ИЗ НАБЛЮДЕНИЙ НАД ЯЗЫКОМ ПАНТЕЛЕЙМОНОВА ЕВАНГЕЛИЯ (ХП ВЕК)

С точки зрения русистики древнейшие богослужебные тексты, перепи­санные на Руси, если можно так выразиться, двуаспектны. Одной своей сто­роной они обращены для исследователя в старославянское прошлое, с дру­гой - в восточнославянское будущее, содержа материал, позволяющий гово­рить о началах и предпосылках последующих языковых изменений.

А.И.Соболевский, выражая широко распространенную точку зрения, писал: «Наибольшее значение при изучении истории русского языка при­надлежит рукописям с XI по XIV ст. включительно, которых до нас дошло более 500... При столь значительном количестве материала, исследователь истории русского языка находится в затруднительном положении. Большая часть рукописей ХІ-ХІѴ веков - списки богослужебных книг, творений от­цов церкви и т.п. произведений, переведенных с греческого на церковносла­вянский язык, ведущие свое начало от южнославянских оригиналов, приве­зенных в Россию в разное время. Таким образом, в этих рукописях мы имеем дело не с русским языком, а с церковнославянским, измененным русскими переписчиками^ которые внесли в него в большем или меньшем количестве особенности родного языка. Вследствие этого количество заключающегося в таких рукописях материала для истории русского языка сравнительно не­значительно, иногда даже ничтожно».

Не касаясь очевидного противоречия, заключающегося в словах А.И.Соболевского, заметим, что поистине огромное количество значитель­ных и незначительных вопросов исторической фонетики решается главным образом на материале именно книжных источников, отражающих многие несомненно живые процессы в истории русского языка.

проса подключаются и данные, например, берестяных грамот, возможность рассмотрения этих написаний как отражения графической контаминации отметается полностью. То же следует сказать и о попытках свести лишь к влиянию оригинала нередкие в книжных источниках случаи повсеместного (по крайней мере после шипящих) употребления ера на месте ожидаемого еря. Использование одного и того же знака для этимологически разных глу­хих в документах делового письма (ср., например, берестяную грамоту 109 и др.) свидетельствует о том, что в самом русском (восточнославянском) язы­ке существовали фонетические предпосылки для такого употребления буквы и т.д. Разумеется, дело касается в данном случае не только редуцированных гласных и не только фонетики вообще, но и словообразования, и морфоло­гии (ср., например, историю причастий и др.), и синтаксиса, не говоря уже о лексике, историческое изучение которой сплошь и рядом требует обращения к памятникам религиозной литературы.

Создается, таким образом, парадоксальная ситуация: оказывается, мы решаем многие важнейшие вопросы истории русского языка на материале языка, который рассматривается, пусть с известными оговорками, как чу­жой, и который, в определенном смысле, ставится на одну^доску со средне­вековой латынью (см. Шахматов, «Очерк», 1941, с.60). Следует подчеркнуть, что обычные оговорки в устах упомянутых исследователей лишь с трудом могут быть увязаны с исходным их тезисом о раннем категориальном про­тивопоставлении русского и чужого «церковнославянского» языков.

По-видимому, в качестве возможных стилистических вариантов рас­ценивались древним русичем и различные огласовки, отражающие диалект­ные различия в рамках позднего общеславянского языка. Об этом свиде­тельствует, в частности, взаимодействие полногласных и неполногласных сочетаний, проявлявшееся помимо всего прочего в том, что образования типа брѣгь во многих памятниках нередко передавались не через «ять», а

через -е-, что, как показал А.И.Соболевский, было обусловлено наличием восточнославянского берегъ. С другой стороны, привлекает внимание ново­образование серебро (ср. в Остр, евангелии - сребро), отражающее известную активность сложившихся типовых отношений. Говоря о сосуществовании указанных фонетических примет, нельзя не вспомнить слова А.Мейе, кото­рый, имея в виду язык старославянских переводов, писал: «Говор, на кото­рый опирался этот письменный язык, содержал в себе множество архаиче­ских черт, и, за исключением небольшого числа диалектных особенностей, язык этих текстов тождественен в значительной мере тому, чем был бы об­щеславянский язык, если бы он был засвидетельствован в письменности»^ Для русского человека, надо думать, это был тот самый «единый словенский, язык», который неоднократно упоминается в древнерусских источниках различного типа.

Достаточно ярким свидетельством понимания церковнокнижного языка не как чужого, а как «своего», является, таким образом, отражение в нем тех процессов, которые происходили в языке восточного славянства в ХІ-ХІІ веках. Иными словами, язьп^религиозных сочинений указанной поры достаточно активно эволюционировал, что, естественно, не соответствовало статусу «мертвого» языка, о котором можно говорить лишь применительно к более поздней эпохе.Чтобы убедиться в справедливости сказанного, необ­ходимо последовательное сопоставление данных разновременных текстов и, в часЕности, текстов, евангелий, переписанных на Руси. По необходимости на первых порах при изучении этих текстов придется прибегнуть к некото­рым условностям и упрощениям, поскольку при недостаточности имеюще­гося в нашем распоряжении материала трудно говорить о ранних различиях (редакциях) оригиналов, о большей или меньшей «добросовестности» пере­писчиков, о их диалектной принадлежности, о специфике индивидуальных писательских установок, о школах письма и о многом другом, что, в прин­ципе, необходимо иметь в виду при выявлении наблюдаемых разночтений. И все-таки даже прямолинейное сопоставление текстов приводит, как ка­жется, к достаточно значимым результатам, коль скоро дело касается ис­точников, разнесенных во времени и, вместе с тем, представляющих одно- родный языковой материал.

Данное исследование строится, главным образом, на сопоставлении Остромирова евангелия (ОЕ) и Пантелеймонова евангелия ХП века (ПЕ). Столетие, разделяющее эти памятники, - срок немалый, и те различия, кото­рые удается обнаружить, конечно же, во многом соответствуют общему на­правлению развития древнерусского языка и письма. Целесообразность проведенного (частичного) сопоставления является тем более очевидной, что Пантелеймоново евангелие с полным основанием (как думал А.И.Соболевский) может быть отнесено к памятникам новгородским, отра­жающим яркие диалектные черты. Важнейшей из этих черт является, как из­вестно, неразличение ч и ц.

ского говора, говоря словами А.И.Соболевского, является «приближение звука •і к звуку и». Эта особенность иллюстрируется в «Лекциях» следую­щими примерами из ПЕ: вьсь самариньску 101, гроби невідома 107 об. Нако­нец, в Пантелеймоновом евангелии широко отражается «ассимиляция ь с последующим «» (оубиюти и - 57 и др.), которая, впрочем, характерна, как указывает Соболевский, не только для новгородского, но и для других древнерусских диалектов. К сказанному следует добавить указание на ши­рокое отражение «второго полногласия», получившего наиболее полное развитие именно в областях новгородского Севера. Многочисленные напи­сания типа еьрьхъ, содержащиеся в тексте Пантелеймонова евангелия, рас­сматриваются нами в статье «К истории неорганической гласности в рус­ском языке», в которой, между прочим, дается и общая характеристика со­стояния «глухих» на последнем этапе их фонемного существования. В дан­ной работе вопросы фонетики не затрагиваются. Основное внимание уделя­ется структуре и употреблению грамматических форм. В некоторых случаях приводятся данные Мстиславова евангелия (ME) и других книжных текстов ХИ-ХІѴ веков.

Категория рода

Родовая принадлежность встречающихся в Пантелеймоновом еванге­лии существительных не требует особых замечаний ввиду полного соответ­ствия тому, что наблюдается в русском языке. Исключение составляет суще­ствительное титлъ, приведенное в «Старославянском словаре» (1994) и в «Материалах» Срезневского. В последних приводится и форма женского рода титла, сопровождаемая вопросительным знаком и выступающая, в ча­стности, в позднем примере из Евангелия 1355 года: сего же титлу лінозн чтошл.

Здесь же должны быть отмечены и формы согласования, не соответст­вующие древней норме и, безусловно, являющиеся отражением живых язы­ковых перемен. Так, при существительном двьрн выступают формы прила­гательного (причастия), отражающие тенденцию к унификации по типу мужского и среднего рода. Ср. прнде іс двьрьмъ здтворенамъ и ста по- ср’ід'Ь (ОЕ, 11, а также 10 об.), но - прнде ісъ двьрьмъ затвореномъ и ста посредЄ (ПЕ,6 об., а также 202, 202 об.). Другой пример: прнстрашьнамъ же бывъшамъ имъ (ОЕ, 206), ко - прнстрашьнамъ же кывъшемъ имъ (ПЕ, 198 об.). При множественном числе существительных женского рода (подлежа­щее) в эловой форме сказуемого оказывается возможным новое окончание - и (вм. -ы): въ слѣдъ же шьдъша жены гаже кла^оу прншьли съ ннмь отъ гдлнлЄа (152 об., ср. в ME: въ сліідъ же шьдъша жены гаже БЄгаа\у прн- шьлы съ ннмь отъ гдлклед - 122).

В связи со сказанным необходимо обратить внимание на существи­тельные мужского рода, принадлежавшие основам на *-а, и, в первую оче­редь, на существительное старейшина, прилагательное при котором обна-

руживает двоякую возможность согласования. Это обстоятельство может быть привлечено к рассмотрению вопроса об исходной родовой принад­лежности аналогичных образований на -а. «Некоторые существительные на -а, обозначавшие лиц мужского пола, - писал П.С.Кузнецов, - принадлежали к мужскому роду. Эти имена вследствие тождественности окончания с суще­ствительными женского рода уже в древнейших памятниках обнаруживают тенденцию согласования по женскому роду, и эта тенденция продолжается и в позднейших памятниках, отражается она и в фольклорных записях и в жи­вой диалектной речи недавнего времени, например: слоугы моь* оуво подви- здлы са вышд (Остром, еванг.) - вместо ПОДВИЗАЛИ са; ПОЖАЛІЙ меня, сиро­ту свою (Акты Шуйские 1623 г.), - пишет мужчина... Такое согласование го­ворит о переходе в соответствующих условиях существительных этих в жен­ский род, поскольку род окончательно определяется именно согласовани­ем».

Утверждение П.С.Кузнецова представляется лишенным каких бы то ни было оснований. Еще К.С.Аксаков в своем «Опыте русской грамматики» писал: «Взятые сами по себе имена эти - рода женского; в них выразилось понимание дела в женской форме слова. После понимание это...перенесено было в действительности на лица мужского пола, в иных словах употребляясь и в женском смысле вместе - для лиц женского пола, а в иных уже только в мужском (судья)». Впоследствии нередко говорили о том, что исходным в данном случае является не мужской род, а женский (со- отв.общий), о чем свидетельствует, в частности, словообразовательная структура соответствующих слов (слуга - прислуга, услуга, обслуга и т.д., стариіина - старина, седина, рыжина и т.д., сирота - беднота, простота и т.д., мужчина - братчина, владытчина, юноша - святоша и т.д.). Примеры, приведенные П С. Кузнецовым, таким образом, не отражают чего-то нового, а, наоборот, представляют собою следы былого согласования, преодолевае­мого все более четкой ассоциацией грамматического рода и естественного пола человека. Формы прилагательных при существительном старійшина, обычном в евангельских текстах, передают, так сказать, «промежуточную стадию» на пути закрепления последующей нормы: порази равд ста- рфишнны жьрьчьскы (143 об.), но - въ дькорь старѣйшины жьрьчьскд (там же) и т.д. В именительном падеже множественного числа согласуемых член­ных форм выступает наряду с ранним -іа (-и) и конечное -и - местоименная форма мужского рода. Ср. всдошд иісд старѣйшины жьрьчьскыА (150 об.), но - съЕрАшлсА стдрьцн людьстнн и старѣйшины жьрьчьскын (там же) и т.д. Очевидно, о той же тенденции преодоления ранней зависимости от кате­гории женского рода свидетельствует и эловая форма в примере, соответст­вующем тому, который приводит из ОЕ П.С.Кузнецов: слоугы мои оуво ПОДВИЗАЛНСА ВЫША (188).

Категория числа

Остромирово и Пантелеймоново евангелия не дают значительных разночтений, отражающих историю двойственного числа. Отдельные несо-

ответствия могут быть истолкованы как результат неодинакового понима­ния передаваемой ситуации, при котором оказывалось возможным сближе­ние различных числовых образований. Так, вместо постоянного нолѣ в ОЕ, в Пантелеймоновом евангелии в соответствующих случаях может использо­ваться форма ноги, коль скоро дело касается нескольких лиц. Ср. начатъ оумывдти нозѣ оученикомъ (157), но - нача оумывдти ногы оученикомъ (176, ср. ниже: ты ли мои оумъкші нотѣ); вы длъжьнн кете дроугь дроугоу ОумЫВАТИ Н0зѢ (158), НО - ВЫ ДЪЛЪЖЬНИ КСТЄ дроугъ дроугоу оумывдти ногы (176 об.). Другие примеры: на ржку възыижть та (261 об.), но - на роукдуъ ВЪЗЬМОуТЬ ТА (87 об.); кмоу же нѣсмь достоинъ сапога понести (255), но - іемоу же нѣсмь достоинъ елпогоу понести (220 об.); възложить нд нь ржкж (132 об.), но - възложіть на нь роуцѣ (156) и т.п. В некоторых случаях, по-видимому, сказывались случайные ассоциации, которые могли стать причиной ошибочной передачи текста. Ср., например: дадите прьстень на ржкж кто и едпогы на козѣ (118 об.), но - дадите пьрстень ма роукоу кто. и едпогы на когоу кто (140 об.). Ясно, что примеры подобного рода не могут считаться свидетельством ослабления рассматриваемой кате­гории, по крайней мере по отношению к существительным, связанным с по­нятием парности.

Иное дело те случаи, которые не связаны с возможностями различно­го толкования контекста. Примеры: прннмъ хлѣвъ багслвн и прѣлолель ддаше НМД (5 об.), но - прннмъ хлѣвъ влгословн и преломль дагаше нмъ (3); кѣ же далече отъ нквв. стадо свинии (66), но - бѢ же далече 55 ни\ъ стадо евннин (47 об.); ндѣтд въ вьсь. сеже ксть прѣмо вдмд (140 об.), но - ндѣтд въ вьсь аже ксть пріамо вамъ (141); она же рекостд кмоу даждь ндмд... (135 об.), но - она же рѣстд кмоу дажь намъ... (158 об.); вждеть нма отъ ОТЬЦА МОКГО (56 об ), НО - воудеть ВАМЪ £5 ОЦА мокто (33); рече ЖеНАМА... се рекоуъ вдма (203), но - рече жендмд... се рѣхъ каліъ (196); и се ніс. сърѣте и гал радоуитесА (203 об.), но - и се исъ сърѣте а гла. радоуитасА (197). Легко убедиться, что указанные несоответствия характеризуют лишь формы местоимений, что может быть истолковано (на первых порах, разумеется, гипотетически) как отражение реальной последовательности в живом про­цессе падения двойственного числа.

О том, что в сфере имени существительного двойственное число еще живо, свидетельствует участие его форм в живых морфологических процес­сах, характеризующих ХП век. Как известно, уже тогда достаточно отчет­ливо проявляется воздействие твердого склонения на мягкое, что приводит к возникновению таких отмеченных в ПЕ образований, как въ власаницѢ (102), въ тьмьннцѣ (146 об.,171 об.) и под. Наряду с ними выступает в двой­ственном числе и образование пътнцѣ. Ср. не дъвѣ ли пътнцѣ (ПЕ,. 39 об.), но - не двѣ ли птнцн (ME, 33). Все приведенные выше примеры наво­дят на мысль о необходимости при решении вопроса о времени отмира­ния двойственного числа иметь в виду те особенности, которые могут ха­рактеризовать различные части речи.

Взаимодействие некоторых падежей

Процесс формирования категории одушевленности уходит своими корнями в далекое "доисторическое прошлое. Во всяком случае уже древ- нейшие старославянские тексты знают употребление родительного- винитёпьного падежа, чередующегося с исходным винительным. Показания церковнокнижных источников ХІ-ХІІ_ веков позволяют говорить о все более замепгаом отражении категории одушевленности (прежде всего, естественно, лица), постепенно закрепляющейся в сфере русской падежной системы. Со­поставление данных ОЕ и ПЕ дает, как кажется, достаточно яркое подтвер­ждение сказанному выше. Ср. «ди призови мликь твои (30 об.), но - иди и пріглдсн мружА сеокго(18); прннесошА кмеу ослаблинъ жилами, нд одрѣ ЛСЖАфЬ (66 Об.), НО - ПрИНССОШД КМОу ОСЛДБАСНД. ИД одрѣ ЛСЖДфД (51); ГК поммлоуи сит, мои (73, а также 79,102 два, 120, 235 об., 247 об., 248, 253), но - ги полмілоун сид мокго (57, а также 68 об., 112 об. два, 146,212,215 об., 216, 218 об.); вы зовете ма оучительн гь (157 об.), но - вы глете «о оучнтела и гд (176 об.); вѣроунтевъ егъ. и въ ма вѣроунтс (165), но - вѣроунтс въ кд и въ мед вѣроунтс (180); мьнѣвъшд же и въ дроужннѣ ежціь (256 об.), но - мьнѣвъшд и въ дроужннѣ соущд (219 об.); оврѣтостд и въ цркъвк сѢдащь (257), но - оврѣтостд и къ цркви сѣдАфд (219 об.); дзъ посълж англъ мои (255), но - азъ посълю дньглд мокго (220 об.). Остается добавить, что наблюдаемые сдвиги касаются не только нарицательных, но и собствен­ных имен. Ср. оврѣтошА марки; же ноенфъ и млддсньць лсжАфь (250 об.), но - оврѣтошд мдрию же иоснфд. И МЛДДСНЬЦЬ ЛСЖАфЬ (217).

Здесь же должны быть отмечены нередкие разночтения, которые ка­саются дательного принадлежности, хотя и сохраняющегося в течение мно­гих веков, но порой уступающего место родительному падежу уже в древ­нейших памятниках русского письма. Ср. видѣ... енмона. и дньдреід врата кмоу (60, а также 60 об.), но - видѣ... симонд и анъдрѣд Брата иго (38 два); въ врѣмА жатвѢ рек» жатслкмъ (241), но - въ годъ жатвы рскоу жд- телемъ (49); прикліжисА къ врдтомъ градоу (93), но - прівлижншасга къ врдтомъ града (95 об.); привали камень надъ двьри гровоу (194 об., а также 202, 202 об.), но - прівали камень ид двьри грова (192, а также 196, 196 об.); до съконьчаиніа вѣкоу (204 об., а также 241 об.), но - до съконьчднна вѣка (197 об., а также 213); остдвлкнию грѣхомъ (45), но - оѵъпоуфению грѣховъ (200 об.) и т.д. Таким образом, начала того, что сложилось в литературном языке ХѴІИ-ХІХ веков, относятся к достаточно раннему времени.

Падежные формы

Важнейшие процессы в истории русского именного склонения отно­сятся ко времени более позднему, чем время создания сопоставляемых еван­гельских текстов. В этих текстах еще сохраняется древнейшая система суб­стантивных образований, осложненная наличием случаев флективной сино­нимии, устраняющейся в дальнейшем в результате отмирания одного из компонентов синонимической пары. Количество этих пар по сравнению с

тем, что будет представлено в ХІѴ-ХѴІ веках, очень незначительно и касает­ся, главным образом, основ на согласный и на долгое *-и в их взаимодейст­вии с основами на *-і. В рамках данной работы достаточно остановиться на некоторых примерах, позволяющих уточнить хронологию отдельных мор­фологических изменений.

«С ХШ века, - пишет С.П.Обнорский, - в русском языке по памятни­кам письменности наблюдается явление с употреблением в склонении форм вин. падежа мн. числа вместо им. падежа и обратно форм им. падежа мн. числа вместо винительного» (16,с.44). Имеющийся в нашем распоряжении материал свидетельствует о возможности более раннего взаимодействия указанных падежных образований. Ср. показания ОЕ и ME, с одной сторо­ны, и ПЕ - с другой: вид-і... пришьдъшАт съ неик иоудЕіа плачжціаса (ОЕ, 139), но - видѣ... прншьдъшАа съ нею июд'ѣн плдчюцідсп (ПЕ, 160); ПИЛАТЪ же СЪЗЪВАВЪ старейшины ЖЬрЬЧЬСКЫ. И КНАЗА и люди (ME,121), но - ПИЛАТЪ ЖЕ СЪЗЪВАВЪ СТАр±ИШИНЫ жьрьчьекы И КНАЗИ и люди (ПЕ, 151 об.) и под. То же говорится и по поводу новообразований в родительном падеже множественного числа, возникавших в результате взаимодействия основ на *-і и на *-jo. С.П.Обнорский замечает: «Этот тип новообразований по памятникам известен со второй половины ХШ века» (указ.соч., с.45). Hain материал позволяет передвинуть хронологическую границу данного явления по крайней мере на век. Ср. сърѣтс и -і- проклженъ лскжь иже СТАША ИЗДАЛЕЧЕ (ОЕ, 109), но - съретошл И ДЕСАТЬ ПРОКАЖЕНЪ моужьн и стдшд издалеча (ПЕ, 126). Впрочем, более активным в ту пору было, как известно, вышедшее из основ на *-и-краткое окончание -евъ. Ср., например: много пострАДАВъши w многъ крачекъ (ПЕ, 74) и под.

Прилагательные

Казалось бы, традиционные евангельские тексты ХІ-ХІІ веков не по­зволяют рассчитывать на отражение в них взаимодействия «полных» и «кратких» прилагательных, ведущего к постепенному вытеснению послед­них, а между тем есть ряд фактов, которые нельзя не учитывать, имея в виду общее направление процесса. Разумеется, при различиях текстов, связанных со временем и местом написания их оригиналов, полученные при сопостав­лении данные достаточно противоречивы, и все же резкое преобладание случаев использования «полных» прилагательных в Пантелеймоновом еван­гелии на месте «кратких» в Остромировом евангелии, без сомнения, должно быть принято во внимание. Показательны с интересующей нас точки зрения следующие текстовые примеры из ОЕ и ПЕ: ни отъ похоти ли&жьекы. нъ ОТЪ КА рОДИШАСА (3), НО - НИ ОТЪ ПОХОТИ моужьекыіа НЪ отъ БА РОДНШАСА (1); иди оумыисА въ клп-Ьлн силоудмьст± (38 об.), но - иди оі^мыиса въ коі/тгЬли силоуАмьст’Ьн (22 об.); дціе зьрьно пьшеничьно... не еумьрЕть (42), НО - АЦІЕ НЕ зьрно пшеиичьнок... оумьрЕть (24 об.); Ap’feBO довро ПЛОДЫ ДОБ­РЫ творить А зъло дрѣво плоды зълы творить (231), НО - др^во доврок ПЛОДЫ ДОБрЫ творить. А ЗЪЛОК ДрЕВО плоды творить зълы (36 об.); W РОДЕ

Hte"k(H,tn> к рдзврдщснъ (73), но - о роде невѣрьнын и рлзврдціенын (57); ДАЖДЬ ЛИ ДОСТОИМЖ ЧАСТЬ нмѣнии (117 об.), но - дажь ми достоиноую ЧАСТЬ нмѢмна (140); стовірж нд мѣстѣ стѣ (144 об.), но - стопную на мѣстѣ стѣмь (164 об.); вьсн сти днглн съ ннмь (150 об.), но - вьсн стии днглн съ ннмь (171 об.); нд онъ полъ потока ксдрьскд (176 об.), но - на онъ полъ потока кедрьскдАГО (186); прнде носифъ... ЕлдгооБрдзьнъ съвѣтьннкъ (194), НО - прнде неенфъ... БЛПѴОБрдЗЬНЫН съвѣтьннкъ (192); несы съмѣшеннк змур’но н алонно (195), но - несын съмѣшеннк змурьнок н длгоунно (192); НСХОЖДААШЄ же КЪ HKMOIf ВЬСА НОуДСНСКА СТрдНА (255 об.), НО - НСХОЖАДШС къ немоу вьею нюдеискліл страна (220 об.).

Аналогичная картина наблюдается и тогда, когда дело касается соот­ветствующих субстантивов: w нссъмысльнд и мьдьльнд ерьдьцьмь (5), но - w несъмысльндіа н моудьнд ердцьмь (2 об.); дзъ оугодьнд кмоу творж (28 об., а также 222), но - дзъ оугодьндга кмоу творю (16 об., а также 208 об.); вѣсъ можеть слѣпомъ очи отъврѣстн (36 об.), но - вѣсъ можеть слѣпымъ очи Скрести (21 об.); тъгдд прдвьдьнн просвьтжтьсА (242), но - ТЪГДД прдвьдьннн ПрОСВЬТАТЬСА (50); прндѣте БЛСЛОВЛЄНН ОЦА МОКГО (151), но - прндѣте Блгословленнн оцд мокго (171 об.). Противоположные отноше­ния сравнительно редки и, как правило, могут быть объяснены при учете специальных условий. Так, в примере оутлнлъ кси се С5 премоудръ н рд- зоумьнъ (119 об., а также 210 об., ср. в ОЕ: оутлнлъ ксн се отъ прѣмждрынхъ н рдзоумьнъ - 105, а также 232 об.) использование «краткой» формы уверенно может быть объяснено как следствие «морфо­логического выравнивания» однородных членов предложения (ср. в Мсти­славовом евангелии: отъ прѣмоѵдръ н рдзоумьнъ - 94 и отъ прѣмоудрынхъ н съмысльнынхъ - 35 об.). В сочетании въ пеціь огньноу (50, а также 213 об. на месте въ пеціь огньнжк» в ОЕ) «краткое» прилагательное в старославян­ских памятниках обычно (Зогр., Мар., Сав. и др.) и выступает не только в древнерусских евангельских текстах (ср., например, лл. 40, 40 об., 171 в Мстиславовом евангелии), но и в новейших публикациях «Нового завета». Случайным представляется наличке форм милостиви и прокдженн в ряду та­ких полных форм, как кротъцин, алъчюціни, чистин, а также слѣпни, \ро- мии, глоусин, мьртвии (33 об., 41 об.) и т.д. Как бы то ни было, примени­тельно к ХІ-ХІІ векам речь, естественно, может идти лишь о некотором сни­жении активности «кратких» прилагательных и соответствующих субстан­тивов, а само по себе чередование форм еще может считаться вполне зако­номерным (ср.КНИГАМИ СЛННЬСКАМН И рИМЬСКАМИ и еврѣнекыимн - 190 об. и под.).

Окончания «полных» прилагательных (и причастий) в Пантелеймоно­вом евангелии, как и во многих других книжных текстах ХІ-ХІІ веков, пере­даются, как известно, двояко: либо как нестяженные, либо как стяженные, причем нестяженные решительно преобладают. Трудно сказать, имеем ли мы в данном случае дело с чисто орфографической условностью или «дву­гласные» написания в представлении писавшего были связаны с известной долготой, так или иначе отражающейся в специализированном произноше­нии. Важно одно: «нестяженность» объединяла различные грамматические

категории и выглядела в некоторых случаях неоправданной и случайной (ср., например, такие аористные формы, как съказааша - 62 об., е^жлаша - 71 об., съвьрдАШАСА - 78, прич. възлежАдцюу - 139, наст. вр. нмаашн - 171 и т.д.). Говоря о формах имперфекта, Н.Ван-Вейк подметил любопытный па­раллелизм между этими формами и формами прилагательных. «Интересно, - писал он, - противопоставление Саввиной книги и Супрасльской рукописи. Саввина книга имеет только стяженные формы, Супрасльская рук., напро­тив, только нестяженные; ср. противопоставление Сав. -аго, -оумоу, -'імь: Супр.-ояго, -оуоумоу, -’і'&мь». Наблюдения Н.Ван-Вейка отчетливо соотно­сятся с тем, что представляют материалы Пантелеймонова евангелия: на первых восьмидесяти страницах «нестяженные» формы указанных катего­рий фактически отсутствуют (ср. сказанное ниже об имперфекте), тогда как на последующих листах достаточно последовательно выступают именно они. Ср. коупльнлго (5, в ОЕ коупльнАлго 9), вФчьнаго (6 об., в ОЕ вѢчьнааго 8 об.), нсттжьнаго (27 об., в ОЕ нстиньнллго 47), несьнаго (32 об., в ОЕ нвсь- НААГО 55 об.) и т.д. (всего на первых 35 листах отмечено 27 «стяженных» об­разований при одном «нестяженном», приходящемся на перенос: пославъ- ШАА-ГО - 8), НО - КрФпЪКААГО (45 об. два), НЕСНААГО (43), ДАВЪШДАГО (51), нсходацілаго (53 об ), хлѢеьнааго (55 об.), рсчснддго (56), всгъхааго (64 об.), ЕЛНЖЬНААГО (65) И Т.Д.

Процесс проникновения местоименных окончаний в склонение имен прилагательных отражается в Пантелеймоновом евангелии очень слабо. Формы на -ого отсутствуют. В мягком склонении представлена единичная форма чюжего (21), которая в качестве своеобразного исключения известна и памятникам старославянского языка. «Особый случай, - пишет А.Вайан, - представляет собой склонение тоуждь, штоуждь, стоуждь, определенная форма тоуждни. Наряду с обычными для них формами склонения прилага­тельных являются и местоименные окончания: род. п. штюждего... Зогр. (но тцждааго Асе.), тоуждего Син. тр.; дат. п. тоужд£моу Пс., штоуждємоу Супр., стоуждемоу Супр...». Формы дательного падежа, приводимые А.Вайаном, особенно показательны, так как этот падеж, по сравнению с родительным, является в интересующем нас отношении более активным. «Наряду с этим, - продолжает А.Вайан, - местоименные окончания -ого, -омоу начинают про­никать и в склонение прилагательных: род.-вин. п. живого Лука Х,30, Сав. кн. вместо жива Асе. является еще единичной формой, но дат. п. дроугомоу - обычная форма в Саввиной книге... У других прилагательных находим: с(вА)тО«0у.., БЛАГОВФрНОМОу.., ПрЪВОМОу.., ПОСлФдЪНЕМОу.., ДрЄВЛЬн(е)моу... Это - уже новый дательный падеж на -омоу церковнославянских памятни­ков, который, по-видимому, возник в результате контаминации местоимен­ного окончания -омоу и стяженного -оумоу» (там же). Неудивительно, таким образом, что в Пантелеймоновом евангелии новые формы дательного паде­жа достаточно заметны. Примеры: днваса вывъшемоу (2, в ОЕ: днваса вывъшоуоумоу - 4), идоу къ поеллвъшемоу ма (29, а также 183 об., в ОЕ: ндж къ посълавъшоуоумоу ma 49 об., а также 171), осллБленооумоу (92 об., ср. 1, с. 148). Наблюдаемые изменения полностью соответствуют реальной

истории русского языка и дают лишний раз нам возможность представить себе характер соотношения старославянского и русского языков.

Местоимения

Древнейшие памятники русского письма представляют наряду с зако­номерными формами дательного и местного падежей тевѣ и севѣ, товѣ и совѣ также формы теве и севе, омонимичные формам родительного и вини­тельного падежей. Пытаясь объяснить происхождение этих форм, А.А.Шахматов писал: «Формы дат. и местн. тевѣ, севѣ пишутся в русских памятниках, и именно в тех, которые вообще не смешивают букв е и і, как теве, севе; например, в Житии Феодосия в первом почерке находили после­довательно теве, севе; также и во втором почерке является въ севе; в Мстисл.ев.- тебе (Карский), в Лавр.- помысли в севе рекъ (в речи философа) и т.д. Это доказывает (?), что формы тевѣ, «вѣ принадлежали не живому на­родному языку, а заимствованы из церковнославянского, причем написания с е передают церковное произношение, в котором, как мы знаем, ѣ в устах русских людей отождествлялось с е; ср. в тех же памятниках написания сев церковнославянских словах, как среда, вредъ, время и т.д.».

Это утверждение А.А.Шахматова вызывает целый ряд возражений. Еще А.И.Соболевский в своей рецензии на «Исследование о языке Новго­родских грамот ХІІІ-ХѴ веков» писал: «Шахматов ошибается, полагая, что русские ХІ-ХІІ веков очень часто имели случаи знакомиться с церковносла­вянским языком из уст говорящих этим языком болгар... Знакомство рус­ских с церовнославянским языком в огромном большинстве случаев могло быть только книжным, и русские, конечно, произносили церковнославян­ские буквы по-своему, так что церковнославянские прѣдъ, плѣнъ и т.п. они читали как русские прѣдъ, плѣнъ...Очевидно, причина появления рядом с прѣдъ также предъ лежит не в церковнославянском произношении ятя, а в существовании русских передъ и т.п., в которых русские писцы после -р- слышали -е-».

Полностью принимая это высказывание А.И.Соболевского, заметим, что в одном и том же памятнике написания типа врегъ, с одной стороны, и написания типа теве - с другой, далеко не всегда могут послужить подтвер­ждением намеченного Шахматовым параллелизма. Так, в Изборнике 1076 года при часто встречающихся написаниях с -ре- (вм. -рѣ-) написания типа теве фактически отсутствуют. Ср. вредить (259 об.), вредъ (238 об.), кремл (229 об., 233 и еще 11 примеров), древо (47), посрсдѣ (81, всего 8 примеров), пребываетъ (60 об. и еще много случаев написания приставочного пре-), прсдъ( 232 об. и еще 5 случаев с -«-), чрекоу (237) и т.д., но - тевѣ (1 об., 2, всего 17 случаев написания указанной формы дательного и естного паде­жей), севѣ (25 об., 63 об. и т.д., всего 21 написание с корневым -е-). Исходя из соображений общего порядка вообще нелегко догадаться, что могло склонить переписчика к церковнославянской огласовке написаний, содер­жащихся в оригинальном русском тексте (в частности, в Житии Феодосия, в

летописи и т.д.), тем более, что дело касается такой сравнительно нейтраль­ной в стилистическом отношении категории, как категория местоимений. Важно подчеркнуть, что сам А.А.Шахматов, ослабляя собственную аргу­ментацию, замечает: «Достаточных оснований для признания вообще во всех русских памятниках форм тевѣ, севѣ заимствованными из церковного языка или для признания современ. тебе, себе происшедшими фонетически из товѣ, совѣ мы не имеем; по-видимому, многие русские говоры сохранили обшеспав. формы тевѣ, севѣ».

Пытаясь ответить на вопрос, чем же все-таки было вызвано появление форм тебе и себе, необходимо задуматься над некоторыми особенностями падежных отношений, характеризующих склонение местоимений. Во мно­жественном числе, в отличие от единственного, омонимичными являются формы местного и родительного падежей. Иными словами, наблюдается из­вестное несоответствие числовых парадигм с точки зрения фонетического тождества элементов падежной системы. По-видимому, это несоответствие, помимо всего прочего, могло послужить предпосылкой для нивелирующих тенденций, проявляющихся уже в древнейшую пору. Так, уже в памятниках старославянского языка наличествует форма родительного мьме, возник­шая, говоря словами Н.Ван-Вейка, «под влиянием мьнѣ». «Род. и дат. п. ед. ч. иногда смешиваются» - пишет далее автор. Очень рано в основе роди­тельного и винительного падежей получил распространение гласный -о-, ис­конно присутствовавший в дательном и местном; прикрыта одеждею лєждштсю оу ^тове (Изб. 1076, 38 об.), оу токе послужилъ (Лавр, лет., 63), послушаемъ кго іако н тове (62 об.), кого \оціете нгумномъ совѣ ммѣти у сове (Радз. лет., 109) и т.д. Основываясь на современном диалектном мате­риале, П.С.Кузнецов замечает: «В части северновеликорусских, а также юж­новеликорусских говоров основа род.-вин. п. ед. ч.1-го лица оказала влия­ние на основу дат. и места, п., в результате чего дат.и места, п. получили форму менѣ (с последующим изменением в мене). В значительной части го­воров вместо старых форм дат. и места, п. ед. ч. 2-го л. и возвратного место­имения токѣ, совѣ, вероятно, под влиянием основы род. и вин. п. развива­ются формы тевѣ, севѣ. Формы с -е- в основе становятся нормой и литера­турного языка».

Взаимодействие указанных падежей проявляется, естественно, не только в строении основ, но и в окончаниях, отражающих раннее взаимо­действие ятя и -е. Судя по данным древнейших памятников русского письма, оба окончания, так или иначе, могли обслуживать все падежи, представляя полную унификацию форм. Ср. примеры из Выголексинского сборника: класть же от севе отгомпше (58 об.), къ севе призъкд (42), помышлиеть ко въ севе (48) и т.д. Ср. примеры из Остромирова евангелия: възьмѣте иго мок мд севѣ (244), глаголюціє къ севѣ (245), йде въ севѣ дмваса (206 об.) и т.д. При таком положении вещей трудно говорить о чем-либо другом, кроме тенденции к унификации (взаимозамещению) разнопадежных образований. Древнейшие формы дательного-местного теве и севе, таким образом, пони­маются нами как естественное проявление этого процесса, а не отражение реакции русского писца на церковноболгарское произношение. Такое по-

нимание дела находит поддержку в известных примерах падежной омони­мии.

Обращаясь к материалу Пантелеймонова евангелия, необходимо от­метить широту употребления написаний всех трех типов: тебѢ, теве и товѣ. Говорить о каких-то более или менее четких закономерностях распределе­ния этих форм в нашем тексте нельзя; количественные данные таковы (ука­зывается количество случаев употребления за вычетом примеров неясных и спорных): дат. пад. тевѣ (44), теве (37), токѣ (5), севѣ (19), севе (20), собѣ (2); местн. пад. тевѣ (8), теве (9), товѣ (5), севѣ (37), севе (26), совѣ (4). Тексто­вые примеры: творити зндменнк. да видимъ и вѣроукмъ тевѣ (11 об.), АМИНЪ. АМИНЪ глю тебе (4 об.), лютѣ товѣ хоризоне. лютѣ товѣ вифедндо (42 об.), ндѣте же пдче къ проддюірнмъ и коупнтс севѣ (85 об ), сътво- рите севе нмѣннга не вєтьшаюціа (122 об.), оца не зовете совѣ на земли (73), ты оче въ мнѣ И АЗЪ въ тевѣ (185 об.), АфЕ свѣтъ иже въ теве ТЬМА іесть (40 об.), ты оче въ мнѣ и азъ въ товѣ (30 об.), лювъве вжнга не нмАте въ севѣ (9), нде въ севе див ас а еывъшемоу (2), видѣвъ га по сокѣ идоуфд (3) и т.д. Постоянное использование ятя при передаче форм с -о- ис­ключает возможность фонетического объяснения флективного чередования -i.-e, так же как исключает ее сам характер употребления соответствующих форм: они иногда наблюдаются на одной и той же странице, что нелегко со­гласовать с установкой на какое-то определенное слуховое восприятие фор­мы: Ср. рАЗБИЮТЬ ТА И ЧАДА ТВСЕА ВЪ Т£ВС. И НЕ ОСТАВАТЬ КАМЕНЕ НА КАМЄНН въ тевѣ (120 об.), вьсе цретво рдздѣлгагасга само въ себе споустѣкть... АфЕ ЖЕ И СОТОНА ВЪ СЕБѢ САМЪ рАЗдѢлИТЬСІА КАКО СТАНЕТЪ ЦрСТВО ИГО (104 об.) и т.д. Скорее в данном случае приходится говорить об осознанной си­нонимии чередующихся форм при случайной мотивировке или зависимости от исходного текста.

Главным,что опровергает предложенную А.А.Шахматовым точку зрения, является наличие флективного ятя в формах родительного- винительного падежа. Это наблюдается «уже в древнейших памятниках рус­ского письма», как говорит об этом А.И.Соболевский, приводя многочис­ленные примеры из Остромирова евангелия, из Архангельского евангелия, из Пандектов Антиоха, из Минеи 1095 года, из Юрьевского евангелия и др. (8, с.187). Здесь же приводятся примеры из Пантелеймонова евангелия: нфоуть тевѣ (67), възлювишн гако самъ севѢ (83 об., ср. любити гако себе - там же), постави оу севѢ (100 об.). Другие примеры: me еысть миръ оу тевѣ (185, ср.в ME: не еысть миръ оу тебе - 23), вьса екико далъ кси миѣ 53 тевѣ соуть (185, ср. в ME: отъ тебе - 23), отъ тевѣ кретитнега (222), нфоуть тевѣ (155), искдховѣ тевѣ (219 об.), иже х°Ф^{€ТЬ по} л*иѣ нти А⁴ ѵЗвьржЕтьсга севѣ (127 об.), не {ЗвьргоусА тебѢ (177), дажь намъ да кдннъ о десноую тевѣ. и кдннъ о шююж тевѣ сгадевѣ (158 об.). Иногда отмеченные примеры как будто бы позволяют говорить о двусмысленности или неясно­сти значений, с которыми могут быть связаны возможности формального замещения: нача оумывдтн ногы ©ученикомъ... гла кмоу Петръ, не оумъкши ногоу МОКЮ ВЪ вѣкы. ОТЪВѢфА кмоу НСЪ АфЕ НЕ ОуМЫЮ тевѣ не НМАШН части съ мною (176, ср. в ME: не оулшю тебе -142) и т.д.

Примеры подобного рода могут быть обнаружены не только в цер­ковной литературе, но и в летописях, которые, как кажется, также подска­зывают некоторые из тех оснований, на которых могло осуществляться взаимодействие различных падежей. Так, нельзя не принимать во внимание характер глагольного управления, допускающего схождение дательного и винительного-родительного падежей при достаточно многочисленных гла­голах: рдзоулѵкѵм, одол’Ьти, жьддѵн, соуднти, дллгодлрити, ндснловдти, тьрп'Ьти и под. (см. 12, сс. 270-271). Ср. докол’Ь тьрплю вамъ (ПЕ, 57), но - докол’Ь тьрплю васъ (ОЕ, 73) и т.д. Иными словами, встречая, например, в Лаврентьевской летописи форму тсегЬ (поиди кнажс к намъ... мы хочемъ тев'ѣ. а иного нс х^оч£ЛѴЬ • 128 об.) мы не можем уверенно утверждать,что в данном случае перед нами: винительный ли падеж, передаваемый формой на -•Ь, или собственно дательный, поскольку глагол хотіти нередко выступал именно с дательным падежом. Ср.в «Материалах» Срезневского: дціе ошь- льць имъ (т.е.книгам) хоірсть (Син.пат.), лірс ко им'Ьнню х°Ф^£ШН- Дасть ти мъною (Житие Феклы), довру д'Ьлу уощешн (Послание еп. Симона, 1226) и т.д. Здесь же заметим, что недоучет подобных отношений иногда приводит к досадным недоразумениям при объяснении форм. Так, в предисловии к из­данию Синайского патерика (под ред. С.И.Коткова. 1967) говорится: «Ру­копись дает интересный материал по унификации типов склонения сущест­вительных. Можно отметить случаи взаимодействия между склонением с основой на *~о и склонением с основой на *-м; например, у существительных склонения с основой на *-о представлены в род. ед. формы на -оу (нс Х⁰Ф°Ѵ Хлѣвоу л. 7, 15-16)». Ясно, что форма хлѣвоу в приведенном сочетании ис­толкована неверно. Ср.: милости х^фоу ^{А н£} тр’Ьв’Ь (ПЕ, 47, а также в ОЕ: милостыни хоцім д не жрьтвѣ - 65) и т.д.

Имперфект

Древнейшие старославянские тексты, как известно, представляют на­ряду с нестяженными формами имперфекта, отражающими их раннюю морфологическую структуру, и формы стяженные, не передающие зияния и долготы. «Стяжения, - пишет А-Вайан, - дает в старославянском языке и в южных церковнославянских памятниках имперфект на -ахъ, -ихъ, -’Ьх^ъ- Но в русских памятниках вместо -4хь представлено -&хъ: Остр, ндгадшс (ндадшс), хоти даше (хотадшс) вместо нд’Ь(д)шс, хотѣ(д)ш«. Таким об­разом, они имеют только два типа имперфекта, на -дхъ и на -их¹»

В этих словах многое представляется неясным. В Остромировом евангелии (и не только в нем) присутствуют как формы на -•Ьдше, так и формы на - ѣшс, которые впрочем уже в XI веке выходят из употребления, о чем, в част­ности, свидетельствуют показания ПЕ. Ср. соответствующие места из ОЕ и ПЕ: внд’Ьстл къдс жнв'Ьшс (6), но - кнд’Ьста къдс жнвашс (3 об.), нс в'Ьд'Ьшс отъкждж истъ (12), но - нс в'Ьдашс ©коуду ксть (7), хот’Ьхж же ПрНАТИ И ВЪ КОрДЕЛЬ (16 об.), но - ХОТАХУ же лрНАТН И ВЪ КОрДЕЛЬ (9 об.), КГО же СЫНЪ ЕОЛАШС (18 Об.), но - его же СНЪ ЕОЛАШС (11) И Т.Д.

При сравнении разновременных евангельских текстов ярко проявля­ются замены различного типа. Прежде всего дело касается ассимиляции гласных, ведущей к замене -’Ьдхъ на -гадхъ. Ср. сЬд'Ьдик тако нд стжденьцн (30), но - сйдАдик тако на стоудьньци (17 об.); онъ же не %о- т'Ьдше (75 об.), но - онъ же не хотіадиіе (62); 'кдФлхж. нстирлекціе ржкдми (93 об.), но - 'ЬдААХоу истирлюціе poifKAMA (98 об.) и т.д. Значительно чаще отражается активность стяженных образований, характерных для древне­русского имперфекта. Следует однако заметить, что в памятниках русского письма ХІ-ХІІ веков нестяженные формы были представлены еще очень широко и воспринимались, по-видимому, как вполне допустимый вариант, в некоторых случаях поддержанный специальными условиями оформления текста. Так, на первых сорока листах Пантелеймонова евангелия встречают­ся лишь стяженные формы, за исключением тех, в которых оба соседствую­щих гласных приходятся на окончание строки. Ср. идаіік (2), съказашс (2 об.), ТВОрАШС (3), ЖНВАЦК (3 об.), КрЬЦІДШЕ (5 об.) И Т.Д., НО - КрЬЦІАА-XOfCA (5 об.), сФдАА-ше (17 об.), глдд-ше (21), гллд-хоу (18 об.), възношдд-шесл (26 об.).

Характерно, что текст ПЕ с интересующей нас точки зрения без труда разделяется (при одном почерке!) на две части. Первая характеризуется, как указано, постоянным использованием стяженных форм (первая нестяженная форма подовддшс появляется лишь на 43 об. листе); во второй - нормой яв­ляются нестяженные формы, на фоне которых стяженные формы встречают­ся лишь изредка. Очевидно, такая смена орфографических установок может свидетельствовать либо о разности используемых оригиналов, либо о реак­ции на какие-то внутренние причины. Возможность первого объяснения подтверждается, между прочим, тем обстоятельством, что сами старосла­вянские тексты могли достаточно резко отличаться друг от друга характе­ром употребляемых форм. Так, Саввина книга, говоря словами А.Вайана, «содержит только стяженные формы... Наоборот, в Супрасльской рукописи обычно употребляются нестяженные формы». Использование обеих воз­можностей при четком разделении частей одного документа, естественно, представляет значительный интерес. Ср. идашс (2, 9 об., 11, 20, 50 об.), но - идаашс (74, 95 об., 98 два, 102, 109, 119, 149 об., 152, 178 об.); идАхоу (9 об., 18 об.), но - идАдхоу (95 об., 114, 117, 162); в-кдАшс (7, 13 об., 14), но - вѢдадшс (82, 98 об., 119, 145, 171, 176, 193 об., 201); кѣдАхоу (7), но - в'ЬдАДХОу (143, 201 об.); хоташс (14 об., 24, 25, 31), но - хотадшс (70 об., 76 об., 137, 157 об., 158, 162, 188); лсждшс (13), но - лсжддшс (64, 92 об., 102 об., 155 об., 160 об.); имашс (10 об., 13 об.), но - нліадшс (84 об., 99, 193); полд- гдхоу (13 об.), но - полагдАхоу (78, 192); К'кровдхоу (25 об.), но - в'кровдлхоу (162, 172 об.); глдшс (14 об., 15, 16 об. два, 18 об., 20, 25), но - глддшс (47, 67 об., 68, 70, 70 об., 74, 79 об., 101, 103, 111 об., 112, 114, 115, 119 об., 127 два, 127 об., 134 об., 136, 141 об., 142 об., 143, 145 об., 154, 154 об., 155 об., 164, 173 об.) и т.д. Картина, как видим, достаточно ясна, и нет необходимости в приведении множества аналогичных примеров. Важно одно: оценивая па­мятник в целом, необходимо подчеркнуть, что нестяженные формы в нем решительно преобладают и в этом отношении он подобен евангелиям более ранней поры.

Особого внимания заслуживает осложнение форм имперфекта окон­чанием -ть. Давно уже общепризнано, что это окончание явяляется яркой особенностью древнерусского языка, проявляющейся впрочем очень непо­следовательно и противоречиво. Характеризуя данное явление, В.В.Иванов замечает: «В форме 3 л. ед.ч. имперфекта, правда, редко, выступает вторичая флексия -ть, как предполагают, привнесенная сюда из парадигмы форм наст. вр.». И дальше о множественном числе: «В ряде случаев и здесь, как в 3 л. ед. ч., фиксируются образования с вторичной флексией -ть». Из сказан­ного можно сделать вывод, что в указанном отношении формы единствен­ного и множественного числа не различаются, а между тем материал Панте­леймонова евангелия говорит о другом. В нем нами отмечено 36 имперфект- ных образований на -ть, причем все они (за исключением единственного примера: здлрфцідшсть - 156) представляют собою формы множественного числа. Именно эти формы с наибольшей наглядностью позволяют предста­вить себе все более широкое распространение отмеченного русизма в языке богослужебной литературы. Ср. показания ОЕ и ПЕ: ръпътдахж же ніждеи о нюиь (20 об.), но - ръпътахуть же кюден нд нь (12): иоуден же нскдхж иго въ праздьникъ (26), но - июдеи же нскдхоуть иго въ прдзньникъ (15); моладхж и оученнцн иго (31 об., а также 32 об., 42, 65 об., 99), но - молАхоуть и оученнцн иго (18 об., а также 19,24 об., 47 об., 106); пдкы же въпрдшддхж н фдрнсен (39, а также 258 об.), но - пдкы же въпрдшдхоуть и фарисеи (23, а также 221 об.); ндродн оугнФтддхж и (100 об.), но - ндроди оугнѣтдхоуть и (109); здкрывъше и еніддхж по лицж (294, а также 183, 188, 198 об.), но - зд- крывъшс и вьАДХуть н по лицоу (150 об., а также 188 об., 189 об., 194 об ); хот±ах^л въпрлшдтн и (172), но - х«ТА4хоути и въпрдшдти (184); мн- моходаціє хоул'ЬдХоу ^кго U88 об., а также 199), но - мимоходіаціс хоуллхоуть и (190,а также 194 об.); сѣдъше стрФждхж иго тоу (199), но - скдъше стр'кжаахоуть и тоу (194 об.). Помимо форм, входящих в приведенные соче­тания, в Пантелеймоновом евангелии отмечены следующие примеры: кидАХоуть (66), гнетАдхоути (74), елышдхвуть (78), моллахоуть (78), въпрд- шдхоугь (79 об.), іуЬловлхоуть (128), похвуллхоуть (128 об.), преціахоуть (129, 130, 132), въпрдшдхоуть (129 об., 130, 135, 136 об.), воАхоутьсл (131), искл- Хоуть (134), молАхоуть (134 об.).

Приведенные примеры обращают на себя внимание одной любопыт­ной особенностью, которая, как кажется, еще не являлась предметом специ­ального рассмотрения: -ть, по преимуществу, осложняет стяженные формы, то есть наблюдается своеобразная корреляция двух показателей, свидетель­ствующих о несомненной жизненности русских форм имперфекта. Показа­ния ПЕ подкрепляются показаниями Успенского сборника ХП века, где не- стяженные формы также используются очень широко. Всего, судя по дан­ным указателя, приложенного к известному изданию 1971 года, в этом па­мятнике присутствует 53 формы на -ть, из которых лишь 5 принадлежат к нестяженным. Иными словами, для языка произведений, включенных в Ус­пенский сборник, характерны следующие отношения: вндлхоуть (62 об.), но - видгадхоу (18 об.); влдчлхоуть (295 об.), но - влдчддхоу (145 об.); ндіашеть (31), но - идгадше (9 об.); дФлдхоуть (36), но - д-клаахоу (там же) и т.д.

Интересен для нас этот сборник и в другом отношении: в нем, в отли­чие от ПЕ, нередко встречаются случаи осложнения окончанием -ть форм не только множественного, но и единственного числа, то есть формы на - шеть. Характерно однако, что эти формы, как правило, выступают лишь в русских житиях (до 45-го листа): идмеліашЕть (36), нлмашеть (36, а также 41 об.), искоушлшЕтн (37 об.), идашеть (31), люблпшетн (41 об.), моліяшетн (34 об., а также 44 об.), оболочашетн (37 об.), помышліяшеть (11), пооущАШЕти (30 об.), слышашетн (45 об.). На всех прочих листах объемистого сборника (304 листа), включающего 49 произведений, формы на -шггь встречаются лишь трижды, причем два из отмеченных примеров встречаются на одном и том же листе: въпиідшеть (244 об.), хотіяшеть (217 два). Таким образом, ес­ли вычесть показания оригинальных житий, то во всех переводных житиях обнаружится та же самая картина, что и в ПЕ: формы с -ть окажутся при­надлежностью лишь множественного числа (ср. приведенные В.В.Ивановым формы на -ть из Архангельского евангелия: стрѣжлхуть, угнѣтдууть 138 об., моляхуть, ндрнцАХуть 157об.

Отмеченная закономерность, естественно, нуждается в дальнейшем осмыслении как в плане изучения специфики текстов, так и самого проис­хождения конечного имперфектного -ть.

То, что оригинальные тексты отличаются от переводных характером отражения вторичного окончания, уже само по себе представляется доста­точно значимым при решении вопроса о большей или меньшей жизненности русского имперфекта в XII веке. Этот вопрос решается в настоящее время по-разному, сталкивая исследователя с целым рядом очевидных противоре­чий. Так, основываясь на том, что в деловых документах ХП-ХГѴ веков форм имперфекта нет, В.В.Иванов замечает: «Можно утверждать, что в XII в. в нар.-разг. др.-рус. языке уже не было имперфекта как особой глагольной формы времени, хотя он и сохранялся в церковно-книжной традиции». П.С.Кузнецов говорит о другом: «Имперфект в ХІ-ХІІ вв., то есть в ту эпоху, когда писались оригиналы древнейших дошедших до нас летописей, был еще, несомненно, живой формой». К сожалению, все эти высказывания оно- ваны на недоверии по отношению к церковнокнижным источникам, а между тем именно они являются современниками интересующих нас языковых из­менений.

А.И.Соболевский отмечает в ПЕ написание, свидетельствующее об устранении раннего чередования, которое разобщало имперфектную основу и основу инфинитива: стыдіяахоѵса (120). Другой пример: приходіяшс (125 об., ср. прнхождААШЕ- ОЕ, 108). Примеры подобного рода (их много в разно­характерных источниках ХІІ-ХІѴ веков), как кажется, являются ярким отра­жением живого взаимодействия форм. О жизненности имперфекта говорит и возможность его образования от основ с полногласием, о которой, в част­ности, свидетельствует пример из Успенского сборника: оболочашетн н къ мантию (37 об.). Наконец, об этом же говорят и различия в широте употреб­ления отдельных имперфектных образований, обнаруживаемые при сопос­тавлении старославянских источников и памятников русского письма. «Ред­кая форма дадФахъ, - пишет Н.Ван-Вейк, - (в Евангелии только 3 л. ед. ч.

дад’Ьаше Зогр., Мар., Марк, 11, 16, Зогр., Лука, 4, 41) образована, вероятно, к ддлль и т.д. (3 л. мн. ч. дадатъ) по аналогии с Фмь: ѣдфдх'ь». Допущение Ван-Вейка вполне вероятно, поскольку, во-первых, формы обоих глаголов в евангелии сближены контекстно (мышлгадшс нлсытнтнсга отт. рожьць. гаже АДгадхсу скиниа. и ннігьто же не дддгадшс кмоу - ПЕ, 140, ср. ннгьте же не длгадше кмоу - ОЕ, 118), а во-вторых, эти формы, и это главное, с древней­шей поры взаимодействовали друг с другом, что определило появление формы дадать наряду с закономерным ддджть. Важно подчеркнуть, что в памятниках русского письма форма с основой дад- не является редкой. Она обычна в Мстиславовом евангелии, в Успенском сборнике и т.д. В послед­нем представлены следующие формы: дддгадиіе (133 об.), дддгаше (18 об., а также 29), дддгахоу (141 об.,149,174,292 об.). Очевидно, вопрос о жизненно­сти имперфекта в указанную пору должен решаться с учетом всех частно­стей, упомянутых выше.

Что касается флексии, то здесь наибольшее внимание должно быть уделено окончаниям 2-ого лица множественного числа и 2-3-ого лица двой­ственного числа, поскольку именно с ними связаны наиболее резкие проти­воречия в высказываниях историков русского языка. Перечисляя отличия древнерусского имперфекта от старославянского, П.Я.Черных замечает: «Вместо окончаний 2-ого л. мн. ч. -шете, 2-ого л. дв. ч. -шета и 3-его л. дв. ч. -шете наблюдаются -сте (2-ое л. мн.), -ста (2-3-е л. дв.): вы несясте, она идя- ста, (очи) вндястА и пр. Правда, из этого правила в некоторых наших древнейших рукописных книгах имеются исключения». Еще более опреде­ленно высказывается Г.А.Хабургаев: «Необходимо отметить, что формы 2- 3-го л. дв. ч. и 2-го л. мн. ч. с формантом -с- являются особенностью древне­русских текстов и отражают сближение парадигмы имперфекта с парадиг­мой аориста: несоста, купнстл; нссосте, купнстЕ. Наряду с ними известны и собственно старославянские формы с формантом -ше-: несяшета, мождшете, писашета, вндяшсте, хожашете». Знакомясь с такими высказываниями, чи­татель приходит в полнейшее недоумение, поскольку известно, что уже в памятниках старославянского языка окончания -сте, -ста встречаются очень часто. «Во 2 лице множественного числа и во 2-3 лице двойственного числа, - пишет А.Вайан, - окончания -ашете, -ашета являются древними окончаниями имперфекта, но намечается тенденция к сближению форм им­перфекта с формами аориста; в результате этого имперфект получает новые окончания -acts, -дстд типа окончаний аориста... В Ассемановом евангелии новые формы (7 случаев) почти столь же часты, как и старые (9 случаев); Саввина книга имеет только -ста (8 случаев), а Супрасльская рукопись на 40 примеров форм на -стс, -ста дает лишь 5 примеров с древними формами»⁷⁴. Остромирово евангелие, как известно, содержит только новые формы, то есть оно в интересующем нас отношении совпадает с Саввиной книгой и т.д. При таком положении вещей говорить об окончаниях -сте, -ста как о ру­сизме по меньшей мере странно. Очевидно, тенденция к сближению форм аориста и имперфекта должна считаться общеславянской (ср. аористное окончание -хж в среднеболгарском и т.п.).

Н.Ван-Вейк замечает: «Если в более поздних памятниках находятся формы на -шета, -were, то это указывает на очень древнее происхождение текста». Это замечание для нас тем более интересно, что ПЕ, в отличие от ОЕ, представляет ряд таких форм. Ср. приБлижншдсА въ вьсь въ ню же идАшета (2 об.), но - прнвлижншАСА въ вьсь въ нвк же идиаста (5 об.); ма­рки магдалыни. н марнА ноекфова зьрншете къдс н полагаахоу (192), но - марки же магдалыни. н марки ноекфова зьр-іета къдс к полаагаахоу (194 об.); ноуждашгге и глюціе облизк съ нама (200), но - нжждааста и глаголвыра. овлазн съ нама (5 об.); изндс же петръ к дроугын оученнкъ н ндАашете къ грову (201), но - нзиде же петръ и дроугын оученнкъ. ид'Ьаста къ гровоу (207 об.); рече къ ннма что ико искаста мене не в’Ьдишета лн... (219 об.), но - рече къ ннма чьто ико нскаста мене не в’Ьста лн...(257); прнвліжншаси въ вьсь въ ню же идишете (200). Разумеет­ся, в контексте евангелия эти формы вполне могут быть истолкованы как наследие древнего оригинала, тем более, что в ПЕ присутствуют, например, формы простого аориста, которых в Остромировом евангелии нет (см.ниже). Однако для ранней истории русского языка такое истолкование было бы недостаточным: окончания -шете и -шета отмечаются в ряде тек­стов и, в частности, в текстах, помешенных в Успенском сборнике житий: крепліадшете (242), лювлиашстс (242, ср. лювлистс - 293), можлдшете (243) и т.д. В.В.Иванов, приводя из Лаврентьевской летописи такие примеры, как увивашега, о(т)имаш€та, решительно утверждает: «Это явно не свойствен­ные языку восточных славян образования». Но ведь в самой старославян­ской традиции эти формы отмирают достаточно рано, и непонятно, что могло поддерживать их употребление в живом древнерусском литературном языке.

Этот вопрос тем более закономерен, что окончания -шете и -шетл, без сомнения, должны разсматриваться вместе с более поздними формами на - ш(ь)те и -ш(ь)тд, которые В.В.Иванов безоговорочно характеризует как формы старославянские, а Г.А.Хабургаев видит в них отражение контами­нации форм на -шете и -сте Более осторожно решает вопрос об этих фор­мах П.С.Кузнецов: «В формах 2-го л. мн. ч. и 2-го и 3-го л. дв. ч. между со­гласными шит может являться не е, а ь, то есть эти формы принимают вид несАшьте, нєсашьта. Мы находим их в русских памятниках, главным обра­зом северных, в ХПІ-ХІѴ вв., то есть в ту эпоху, когда ь, бывшее здесь в сла­бом положении, должно было уже исчезнуть, вследствие чего они пишутся как с ь (по традиции), так и без ь. например: стоіашьте (3-є л. дв. ч., Ростов­ское житие Нифонта 1219 г.), идашьтд, хожлшьтл (Еванг. 1357 г.), башта (Толстовский сборник XIII в.), идашта, чюдаштаса (Еванг. 1358 г.). Мы не знаем, насколько это древние формы (тот факт, что они в древнейших па­мятниках не засвидетельствованы, не может служить достаточной гаранти­ей, что их в древнейшую эпоху нашей письменности в живом языке не бы­ло), но во всяком случае они должны были сложиться еще тогда, когда ь еще не исчезло, поскольку иначе трудно объяснить здесь §». Дополняя сказанное П.С.Кузнецовым, а также учитывая другие многочисленные примеры, при­водимые А.И.Соболевским, необходимо отметить, что уже в ПЕ наблюдает-

ся форма с -ь- вместо -е-: кгдд же идашьта възвѣститъ оіреникомъ кго (196 об., ср. в ОЕ: "ко же идФаста възв'Ьститъ оученикомъ кго - 203), что лишний раз свидетельствует о преемственности передаваемых на письме об­разований. Таким образом, русский имперфект, по-видимому, развивался в меньшей зависимости от южнославянских образцов, нежели принято думать.

Аорист

«Аорист в древнерусских памятниках письменности, - пишет Г.А.Хабургаев, - в том числе и в тех, которые могли быть переписаны с юж­нославянских оригиналов, в отличие от старославянского языка, представ­лен только обобщенной формой с нерасчлененным показателем времени, числа и лица -хъ, -хомъ, -сте, -иіа и т.д. (сигматический аорист)». Это ут­верждение, отражающее едва ли не общепринятый взгляд на дело, неточно. Памятники русского извода ХІ-ХІІ веков знают не только формы сигматиче­ского, но и простого аориста, о чем, в частности, свидетельствуют примеры из ПЕ, которым в ОЕ соответствуют формы на -ша: не овр'Ьтыие телес е иго придоу ГЛЮЦ1Є (199 об.), но - не оер'ѣтъше тѣлесе КГО. ПрИДОША глаголвкціа (5); Юидоу G5 пир, англи на ибо (217), но - отидоша отъ нихъ на нео англи (250 об.). Ярким подтверждением сказанному являются и при­меры из Пандектов Антиоха (XI век), приводимые П.М.Копко: ндпддоу, прндоу, ОБНДОу и т.д.

Повелительное наклонение

Различия форм повелительного наклонения, обнаруженные при со­поставлении евангельских текстов (дело касается, главным образом, форм второго лица множественного числа), с точки зрения истории русского язы­ка представляют значительный интерес. Прежде всего обращает на себя внимание взаимодействие различных глагольных классов, представляющих императивный суффикс -Ѣ-, с одной стороны, и -и- - с другой. Это взаимо­действие, как известно, отражается уже в памятниках древнейшей поры, в таких, как Путятина минея, Остромирово евангелие, Изборник 1073 года и др. Пантелеймоново евангелие, по сравнению с ОЕ, дает в интересующем нас отношении еще более выразительную картину, представляющую -■fe- вм. -и- и -и- вм. -^,t- на фоне исходных, архаических форм (особое место занима­ют устойчивые образования на -ите при основах на -у). Ср. осажитє лла и видите (44), но - осАЖ’Ьте ма видите (26, а также 200 об.); онъ же рече не ПЛАЧНТеСА (101 об.), НО - ОНЪ Ж€ рЄЧЄ НС ПЛАЧ’ІТбСА (ПО); приведите ми и сЬмо (73), но - приведете ми и сѣмо (57); клико аціс оврАЦіете призовете ид Бракъ (81), но - клико дціе оврАЦіете. призовите НА врдкъ (73 об.). Другие примеры из ПЕ: иці-Ьте (НО об.), покджѣте (122), вънемл’Ьте (124) и т.д. Все эти примеры вполне соответствуют тому, о чем говорится в «Исторической грамматике русского языка».

Наибольшего внимания заслуживает то обстоятельство, что в формах второго лица повелительного наклонения глаголов 1 класса в Пантелеймо­новом евангелии нередко выступает не -4-, а -с-, т.е. наблюдается широкая омонимия по отношению к формам изъявительного наклонения. В упомяну­той монографии подобная возможность указывается только для первого лица: «Уже в языке памятников ХП-ХШ веков для выражения побуждения к совместному действию начинают употребляться и образования, внешне идентичные форме 1 л. мн. ч. изъяв, накл.». Вызывает удивление тот факт, что речь в данном случае касается только первого лица, и именно этим обу­словливаются крайне неясные попытки разъяснения сути наблюдаемого яв­ления. Необходимо, таким образом, подчеркнуть, что замена -^,fe- на -t- дос­таточно рано отражается и в формах второго лица, что может бытъ проил­люстрировано соответствующими примерами из ОЕ и ПЕ. Ср. блюд'Ьтсса. да никъто же васъ не прельстить (82), но - блюдгтсса дд никъто же каст, не прельстить (77, а также 84 об.,]36); вы кждЄтє готови (107), но - вы оуво Боудстс готови (122 об.); идЄтє же пдче къ продджціинмъ (148 об.), но - идете же пдче къ проддюцшимъ (170 об ); вы же садЄтє въ грдде иє- роусдлимьсцЄ (45), но - вы же елдете въ грдде иерлимьст-Ьмь (26 об.); поимѣтс и вы и рдспьнЄтє (219 об.), но - понмЄтє н вы рдспьнете (207 об.). Характерно, что глаголы третьего класса указанной замены не обнаружи­вают, за исключением единственного примера: молаціс же са не лихо глЄтє (123), но - молаціс же са не лихо глете (153 об.).

Возможность замещения форм повелительного наклонения формами изъявительного наклонения, как кажется, подсказывается рядом контекстов, допускающих различное истолкование. Ср., например: вьси же вы Брдткіа кете и оцд не ндрицдкте севѣ нд земли... ни ндрнцдктесА ндстдвьннци. ако ндстдвьникъ вдшь кдннъ ксть \съ (80), но - вы же вьсн Брдтніа кете и оцд не зовете собФ нд земли... не ндрицдитесА ндстдвьннци. кдннъ бо ксть нд­стдвьникъ хсъ (73, ср. в ME: вы же кси врдти кете и оцд не зовѣте севе нд земли... нс ндрнцднтеСА ндстдвьннци кдннъ бо ксть ндстдвьникъ х^с,ь - 61); вждете МОИ оучєннцн 1ДК0 же БЪЗЛЮЕИ Л\А ОЦЬ Н ДЗЪ ВЪЗЛЮБНХЪ вы. БЖД'Ѣте ВЪ ЛЮБЪВН МОКИ (168 об.), но - воуд'Ьте мі оученнцн ИКО БЪЗЛЮБН ма оць н дзъ възлюбнхъ вы. БоудЄтє въ любъвн моки (182) и под. Пока­зательно использование формы речетд, выступающей в аналогичных кон­текстах наряду с формой рьцЄтд. Ср.: дціе речеть къто вдма чьто речетд едко гь тр’йвоукть кю (ОЕ, 140 об.), речетд «дко гь трфвоукть кю (ПЕ, 161), но - дціе вдмд кто речеть что се дѣктд рьц-кта ако гдь кго трЄвжкть (ME, 112 об.). В Пантелеймоновом евангелии форма речетд выступает в ка­честве однородного члена по отношению к ндфтд: по немь кдФтд въ домъ въ нь же въходнть н речетд гноу домоу (173 об., ср. в ME: по нкмь нд'Ьтд нде же дціе вълѣзеть. рьцѣтд господиноу домоу - 113) и т.д. Подобные примеры функционального сближения форм представляются достаточно выразительными, чтобы увидеть в них основание для распространения форм с суффиксом -е-, впоследствии замененным суффиксом -и- в результате позд­нейших отношений образований единственного и множественного числа. В заключение следует отметить, что формы с -с- Пантелеймонова евангелия

соответствуют аналогичным формам из Синодального списка I Новгород­ской летописи: идете (83 об.), приймете (91 об.), изверете (102 об.) и т.п.

Инфинитив и супин

Уже древнейшие памятники русского письма содержат написания, свидетельствующие, с одной стороны, о схождении инфинитива и супина, закончившемся отмиранием последнего, а с другой - о замене инфинитивно­го суффикса -ти на -ть. «Церковнославянский язык, - пишет А.И.Соболевский, - имел форму собственно - неопред. н. на -ти и две формы так наз. супина на -тъ и на русском языке существовали все эти фор­

мы - форма на -ти в значении только неопред.н., форма на -тъ в значении только супина, а форма на -тъ в значении и неопред.н., и супина. Послед­няя встречается уже в древнейших русских памятниках». Эта форма пред­ставляет интерес как отражение возможной контаминации форм на -ть и на -ти, нередко соседствующих и чередующихся друг с другом в однородных евангельских текстах. Сопоставление ОЕ и ПЕ позволяет выявить отноше­ния следующего типа: н£ могоу въстатн дать тееѣ (275 об.), но - н£ могоу ВЪСТАТИ ДАТИ ТЕБЕ (104), НЗИДОША ВИДАТИ БЫВЪШЕК (99), HO - ИЗИДОША ВИДИТЪ БЫВЪЦІААГО (106), ДА Н£ СЪЛАЗНТЬ ВЪЗАТИ КЖ£ КСТЬ ВЪ ^рАМНнѢ «ГО (144 об.), НО - ДА НЕ... ВЪЛФзЕТЬ ВЪЗАТЪ чьсо отъ домоу свокго (138) и под. С другой стороны, в различных рассмотренных текстах формы супина могут выступать как однородные члены по отношению к формам инфини­тива: ПОСЪЛА ма исцФлитъ съкроушеныга срдцьмь. пропов-Ьддти пл'ѣиьинкомъ отъпоуфсник (ОЕ. 211. а также ПЕ, 204 об.); и посъла а про- пок'Ьдатъ щЬсарьства вжніа и иц'йлити болаціаіа (ME, 197 об.) и т.д. Нако­нец, в аналогичных контекстных условиях могут чередоваться закономер­ные формы инфинитива и супина на -ти и на -ть с формами на -ть, впо­следствии закрепившимися как норма: не придоуь разорить нт» напълнить (ОЕ, 213), но - не придохъ разорить нъ нспълинтъ (ПЕ, 205); н£ можетъ дрѣво довро плодъ зълъ творити, ни дрѣво зъло плодъ довръ творити (ОЕ, 231), но - не можєть дрѣво ДОЕрО плода зла творить, ии др'Ьво зъло плода доврл творити (ПЕ, 210) и т.д. Разумеется, в сознании пишущих руси­чей инфинитив и супин в ХІ-ХІІ веках еще различаются категориально, но то, что противопоставление этих категорий уже тогда могло быть несколько ослабленным, по-видимому, не вызывает сомнений.

Причастия

В церковнославянской традиции осуществляется, как известно, посте­пенный отказ от форм действительных причастий прошедшего времени на - ь, заменяющихся формами на -ивъ. «Новые формы на -ивъ, - пишет А.Вайан, - полностью отсутствуют в Синайской псалтыри, Клоповом сбор­нике и Ассемановом евангелии. Они проникают, хотя и с трудом, в рукопи­си евагелий». Приведя единичные примеры, Вайан продолжает: «Это един­ственные формы на -ивъ, встречающиеся в Мариинском и Зографском еван-

гелиях и в Саввиной книге, несколько чаще они в Синайском требнике. В Супрасльской рукописи новых офрм в пять раз больше, чем форм на -ь». Сопоставление ОЕ и ПЕ позволяет наблюдать отражение решительного ша­га на пути вытеснения архаических форм, сохранявшихся в качестве релик­товых образований в русском литературном языке вплоть до XVII века.

В достаточно многочисленных случаях старым формам в ОЕ соответ­ствуют НОВЫе формы В ПЕ. Примеры: НІС же ОБрАЦІЬСА и видѣвъ ю (66), но - ніс же ОБративъсА н видѣвъ м (51); ОБрдфьсА въ народѣ гладше (243 об.), но - ократнвъсА въ народѣ глашс (74); ннкако же не врѣждь иго (89), но - ннкако же не врѣднвъ кго (89); оеноціь вьсж троуждьшесА (90), но - ОБНОфь вьсю троудивъшесп (89 об.); се сътворьше. обаша множество рывъ (90), но - се сътворивъше аша лшожьство рыкъ (89 об.); оставльше вьсе. въ слѣдъ ИГО НДОША (90 об.), НО - ОСТДБНВЪШС вьсе въ слѣдъ кго ндоша (89 об.); оставль вьса... въ слѣдъ кто нде (92 об.), но - оставивъ вьсе... въ слѣдъ кго нде (95 об.); оврафьсА къ женѣ (223), но - ОБратнвъсга къ женѣ (96 об.); прнстжпльше же възБоудншА н (244 об.), но - пристоупивъшс же възЕоуднша и (97); овраціьСА... рече (96), но - ОБратнвъсга... рече (102 об.); възвраціыиесА въ домъ (96), но - възвратнвъиіесА въ домъ (102 об.); іазвы възложьше. отидоша (103), но - газвы възложивъше отидоша (113); оставльше н клѣ жива сжціа (103), но - остдвнвъше н клѣ жива соуфд (113); въсаждь же н на свои скотъ (103), но - въсаднвъ же н на свои скотъ (113 об.); отрѣшьшА прнведѣта мн (140 об.), но - отрѣшнвъша к прнведѣта (141); къто ксть оударнн та (163), но - кто ксть оуддривъін та (179); коупль плафдннцж (194 об.), но - коупівъ плдфдннцоу (192); огаададшсса видѣти сътворьшжж (243 об.), но - шзирашесга вндѣті сътворнвъшюю (74). Только в двух случаях наблюдается обратное, т. е. общее направление процесса оказывается вполне очевидным. Ср. сь оумѣкть къннгы не оучнвъсА (26), но - сь къннгъі оумѣкть не оучьсл (15); оставивъ іа (160 об.), но - остдвль а (178).

Иногда в сопоставляемых контекстах причастию в ОЕ в Пантелеймо­новом евангелии соответствует аорист: самъ ісъ прнвлнжьсА. ндгааше съ нима (4 Об.), НО - САМЪ ІСЪ ПрНБЛНЖИСА К НДАШЄ съ нима (2); тн поклон ь шее А КМОу. ВЪЗВраТНШАСА (45), НО - ТИ ПОКЛОННШАСА КМОу. н възврдтншасА (26 об.); тогда прнетжпльше оучекици къ иіеоу (73 об.), но - тогда приступним оученици ніеови (57); приетжпдь же приимъ и дъвд таланта (84 об.), но - прмстоупи же приимъ) и два таланта (81 об.). В отдельных случаях наблю­даются не только морфологические, но и лексические замены. Вместе с тем, использование старой формы может быть приурочено к определенному гла­голу. Так, причастие от глагола приступити в ПЕ обычно используется в форме пристс]пль (93,98,103, 134 об., 152 об., 209 и т.д.). Любопытно, что со­временные тексты «Нового завета» нередко сохраняют архаические формы, причем в тех контекстах, в которых уже в XII веке они заменялись формами на -ивъ. Ср., например: омъ же рече ОБративъсА (ПЕ, 127 об., а также ME, 44), но - оиъ же ОБраціьсА рече («Святое евангелие», СПБ, 1914, стр. 70) и т.д.

Действительные причастия настоящего времени представляют, в ос­новном, архаическую систему, отраженную в древнейших памятниках ста-

рославянского языка. Тем более заметными оказываются отдельные откло­нения от сохранявшейся нормы, свидетельствующие о наличии живых, хотя пока еще слабо проявляющихся тенденций. Вопрос о взаимодействии обра­зований типа иди и нда для нас не стоит ввиду отсутствия последних. Осо­бый интерес в связи с этим представляет образование лшмонда, которому в других евангельских текстах соответствует характерное лиімоидъіи. Ср. ми- мокдъіи ісъ видѣ чловѣка слѣпа (ОЕ, 38, а также ME, 18 об.), но - мнмонда ісъ видѣ члвкд слѣпа (ПЕ, 22 об.). Если учесть, как говорится об этом в мо­нографии «Историческая грамматика русского языка», что «древнерусские памятники - согласно изученным материалам, с конца XIII в.- отражают за­мену твердой согласной в исходе основы... мягкой согласной»⁸⁸, то содер­жащийся в Пантелеймоновом евангелии пример окажется весьма примеча­тельным. Обращает на себя внимание и пример, иллюстрирующий факт схождения однокоренных образований, поддерживавших процесс повсеме­стного закрепления конечного -а. Ср. самъ си несъі крстъ. нзкде (ОЕ, 220), но - самъ сокѣ носи кртъ. панде (ПЕ, 208).Что касается форм на -ы (несъі и под.), то во всех случаях наблюдаемых разночтений эти формы в ПЕ высту­пают осложненными местоименным формантом -н, приобретая, таким обра­зом, сходство с обычными формами полных прилагательных, которое, как можно думать, могло служить основанием для появления новообразований (ср. прилагательное прнсьнъік, по-видимому, связанное с исходным прнсъі(н) по типу отношений типа блѢдъін-елѢдьнъін и под.). Примеры из ОЕ и ПЕ: кднночадъін снъ съі кт» лонѣ отьчн (3 об., а также 96 об.), но - кднночадъін снъ. съіи къ лонѣ очн (1 об., а также 102 об.); къто же отъ васъ пекъі са (62 об.), но - кто же Е5 вдсъ пекъін са (36, а также 41); бѢ члвкъ имъі доуха нечиста (89, а также 127 об., 142), но - вѣ члвкъ нлѵыи дхъ вѣсамъ нечстъ(89, а также 13 об., 154 об., 162); кѣдъі же иісъ іако вьса дасть кмоу оць (157. а также 177), но - вѣдъін же ісъ ако вьса дасть кмоу оць (176, а также 14, 186 об.); несъі съмѣшеннк змур’но (195), но - несъш съмѣшеннк змурьнок (192); одъі. акридъ и медъ днвкн (255 об.), но - іадъін акрндъі и медъ днвнк (220 об., а также 12 об., 14). Мстиславово евангелие представляет, в общем, то же, что и Пантелеймоново, позволяя говорить о специфике русских евангельских текстов XII века в их противопоставлении другим книжным текстам, в которых формы типа идъі встречаются значи­тельно чаще (ср., например, показания Успенского сборника XII века и др ).

Говоря о «смешении» окончаний в формах именительного падежа действительных причастий настоящего и прошедшего времени, необходимо отметить особую активность окончания -с, т. е. окончания, присущего фор­ме именительного падежа множественного числа мужского рода. Это окон­чание мы находим на месте -н (им. п. ед. ч. женского рода) и особенно часто на месте -а (-а) в формах множественного и двойственного числа. Ср. по­казания ОЕ, относительно строго выдерживающего древнюю норму, и ПЕ, отражающего ранние сдвиги на пути формирования будущих деепричастий: приетжпн къ нкмоу кднна равъінн глжцін (163), но - оузьрѣ н дроугаа гаціе (179 об.); женъі етеръі... бъівъша рано оу гроба, н не оврѣтъшс тѢлесе кго. лрндошА глдголіжціа (5), но - женъі етЕръі... Бъівъшаа рано оу гровд н не

ОБрФтъШЕ тФлЕСЕ КГО ПрИДОША ГЛЮЦІС (2 об.); ОуПОДОБИСА црствнк НЕБЕСЬНОК *І* дФвЪ КАЖЕ ПрнИМЪША СЪвФтИЛЬННКЪІ СВОЬЬ НЗИДОША (148), но - ОуПОДОБНСА црьствнк НБСНОК ДЕСЮТІ дФвЪ. ИЖЕ ПрННМЪШЕ СвФтТІЛЬНИКЪІ свої» изндошА (170); женъі мъногы. из далече зьрАЦіА... сло^жаціа кмоу (202), но - женъі мъногы нз далека зьрАцк... слоуждціЕ кмоу (196); КЪЗЬрФвЪША БНДФшА ИКО ОТЪКАЛКНЪ бФ КАМЕНЬ... Н ВЧ>лФзЪША ВЪ ГрОБЪ ВНдФшА №НОШЖ (18), но - възьрФвъше ВНдФшА ИКО ©ВДЛЕІГЬ бФ камень... н кълФзъше въ гровъ. вндФшд оуношю (197 об.); ЖЕНЪІ... въшьдъша. не об- рФтОША ТФлЕСЕ ГА НІСА (206), НО - ЖЕНЪІ... ВЪШЬДЪШС НЕ ОЕрФтОШД тФлЕСЕ га ісд (198 об.); възврдціьшА са отъ гровд възвФстнша вьса сн (206 об.), НО - ВЪЗВрдЦІЬШЕ СИ © грОБД ВЪЗВФСТНША ВЬСИ СН (199); ГЛАГОЛІЖЦІА. ОБЛАЗН СЪ НАМА (5 ОБ.), НО - ГЛЮЦІЕ. ОБЛИЗН СЪ НАМА (200) и т. д. В форме мужского рода множественного числа оказывается возможным и окончание -и, свой­ственное мягкому именному склонению и позволяющее рассматривать озд- нейшие формы на -учи и -еъши как преобразованное под влиянием аналогии наследие мужского, а не женского рода. Ср. оеладаюціе нмн бадгодФтелк ПрОЗЫВАЮТ СА (ME, 118 об.), НО - 0БЛАДДЮЦ1Н НАШ БЛГОдФтЄЛЄ ндрнцд- ютьсга (174).

Номинативное окончание -и в форме женского рода, лишь в единич­ных случаях уступая окончанию -с, было в русских евангельских текстах ХІ- ХІІ веков достаточно устойчиво и не заменялось окончанием -а. О возмож­ности подобной замены пишут авторы «Исторической грамматики русского языка», приводя, между прочим, следующий пример из ОЕ: яко капля кап- люща на землю ЕвОстр 1056-1057, 292г. Если бы авторы обратились к дру­гому месту Остромирова евангелия, повторяющему указанный контекст, то легко убедились бы, что речь в данном случае должна идти не об единствен­ном, а о множественном числе, соответствующем содержанию данного от­рывка: БЪІСТЬ ПОТЪ КГО. ИКО КАПЛФ КрЪВИ. КДПЛІЖЦІАЬЬ НА ЗЕМЛЮ (160). Ес- тественно, что в современном евангельском тексте присутствует множест­венное число: ЕЫСТЬ ЖЕ потъ его їдко КАПЛИ крове КДПЛЮЩЫА ИА ЗЕМЛЮ («Святое евангелие», 1914, с. 343). Любопытно однако, что ошибка, допу­щенная современными исследователями, удивительным образом соотносит­ся с ошибочным пониманием переписчика Пантелеймонова евангелия, ко­торым окончание -га (не -Ф), по-видимому, понимается как примета единст­венного числа и поэтому используется «согласуемая» форма причастия на - и: въість потъ кго гако капли кръвс кдплюцш на зелслю (177 об.). Остается добавить, что древнейшие евангельские тексты (наряду с другими древне­русскими текстами) позволяют рассматривать деепричастные формы на -и как результат достаточно рано проявившейся активности как форм мужско­го (мн. ч.), так и женского рода (ед. ч.), коль скоро дело касается формиро­вания категории, стоящей вне числовых противопоставлений.

Избирательное отношение к языковому материалу, характеризующее данные заметки, соответствуют той скромной задаче, которая намечена во введении: пополнить те сведения, которые позволяют рассматривать древ­нейшие богослужебные тексты как пеннейший источник истории русского литературного языка.