1.4. Семейная хроника и близкородственные жанры прозы

Мы рассматриваем семейную хронику как особую жанровую разновидность романа, только в некоторых своих чертах близкую к иным формам. Н.П. Утехин отмечает: «Особенности того или иного типа связаны с тематикой и проблематикой произведений и могут быть общими для многих жанров романической литературы»^[525].

перспективности или неперспективности эпопейного жанра в литературе, а лишь сопоставление эпопей и семейных хроник.

В советском литературоведении уделялось значительное внимание анализу эпопейного жанра. Исследователи А. Чичерин, А. Белецкий, А. Эсалнек, А. Бармин, П. Папилевский, С. Апт и другие посвятили труды анализу этого литературного явления. Особенное внимание именно к этому аспекту романной прозы было обусловлено, на наш взгляд, социальным заказом и общей тенденцией советской культуры к нивелированию роли личности.

Г.А. Белая (позицию которой мы разделяем) отмечает, что в советском литературоведении был реставрирован термин «эпопея», который применялся при разработке теории романа. Она пишет: «в силу того, что в центре данных произведений (имеется в виду «Падение Даира» А. Малышкина, «Железный поток» А. Серафимовича «Россия, кровью умытая» А. Веселого) стояла масса, а не личность, они были проинтерпретированы как новый высший жанр, восходящий к героической эпопее»^[526].

Приведем суждение А.В. Чичерина: «роман-эпопея - вершина эпоса и высшее выражение реализма в литературе нашего времени. Это естественное развитие и завершение эпической прозы: рассказ, повесть, роман и, наконец, - роман-эпопея»^[527].

«Основной чертой современной эпопеи является то, что она воплощает в себе судьбы народов, сам исторический процесс, и это ставит ее в один ряд с величественными эпопеями прошлого и в то же время отделяет от романов в собственном смысле этого слова, например, от романов Г. Флобера, И. С. Тургенева, Т. Гарди и др. Эпопея занимает большое место и в литературе ХХ века. К жанру эпопеи можно отнести «Жизнь Клима

Самгина» А. М. Горького, «Тихий Дон» М. Шолохова, трилогию о Сноупсах В. Фолкнера, «Семью Тибо» Р.-М. дю Гара»^[528]. Можно увидеть, что в данном случае наблюдается путаница жанровых определений романа-эпопеи и семейной хроники, о чем мы писали выше.

Для эпопеи типична и актуальна широкая, многогранная, даже всесторонняя картина мира, включающая и исторические события, и облик повседневности, и «многослойный человеческий хор, и глубокие раздумья над судьбами мира, и интимные переживания личности. Это определяет необычно большой объем произведения, чаще всего занимающий несколько томов (хотя, конечно, сам по себе объем не может быть признаком эпопеи). Эпопея - один из самых трудных жанров»^[529].

На наш взгляд, семейная хроника сформировалась под влиянием литературных традиций XVIII-начала XIX вв., когда в центре внимания авторов стоял человек в совокупности всех своих психологических, социальных и духовных свойств. При этом проблема «человек и общество» ставилась и разрешалась в ином аспекте: в центре - человек, а не масса. Г.А. Белая отмечает, что «по Чичерину роман-эпопея (многогеройный, многосюжетный) - это большой роман. Его крупный масштаб обусловлен тем, что в романе-эпопее говорится о народе (а не о семье или отдельном ее представителе), автор романа-эпопеи видит человека как частицу, вписанную в историческую эпоху; роман авторитарен. претендует на исчерпывающее раскрытие всего и вся»^[530].

В этом аспекте, на наш взгляд, проходит основная грань между эпопеей и семейной хроникой.

коллективным героем является семья, то во второй - общество в целом. Иными словами, у авторов, работающих в данных жанрах, присутствует различная степень социального обобщения.

Через сугубое изображение проблематики одной семьи излагается история отдельно взятого сословия или социальной группы, и, как правило, рамки произведения на этом ограничиваются. В семейных хрониках мы не найдем противо- или сопоставления различных общественных классов или групп, ибо жанровые задачи и цели здесь иные.

Это подтверждают ставшие традиционными высказывания критиков о том, что, к примеру, «Дело Артамоновых» - роман об истории русской буржуазии, «Будденброки» - немецкого бюргерства, «Люборацкие» о православном украинском духовенстве, а «Сага о Форсайтах» - об английских капиталистах. К этому можно добавить, что «Хроника четырех поколений» - роман об истории русского дворянства, а «Поющие в терновнике» - об австралийских крупных землевладельцах. Иные социальные группы в этих произведениях не представлены или же представлены незначительно.

Как пишет А.В. Чичерин, роману-эпопее свойственны многосюжетность, наличие романов в романе, пересечение истории деяний одного персонажа с другими историями и событиями. Каждый сюжет воспринимается в связи со всеми остальными событиями и сюжетами. Семейная хроника, как правило, отличается монолитностью сюжета, побочные линии и вставные новеллы для нее не характерны, или если они все же присутствуют, то связь между ними значительно теснее за счет единства действия.

Семейная хроника не обладает обычной для эпопеи панорамностью. Автор погружен в изображение отдельной семьи и не рассказывает подробно о сражениях, движении общественных масс, других семьях, не вводит эпизодических персонажей, формирующих широкие обобщающие картины.

Сам по себе жанр не определяет ни выбор предмета, ни авторское отношение к нему, но для романа-эпопеи характерна интерпретация народа именно в роли творца истории.

В этой связи нам хотелось бы обратиться к анализу такого явления художественной прозы, как образ автора. Впервые это понятие в своих трудах по поэтике и стилистике вводит академик В.В. Виноградов. Образ автора - это семантический и поэтический центр текста, от которого расходятся нити ко всем другим художественным явлениям произведения.

В эпопее образ автора предстает как демиург, с высоты птичьего полета рассматривающий жизнь, все явления действительности. И хотя порою взор автора останавливается на конкретном персонаже, все же главное для эпопейного «демиурга» - панорамность и глобальность видения мира. В романе-семейной хронике мы сталкиваемся с иным типом образа автора. Его взгляд не охватывает всю панораму реалий жизни, а скользит по особнякам и поместьям, растворяется в быте одной семьи, четко фиксирует мелкие детали и порою «убегает» от масс народа.

Хотя в этом аспекте грань между хроникой и эпопеей четко не прослеживается, иного и быть не может, т.к. каждое произведение литературы своеобразно.

При этом стоит сугубо отметить, что для эпопеи характерна эпическая дистанция. М.М. Бахтин отмечал, что сам по себе мир эпический «завершен сплошь и до конца не только как реальное событие отдаленного прошлого, но и в своем смысле и своей ценности: его нельзя ни изменить, ни переосмыслить, ни переоценить. Он готов, завершен и неизменен и как реальный факт, и как смысл, и как ценность. Этим и определяется абсолютная эпическая дистанция... Эпический мир строится в зоне абсолютного далевого образа, вне сферы возможного контакта со

становящимся, незавершенным и потому переосмысливающим и переоценивающим настоящим»^[532].

Для романов-эпопей характерна либо историческая (как в случае с «Войной и миром» Л.Н. Толстого), либо историософско-идеологическая дистанция (как в случае с «Тихим Доном» у М.А.

Семейная хроника иногда может содержать в себе картины широких родственных, социальных и культурных связей семьи («Сага о Форсайтах», «Хроника четырех поколений»). Однако события гражданской истории интересуют авторов хроник лишь в том случае, если они каким-либо образом касаются отдельной семьи; в то время как автора эпопеи интересует история народа и страны.

Основное отличие хроники от эпопеи заключается в отказе от прямого изображения крупного события или изменении способа его изображения. Как правило, это событие представлено лишь опосредованно, и его описание не занимает большого количества строк в семейной хронике. Чаще всего мы слышим лишь отзвуки событий.

Таким образом, рассмотренная нами специфика историзма хроник становится образующим фактором для данного жанра. В.В. Кожинов в качестве дополнительного жанрообразующего критерия выделял объем произведения. Возможно, объем текста (примерно одинаковый для обоих жанров) служит основой для суждения об идентичности хроники и эпопеи. Для сравнения рассматриваемых жанров представляет интерес вопрос: за счет чего в них достигается объем текста?

Эпопея по своему содержанию не протяженна во времени, (времена действия «Тихого Дона» и «Войны и мира» около 10-15 лет; «Жизни и

судьбы» В. Гроссмана - около 7 лет), но охват жизненного материала заставляет расширять панорамные рамки произведения.

В семейной хронике, временная протяженность которой охватывает период около 50-100 лет, объем текста достигается за счет введения картин жизни и быта поколений. Таким образом, сходные по объему и различные по временному охвату произведения различны по своей жанровой природе. По словам А.Я. Эсалнек, «из конкретного анализа произведений следует, что структурные особенности романа как жанра представляют из себя совокупность компонентов, взаимосвязанных друг с другом и образующих некое целое.

Другой разновидностью многотомной прозы является так называемый «роман-река» (roman-fleuve). Метафора «роман-река» введена Роменом Ролланом, чтобы охарактеризовать весь его многотомник «Жан-Кристоф». Ныне это термин западного литературоведения, обозначающий серию романов^[534], «каждый из которых выступает как самостоятельное произведение, но все связаны между собою общностью героев или 535

сюжета»^[535].

Истоки романов-рек мы находим в западноевропейской и американской словесности девятнадцатого века, в том числе и в творчестве таких романистов, как Дж. Ф. Купер и Э. Троллоп.

Итак, роман-река - собрание мини-романов, расположенных в хронологическом порядке и составляющих единое целое. Но сам термин «роман-река» носит не строго сциентический, а ярко выраженный метафорический характер, и проблематика рассмотренных нами произведений весьма широка и многообразна: от нравоописания и изображения быта (англиканское духовенство или парламент Британской империи у Энтони Троллопа), освоения новых пространств и «диалога культур» у Фенимора Купера, широких панорам жизни французского общества (Виктор Гюго, Оноре де Бальзак и Эмиль Золя), до подробного биографического повествования («Жан-Кристоф» Ромена Роллана). К этому типу, как мы отмечали выше, зарубежные литературоведы порою относят и «Сагу о Форсайтах» Джона Голсуорси и «Семью Тибо» Роже Мартен дю Гара.

Однако все то, что объединяет эти произведения, - это их многотомность, а не общность композиционного построения и проблематики. Поэтому у нас возникает закономерный вывод, что семейная хроника и роман-река все же разные жанры романной прозы. Тем более что сам по себе объем произведения не становится ведущим жанрообразующим фактором, а является, скорее, дополнительным критерием.

Отметим, что семейные хроники могут быть и однотомными («Будденброки» Томаса Манна, «Дело Артамоновых» Максима Горького, «Проклятый род» Ивана Рукавишникова, романы современных писателей Григория Ряжского и Елены Колиной, ряд хроник, написанных в советский период русской литературы), а также состоять из нескольких частей («Сага о Форсайтах» Джона Голсуорси, «Московская сага» Василия Аксенова, «Хроника четырех поколений» Всеволода Соловьева). Только во втором случае мы можем говорить (притом весьма условно) о них как о романах-

реках. Поэтому ввиду размытости критериев и образной дефиниции термина мы не считаем целесообразным его использование при описании и анализе семейных романов-хроник.

Ведь основное отличие романа-реки от семейной хроники состоит в их разнонаправленности. Иными словами, роман-река центробежен (семья, судьбы героев выступают в качестве фона или средства для развертывания событийного полотна - отображения объективной реальности социума). В линеарном времени имеется четкая связь с метафорой реки, когда автор ставит цель показать скорее само течение жизни, нежели вписать ее в рамки сюжетно-композиционных и повествовательных структур. Тогда как семейная хроника отличается центростремительностью. Здесь семья - это основной фокус, точка преломления видения социально-исторического процесса. В романе-реке превалирует стремление к максимальной объективизации, и отсюда привлекательность данного жанра для писателей- натуралистов второй половины XIX столетия.

В то время как центростремительность семейной хроники заведомо тяготеет к субъективности и определению места индивида в историко­социальных и политических процессах. Таким образом, если использовать терминологию классического советского литературоведения, то роман-река ближе к эпопейному жанру; собственно, и упомянутые нами произведения часто именовались в русскоязычных работах преимущественно эпопеями. А семейная хроника, где в центре проблематики концепция личности (и, как правило, не одной), ближе к собственно романической прозе. Все эти данные позволяют нам определить особое место семейной хроники среди других родственных ей жанров романной прозы.

Зачастую семейные хроники называют семейными сагами. Нам такое словоупотребление представляется неверным. Необходимо заметить, что современные литературоведы (А. Николюкин, С. Кормилов, Ю. Борев), давая определение понятию «сага», опускают один из признаков рассматриваемого жанра, о котором в «Кратком словаре литературоведческих терминов» (1963)

писали Л. Тимофеев и Н. Венгеров: «Сага - историческая или героическая повесть, рассказ, сказка, написанные прозой со стихотворными вставками»^[536].

Некоторые черты, сходные с чертами семейных хроник, мы можем встретить в биографическом романе. В частности, в произведениях этого типа мы можем наблюдать рассказы о предках героя, его родителях и детях. Это может показаться дублированием семейной хроники. Но ввиду того, что «удельный вес» подобных компонентов в этих жанрах различен и цели этих жанров не идентичны, то можно утверждать, что семейная хроника и биографический роман близки, но не тождественны.

По наблюдениям А.А. Чуркина, «диалектика личной памяти и родового предания обусловлена архаическим мировоззрением, которому свойственно восприятие отдельной личности, прежде всего, как части рода. Судьба и характер человека - отражение некой "судьбы рода", детерминирующей поступки каждого из его представителей. Эта, казалось бы, вполне абстрактная, на первый взгляд, идея понималась людьми той эпохи вполне конкретно, как реальное воплощение в потомках личностных качеств, свойственных их предкам»^[537].

Такой подход к изображению личности мы наблюдаем обычно в семейных хрониках, где каждый из членов семьи изображается как представитель рода. В собственно биографическом повествовании соотнесенность человека и его рода не является определяющим мотивом.

К этому можно добавить, что для автора семейной хроники любое поколение самоценно, и произведения этого жанра, по сути, комплекс биографий лиц одной семьи, изложенных в четкой хронологической последовательности. Все эти данные позволяют нам определить особое место семейной хроники среди других родственных ей жанров романной прозы.

А.Я. Эсалнек писала, что «возможно даже, что одни и те же структурные признаки могут перекрещиваться и обнаруживаться в произведениях разного типа. Поэтому о жанре произведения следует судить по внутренним качествам, по жанровому содержанию, которое, изменяясь и модифицируясь в творчестве того или иного писателя, дает разные типы романов»^[538]. Применительно к семейной хронике особо отметим, что своеобразие этого подвида художественной прозы является следствием совокупности описанных нами выше специфических черт ее проблематики и поэтики.

Способность семейной хроники к трансформации вовсе не означает, что мы имеем дело с жанром, не обладающим самостоятельной значимостью. Напротив, возможности хроники - ее подвижность, динамичность - могут быть оценены как свидетельства ее жизнеспособности. Исходной позицией этого движения остается, однако, собственная природа жанра, опирающаяся на специфические признаки, первым среди которых является особый характер времени.

Именно по этим принципам - с неизбежными исключениями и отклонениями, по-разному подтверждающими правило, - построены семейные хроники русской и европейской литературы XIX-XXI вв.

1.5