетерохронного изложения материала ухудшается качество восприятия. Но стоит отметить, что тут идет речь об иных художественных задачах и иных жанровых формах.

Следует особо отметить, что типичная для романа базовая проблема - взаимодействие личности и окружающего мира - представлена в семейной хронике так же, как и в других разновидностях этого жанра. Известно, что проблематика любого произведения есть совокупность всех его проблем.

Для произведений рассматриваемого нами жанра характерно изображение бытия одной семьи на протяжении нескольких (обычно 2-4) поколений. В проблематику семейных хроник включаются различные аспекты: социально-экономические, нравственные, проблемы

преемственности или непреемственности поколений и, наконец, эволюция семьи, или, как об этом часто и не всегда обоснованно пишут исследователи, ее деградация. Поэтому для дальнейшего анализа нам необходимо рассмотреть следующий жанрообразующий фактор - темпоральное построение семейных хроник.

Вставные новеллы, интермедии, авторские отступления (к ним прибегает Вс. Соловьев во второй, третьей, четвертой и пятой частях своей пенталогии) «закручивают» сюжет и создают эффект перебросов времени. Л.С. Выготский такие приемы назвал «скачками рассказа вперед или назад» и

рассматривал их как «важнейшие приемы для развертывания и раскрытия сюжета»^[510].

Замечание это, высказанное применительно к рассказу и роману, разновидностью которого является семейная хроника, по-видимому, может здесь рассматриваться как необходимый прием, без которого невозможна реализации жанра. Эти композиционные «ходы» тесным образом связаны с концепцией времени, без которой жанр семейной хроники теряет свою сущность.

По мнению З.И. Кирнозе, «это особое родовое время, органически прикрепленное, приращенное к жизни семьи. В периодах сватовства и жениховства, медовых месяцев и созревания плода, подрастания сыновей и дочерей, превращения их самих в мужей и жен есть свой естественный ритм, определяемый и природой человека, и вековыми установлениями семьи»^[511]. Этот общий ритм ослабляет и округляет временные разграничения каждой индивидуальной жизни, входящей в семью, создает предпосылки для изображения единства жизни поколений, синтеза понятий «семья» и «время». Родовое время можно рассматривать, по-видимому, как рецепцию того «фольклорного времени», которое порождает в литературе уже во времена античности особый тип «семейной идиллии».

Сочетание понятий «семья» и «время» рождает особую связь. Восприятие подробностей жизни, обычаев, установлений тормозит развитие сюжета, делая ритм семейной хроники несколько замедленным. Эту нарочитую замедленность повествования многократно подмечали, например, исследователи «Саги о Форсайтах» Голсуорси, «Будденброков» Манна, «Семьи Резо» Эрве Базена. «Протяженность во времени, стремление к охвату десятилетий, без которых невозможно показать изменения в семье на

протяжении нескольких поколений, тяготение к полноте изображения обычно требуют от семейной хроники большого объема»^[512].

Этот формальный признак оказывает между тем свое воздействие на все элементы ее структуры. Семейные хроники обычно «разбиваются» на отдельные тома, хотя настоящее движение осуществляется только при их сцеплении. Размеры повествования, наличие нескольких книг, осознание невозможности для читателя охватить их сразу требуют от авторов приемов повтора, напоминания, поиска «опорных» ситуаций, деталей и мотивов.

Тут могут возникнуть для писателя некоторые трудности, связанные с построением сюжета. Ведь для любого типа хроникального повествования характерно поступательное изложение событий, а с этим связывается и фабульная линейность, цепочка причин и следствий, взаимообусловленность образов.

«В идеале семейная хроника должна вестись неторопливым языком, незаметно ориентируя читателя на восприятие самых существенных и важных моментов. Наконец, главное - герои. Хроникальные персонажи преимущественно являют собой, так называемые типизированные образы представителей различных социальных слоев. Здесь подразумеваются не только отдельные личности, но, конечно, и большие семьи, кланы и сонмы родственников»^[513].

Художественное время может расширяться за счет сведений о родословной героев (вплоть до XVI в. и далее, если учесть, что само действие происходит в XIX-XX вв.). В развитии художественной семейной хроники, как отмечает И.П. Видуэцкая, «обычно действуют представители трех последних поколений, а история рода в более отдаленные времена в сжатом виде сообщается в начале. Она создает своеобразный зачин, являющийся знаком того, что перед нами семейная хроника»^[514]. Мы специально подробно освещаем этот аспект, ибо краткие повествования об истории поколений

стали, если использовать кожиновскую паратерминологическую метафору, тем «зерном», из которого выросла семейная хроника как романный субжанр.

Обычно в семейных хрониках наличествует специальная «генеалогическая справка», повествующая о предыстории рода. Такое явление мы встречаем во всех классических семейных хрониках, например, в романе Томаса Манна «Будденброки» и в «Поющих в терновнике» Коллинз Маккалоу, а также в финальной части соловьевской пенталогии. В русских семейных хрониках также присутствуют сведения о происхождении фамилии. Мы полагаем, что в нашей национальной литературной традиции данный мотив восходит к мемуарной, древнерусской, эпической и библейской традициям. Значение генеалогической справки можно объяснить и тем, что она представляет своего рода малую «семейную хронику» в большой семейной хронике.

Авторы семейных записок рассказывают об истории своего рода, как правило, констатируя древность происхождения, служения своих предков определенному удельному князю или, в более поздние времена, царю объединенной после завершения феодальной раздробленности России. Так, М.А. Дмитриев, завершая описание собственной генеалогии, писал: «Вот краткое известие о роде Дмитриевых вообще и о моих предках. Из него видно, что род наш, происходящий от Мономаха, восходит до Рюрика, то есть до самого начала Российского государства. Происхождение довольно древнее. Я не горжусь им, но и не пренебрегаю. Желаю, чтобы дети мои помнили о своих предках как оставивших им задатки благородства, которому оказывают пренебрежение только те люди, которым его недостает»^[515].

Подобные мотивы не чужды и для античной классики. Фаддей Францевич Зелинский писал о том, что древнегреческая литература (эпос) началась с генеалогии героев. Например, значительная часть гесиодовой «Теогонии» посвящена происхождению и борьбе четырех поколений

олимпийских божеств. Это было вызвано к жизни тем, что эпические поэты «второго периода» (дидактического эпоса) «задались целью приурочить предания гомеридов, а также и иные, к отдельным героям, поставленным между собой в генеалогическую связь, в видах обнаружения правды о прошлом правящих родов в тогдашней аристократической Греции». Оттого получается, что литература началась со схем. С течением веков и наступлением пятого столетия до KX., в период драматических поэтов, одновременно с последними работали над мифами «историки историки- генеалоги, среди которых выдавался Ферекид. Их целью было привести все мифы в историческую систему.»^[516]. Следуя наблюдениям Ф.Ф. Зелинского, мы можем считать Ферекида основателем генеалогической темы в литературе, ибо все мифологические персонажи образуют большую общую схему благодаря линейной протяженности. Число колен в ней насчитывается не более семи.

Примеры генеалогической темы порою могут быть весьма многочисленными. По родословному принципу объединяют своих героев авторы позднего французского рыцарского эпоса.

В древнерусской литературе тема рода, поколений была одной из значимых. В «Повести временных лет», которую справедливо считают «основополагающим камнем» всей русской литературы, показана история шести поколений великокняжеской династии - от полулегендарного Рюрика до Ярослава Мудрого.

Своеобразное звучание приобретает тема семьи и судьбы поколений и в «Житии св. Сергия Радонежского», созданного св. Епифанием Премудрым. В нем автор описал не только подвиги «игумена земли русской», но и жизнь его святых родственников: родителей Кирилла и Марии, брата Стефана и племянника Феодора.

Переходя сквозь тысячелетия, традиция генеалогических справок дошла до классической русской литературы. Высокая культура дворянской

генеалогии косвенно повлияла и на поэтику романа - семейной хроники, в котором художественное время может расширяться за счет сведений о родословии героев (вплоть до XIII в. и далее, если учесть, что само действие происходит в XIX-XX вв.). Для произведений этого типа характерно наличие генеалогической справки, повествующей о предыстории рода. «Склонность к самовыражению в семейных хрониках была свойственна писателям- дворянам с богатыми родословными, истории которых волновали авторов, подчас - последних отпрысков своих фамилий или отдельных ветвей (как, скажем, Лермонтов, Герцен или Бунин). Поэтому очень и очень редко мы найдем в семейных романах резко отрицательное отношение к дворянству в целом, к родной старине, пускай даже не обходятся они без некоторой доли осуждения прошлых и современных нравов. Отдельные критические высказывания дворянских писателей в адрес братьев по сословию не идут в сравнение с «перлами» рабоче-крестьянского "реализма", направленного на тотальное охаивание дворянской истории»^[517].

Справедливости ради стоит отметить, что критическими мыслями по отношению к отдельным аспектам дворянской культуры полон русскоязычный роман «Пан Халявский» (1839-1840) украинского писателя - шляхтича Г. Квитки-Основьяненко^[518]. Это произведение представляет собой нарочито комическую биографию простоватого, но плутоватого малороссийского аристократа Трофима Халявского, описание его забавных приключений в Великороссии, в частности в Туле и Санкт-Петербурге. В этом произведении есть ряд черт, которые впоследствии проявились в семейных хрониках, в том числе и генеалогическая справка. Как писал Квитка-Основьяненко, ясновельможный род знатных панов Халявских восходит к некоему истопнику одного из польских королей, который как-то

ночью поленом (халявой) убил мышь, укусившую спавшего монарха, за что и был пожалован гербом и сопричтен к шляхетскому чину.

При анализе произведений этого жанра такие моменты необходимо учитывать. Ибо уже Томас Манн едко подмечал, что его «Будденброки» не «история мочекислого диатеза в четырех поколениях», что ему всегда было неприятно, когда в суждениях о его творчестве «слишком уж за это цеплялись»^[519].

Вычленение одного из признаков, акцентирование «голой физиологии» жанру семейной хроники несвойственно. Так, «закрепление» у Золя образа Нана за причиной («четырьмя или пятью поколениями пьяниц») делает, по справедливому суждению Д. Затонского, образ слишком специализированным, биологическим, не способным развиваться и ведет в итоге к «незрелости жанра»^[520].

Изображение социальной семейной среды, прозаической повседневности, пристальное внимание к быту, вне которого, в сущности, и не могут быть отражены семейные отношения, можно рассматривать здесь как специфический признак. «Единство места сближает и сливает колыбель и могилу (тот же уголок, та же земля), детство и старость (та же роща, речка, те же липы, тот же дом), жизнь различных поколений, живущих там же, в тех же условиях, видевших то же самое»^[521].

У семейной хроники есть свой собственный тип сюжета. Т. Манн писал по этому поводу: «Сюжет ведь бесконечно безразличен, но какой-то все-таки нужен», включая в этот «какой-то» рассуждения о том, какова предыстория героини, «кто был "ее" муж и при каких обстоятельствах "она" за него вышла? Каковы были "взаимоотношения супругов".»^[522]. Хотя семейные коллизии здесь явно не единственные, они занимают едва ли не ведущее место среди коллизий социальных и психологических по преимуществу, как

и в социально-бытовом романе вообще. Понятно, что семейная хроника, с одной стороны, тоже подпадает под это определение, с другой - являет собой и нечто особое. Однако это скорее логический допуск, нежели отражение действительного положения вещей.

В связи со спецификой родового времени можно рассмотреть своеобразие проявления историзма в этом типе романа. Обратимся к определению самого понятия «историзм». В.В. Кожинов отмечал, что «историзм - это художественное освоение конкретно-исторического содержания той или иной эпохи, а также ее неповторимого облика и колорита. Историзм есть прежде всего способность схватить ведущие тенденции общественного развития, проявляющиеся в общественных событиях и индивидуальных судьбах. Подлинно художественное произведение воссоздает существеннейшие черты своего времени вне зависимости от того, какой теме посвящено - большим историческим событиям своей эпохи, интимной жизни личности или даже бытию человека на лоне природы»^[523].

Итак, историзм - явление многогранное, и естественно, что в зависимости от идейно-поэтических особенностей произведений он может по-разному в них проявляться. Для традиционного исторического романа, родоначальником которого является Вальтер Скотт, характерно изображение крупных исторических событий, включение в число персонажей реальных исторических лиц и второстепенных героев, только лишь иллюстрирующих те или иные суждения и мысли автора.

К таковым произведениям можно отнести большинство романов Лиона Фейхтвангера, роман А.Н. Толстого «Петр Первый», «Жизнь Клима Самгина» М. Горького и ряд других произведений. Сам по себе «историзм художественный отличается от историзма в науке. Задача художника состоит не в том, чтобы сформулировать закономерности исторического процесса, а в

том, чтобы запечатлеть тончайшие отражения общего хода истории в поведении и сознании людей»^[524].

Историческое начало может реализоваться в произведении, которое на первый взгляд (если рассуждать поверхностно) историческим не является. Историзм в своих лучших художественных проявлениях показывает не только то, как время, эпоха влияют на характер человека, но и то, как они обусловливают формирование индивида во всей совокупности его свойств, способствуя возникновению тех или иных проявлений личности. Историзм отмечает и то, как эпоха (порою даже в сущих мелочах) предопределяет самое бытие человека, его личную судьбу и судьбу его близких.

В семейных хрониках мы замечаем характерную особенность этого жанра: соотнесение историй частной (т.е. семейной) жизни с историей страны; также возможно соотнесение с историей целого сословия или социальной группы.

История четырех поколений старинной дворянской семьи составляет центральную линию повествования в романе Всеволода Соловьева. Это рассказ о сложных перипетиях судеб представителей рода Горбатовых, хроника расцвета, упадка, вырождения и в финале - возрождения рода в новых условиях пореформенной России.

Детально эволюцию семьи Горбатовых мы рассмотрим ниже. В «Хронике четырех поколений» автор подробно останавливается на описании нравственно-идеологической и социально-культурной эволюции членов рода. В этом (лишь одном из немногих) аспекте заключается специфика социального историзма семейных хроник.

Второй комплекс проблем, связанных со спецификой историзма, заключается, по нашему мнению, в описании культурной и бытовой жизни семейств и, конечно, в изменениях, которым подвергается эта часть их бытия. Ведь при анализе этих художественных явлений необходимо отметить главное - через них ощущается реальное действие времени, т.е.

история частных лиц - основная проблема жанра. При анализе историзма следует учитывать еще один немаловажный аспект - проявление в произведениях данного типа крупных исторических событий.

Вс. Соловьев в первой и второй частях вводит детальное описание начала французской революции XVIII в., сватовства шведского принца к русской великой княжне. Причем влияние событий на судьбу главного героя проявляется в меньшей степени, чем в классических исторических романах первой половины XIX в.

Авторов семейных хроник не интересуют исторические события сами по себе, они используют их лишь для того, чтобы показать, как они влияют на жизнь семьи. Поэтому в развитии жанра семейной хроники наблюдается постепенный переход от прямого описания события к своеобразному вынесению его в фон действия или вообще «за скобки» сюжетного повествования. Авторы как бы снижают масштаб истории, «очеловечивая» ее, показывая частные проявления бытия семьи, через которые реализуются общие закономерности.