Выводы

Подведем некоторые итоги. Мы показали, что онтологические, гносеологи­ческие, религиозные категории в публицистических текстах, не теряя логического значения, превращались в образы.

филов в том, что интуиция и образ не дополняют методы научного познания, а рассматриваются наравне с последними, как такой же достоверный и убедитель­ный способ проникновения в тайны природы и истории. Категории, как и образы, не только взаимосвязаны - они свободно перетекают друг в друга, дополняя и из­меняя смыслы. Рассматривая одну категорию, мы на самом деле анализируем це­лую их группу. Тем самым подтверждается наше предположение о полицентрич- ности славянофильской теории. Нельзя указать одну или несколько главных кате­горий их учения. Каждая категория - главная в своей сфере, и именно поэтому она рождает ассоциации, вызывает к жизни целый ряд других философских смыслов. Иначе говоря, познавательные концепты первичны по отношению к историософ­ским. Но в таком случае полицентричность сочетается с определенной иерархич­ностью концептов. Это означает, что существовала последовательность философ­ских поисков славянофилов. Представление о характере познания, о разуме, рас­судке, сознании, чувстве, воле, пространстве и времени, истории, вере, любви ло­жились в основу новых, историософских представлений о народе и народности, об особенностях государства, его истории и т.п.

Если согласиться с тем, что концепты (исследованию которых и посвящена настоящая глава) - действительно некие «кванты знания»^[440], то это может объяс­нить особенность публицистики славянофилов. И современники, и исследователи обычно отмечают неточность определений славянофилов, ошибки в истолковании исторических событий или же произвольность семантических ассоциаций (как например уподобление Хомяковым слов «угличане» - «англичане»).

ния - от общего, от рассуждения мы переходим к крупному, к образному выраже­нию. Философская публицистика придает эстетический характер самому позна­нию. Интуиция и образ не подменяют наукотворчество, но предлагаются как его неотъемлемая часть, столь же точная и надежная. Все это позволяет методику коммуникативного исследования публицистики считать методикой филологиче­ской.

Мы знаем, что различаются концепты «рамочные», основанные на базовых понятиях культуры (например, царь, народ, земля, государство), и концепты с «идеальным содержанием», включающие «плотное ядро» (вера, любовь). «Рамка» представляет основное содержание концепта, делает его «высшей точкой» разви- тия^[441]. Первоначальное содержание, смысл «рамочных» концептов возникает, как правило, стихийно, но затем служит основой для анализа общественных явлений.

В нашем случае, кризисная коммуникация изменила первоначальное содер­жание общефилософских и общеисторических концептов, превращая их в концеп­ты теории национальной самобытности. Поскольку «рамочные» концепты выра­жают «идеальные представления» о культурных ценностях народа, они невольно отождествляются сначала с ценностями,, а затем и с реальными жизненными яв­лениями.

Известно, что коммуникация предполагает не только «обмен» сообщениями или приобретение новых знаний, но также «воздействие на партнера по общению, выведение вовне коммуникативных интенций говорящего . взаимодействие со­знаний как минимум двух субъектов»^[442]. Коммуникативный кризис нарушает дан­ные условия, затрудняет даже обмен и приобретение новых знаний.

Использование концептов и в логическом, и в образном выражении предпо­лагает определенные ограничения. Как только в своих попытках истолковать кон­цепт мы добираемся до объяснения внутреннего состояния отдельного человека, мы подходим к границе познания. Можно согласиться с Ю. Степановым: «Здесь -

предел научного познания и описания концепта. И эта точка зрения в точности совпадает с положением православной теологии об апофатизме - отказе от сло­весных определений .всюду мы можем довести свое описание лишь до опреде­ленной черты, за которой лежит некая духовная реальность, которая не описыва-

443

ется, но лишь переживается»^[443][444].

Поиски невыразимого в «русской идее» чаще всего не заканчивались на ста­дии апофатизма. Именно сознание невыразимости, внутренней тайны националь­ного самосознания и стало причиной сначала неразличения, а затем и смешения философских концептов, о чем мы уже говорили выше. По словам И. Киреевского (в письме «Московским друзьям») славянофильский кружок составился «случай­но», «бессознательно». Он жалел о несогласованности, разрозненности «убежде­ний» своих друзей и надеялся, что «обдумывание», сознательный отчет, разъясне­ние позиций в публицистике, критике, научных трудах способствовало бы их ре­альному объединению в литературную и философскую партию. На самом деле, такое «обдумывание» произошло позднее, после крестьянской реформы 1861 г., но привело к новому размежеванию оставшихся в живых членов кружка (И. Аксаков, А. Кошелев, Ю. Самарин, В. Елагин, кн. В. Черкасский) по политическим и эко­номическим мотивам. Создавая картину случайной встречи, Киреевский заклады­вает образ случайной - неслучайной встречи близко мыслящих людей. Между тем, интересно было бы понять логику, принцип сближений и расхождений чле­нов кружка, авторов «Русской Беседы».

В самом деле, как, например, объяснить и понять разногласия Кошелева и Аксакова относительно веры? И тот, и другой веру признают, мечтают о высоком нравственном подвиге человека (которого не видят в настоящем), сожалеют о чи­сто внешнем характере современного христианства.

Но так и должно быть. Ведь ценности - одна из основных публицистиче­ских универсалий. Мы убедились, что шкала ценностей славянофилов не ограни­чивается противопоставлением «свое - чужое». Истоки разделения - в противопо­ставлении разума и рассудка, разума и чувства. Сложные отношения, складываю­щиеся между названными концептами, объясняются противоречивостью и опре­деленной неразрешенностью философских проблем вообще, так, как они постав­лены были в немецкой философии.

Устоявшиеся выражения, «клише» встречаются в публицистике славянофи­лов достаточно часто. Переходя из статьи в статью, они создают видимость посто­янного, точного, почти дословного воспроизведения одной и той же мысли, одно­го и того же текста. В этом смысле можно говорить о создании славянофилами личностно важных «прецедентных текстов»⁴⁴⁴. Многие, но далеко не все читатели, понимали (скорее даже, интуитивно ощущали) общественную значимость жур­нальных статей. Но в данном случае нет обращения к чужому слову - есть только использование своего слова как чужого. Дело в том, что клише служат скорее для напоминания о событии или явлении, для вовлечения читателя в диалог. Значение же сказанного выявляется при соотнесении содержания статьи не с клише, а с за­вершающим философским образом или символом. Наше наблюдение в равной мере касается проблем онтологии, гносеологии и историософии в публицистике славянофилов.

Анализируя образы пространства и времени в публицистике славянофилов, можно отметить по меньшей мере две закономерности. Во-первых, они тесно свя­заны и друг с другом, и с остальными концептами славянофильского учения, не теряя, впрочем, самостоятельности. Во-вторых, в основе теоретических построе­ний славянофилов лежит образ, который затем переходит в логические понятия (категории) и в конце концов подымается на новый образный уровень, философ­ского образа и даже символа. Иногда образ связан с пространством, иногда - со ^[445]

временем, иной раз - с хронотопом, объединяющим обе категории, с концептами истории и познания.