ИЗМЕНЕНИЯ в ФОНЕТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ И В ФОНЕТИКО-МОРФОЛОГИЧЕСКОМ СТРОЕНИИ СЛОВА В РУССКОМ ЯЗЫКЕ В СВЯЗИ С ПАДЕНИЕМ РЕДУЦИРОВАННЫХ

§ 115. Значение падения редуцированных и вызванных им фонетических процессов, развившихся в русском языке XII — XIII вв., определяется тем, что в результате этих процессов про­изошла коренная перестройка всей фонетической системы рус­ского языка.

При этом надо иметь в виду, что в ряде случаев чисто фонети­ческий процесс падения редуцированных сыграл роль и в истории морфологической системы русского языка, в частности в измене­нии фонетико-морфологического строения слова, а также в ис­тории лексического состава: фонетические изменения, вызван­ные падением редуцированных, могли привести к затемнению эти­

мологической структуры слова, к разрыву связей исконно род­ственных слов, а отсюда к возникновению разнокорневых обра­зований на базе одного бывшего корня.

Важно отметить, что все многообразные явления, вызванные падением редуцированных, взаимосвязаны друг с другом, и поэто­му дальнейшее раздельное их рассмотрение, принятое далее для удобства изложения, носит в определенной степени искусствен­ный характер.

§116. Изменение слоговой структуры древ­нерусского языка и связанные с этим явле­ния. Падение редуцированных привело к перестройке звуковой системы древнерусского языка прежде всего потому, что оно пре­кратило действие основных закономерностей более древнего пе­риода истории.

В результате падения редуцированных утратил свою актуаль­ность закон открытого слова: в русском языке стали возможны и получили широкое распространение закрытые слоги (хотя, как уже говорилось, тенденция к открытости слога все же осталась). Так, если в древнерусском языке слова [сто | лъ], [ко | нь], [му I жь], [съ I нъ] и т.

В результате падения редуцированных потерял актуальность и слоговой сингармонизм: в пределах одного слога стали возмож­ны звуки неоднородной артикуляции; например, в слове [л’ёс] в одном слоге оказались мягкий согласный, передний гласный и твердый согласный, что не было свойственно древнерусскому языку до падения редуцированных.

Все эти обстоятельства привели к тому, что в русском язы­ке широко распространились односложные слова. Если до паде­ния редуцированных односложными были, по существу, только не­которые союзы и предлоги (а, и, но, за и т. д.), то после падения такими стали многие самостоятельные слова: к приведенным уже выше примерам можно добавить еще такие, как [дом],

[сол’], [стр’ёл] из [до|мъ], [со|л’ь], [стр’ё I лъ] и мн. др.

Утрата слабых редуцированных и связанные с нею измене­ния структуры слога привели к появлению в древнерусском язы­ке новых грамматических форм и новых морфем. Прежде всего здесь следует указать на появление так называемого „нулево­го окончания". Такое окончание, когда форма слова представля­ет собой чистую основу, возникло в результате утраты конечно­го слабого [ъ] или [ь], являвшегося до падения редуцированных окончанием некоторых падежных форм. Так, например, до па­дения редуцированных [ъ] или [ь] были окончаниями форм имен. пад. ед. ч. слов муж. р. типа [столъ] или [конь], слов муж. и жен. р. типа [гость] или [кость] (и слов, относящихся к иным типам склонения, с подобным же оформлением имен. пад. ед.

ч.), а также форм род. пад. мн. ч. слов муж. р. тех же типов и жен. р. типа [жена], [земля] (ср. род. пад. мн. ч. [столъ], [конь], [женъ], [земль] и т. п.). После же утраты конечного редуциро­ванного гласного в этих формах возникло „нулевое окончание": [стол], [кон’], [жен], [земл’] И Т. п.

Однако если бы эти формы с „нулевым окончанием" огра­ничились в своем проявлении лишь теми словами, которые раньше действительно имели на конце [ъ] или [ь],— в этом случае последствия падения редуцированных не вышли бы за рамки чисто фонетических явлений.

Точно так же обстоит дело и с развитием таких граммати­ческих элементов, которые состоят только из одного согласного. Вообще говоря, до падения редуцированных в древнерусском языке не могло быть ни окончаний, ни суффиксов, в состав кото­рых входил бы только один согласный звук. Такие элементы возникли после утраты слабых [ъ] или [ь]. Так, например, до падения редуцированных формы 3-го л. ед. и мн. ч. глаголов настоящего времени оканчивались на [-ть] (ходить, носять и т. п.); после же утраты [ь] окончанием стало выступать одно [т’] ([ходит’], [носят’] и т. п.). Если до падения редуцированных причастие прошедшего времени муж. р. после суффикса [л] имело окончание [ъ] (писалъ, ходилъ, читалъ и т. п.), то после утраты конечного редуцированного оно стало оформляться лишь суффиксом [л], оказавшимся на конце слова.

После падения редуцированных появились и суффиксальные морфемы, состоящие из одних согласных звуков; например, вместо др.-русск. суффиксов -ьск-, -ьн-, -ък- И Т. Д. ВОЗНИКЛИ -СК-, -Н-, -к- (ср. др.-русск. женьскый и совр. женский, др.-русск. тьмьный и совр. темный, др.-русск. палъка и совр. палка и т. п.). Наличие подобных морфем было совершенно исключено в древнерусском языке до падения редуцированных.

§ 117. О б р а з о в а н и е беглых [о] и [е]. Влияние па­дения редуцированных на изменение фонетико-морфологическо­го строения слова проявилось и в образовании в русском языке так называемых „беглых гласных".

В связи с тем что при изменении одного и того же слова реду­цированный в нем мог оказываться то в сильном, то в слабом по­ложении,— в связи с этим данный редуцированный то развивался 170

в гласный полного образования, то исчезал. Например, др.-русск. имен. пад. ед. ч. [сънъ] имел в корне сильный [ъ], а род. пад. [съна] — слабый. В результате этого в русском языке возникло [сон] — [сна] с беглым [о]. Ср. то же самое: др.-русск. [дьнь] — [дьня] — совр. [ден’] — [дн’а] с беглым [е].

Таким образом, в своем возникновении „беглость гласных" была связана с падением редуцированных, с различной их судь­бой в зависимости от фонетического положения. Однако если бы „беглость гласных", возникнув как фонетическое явление, осталась бы таковым, то ее выявление было бы ограничено лишь теми словами, в которых некогда были [ъ] и [ь]. На самом же деле оказалось, что уже в древнерусском языке „беглость глас­ных" стала распространяться не только на те слова, у которых в корне были когда-то [ъ] и [ь], но и на те, которые исконно имели в своем звуковом составе [о] и [е]. Так, например, в совре­менном ров — рва, лёд — льда беглые [о] и [е] появились не на месте слабых [ъ] и [ь], а на месте исконных [о] и [е]. В своем исконном виде эти слова зафиксированы в памятниках письменности: въ рокѣ прѣисіюдькимь (Изб. 1076 г.), глѣвъ кна^ь мѣрилъ море nt лідеу (Надпись на Тьмутарак. камне 1068 г.). Ср. то же самое в пословице руки в боки, глаза в потолоки, где потолоки выступает в исконном виде, без беглого [о] (совр. потолки), ибо слово потолокъ не имело никогда после [л] редуци­рованного. Беглость [о], какая наблюдается в совр. потолок — потолки, аналогического происхождения, по образцу кусок — куски и т. п.

„Беглость" [о] и [е] возникла здесь не фонетическим путем, а под действием аналогии со словами типа сънъ, дьнь.

Дальнейшее расширение действия этой аналогии в истории русского языка постепенно вело к тому, что „беглость гласных" превращалась из фонетического явления в морфологическое — в средство образования форм слов.

новение „беглости гласных‘V'x е. чередования [е], [о] с нулем звука, в словах подобного рода можно объяснить тем, что „бег­лость" стала морфологическим средством образования форм опре­деленных категорий слов — она стала определять их фонетико­морфологическое строение. Так, например, с беглым [е] склоняют­ся все существительные с суффиксом -ец, с беглым [о] или [е] — все существительные с суффиксом -к- жен. р. и т. д. Иначе говоря, независимо от времени происхождения любое существительное муж. р., у которого в имен. пад. ед. ч. выступает суффикс -ец, будет склоняться с „беглым" [е]; любое существительное жен. р. с суффиксом -к- в имен. пад. ед. ч. будет иметь в форме род. пад. мн. ч. -ок или -ек (последнее после шипящих). Это и обуслови­ло развитие в русском языке внутри основных типов склонения имен существительных подтипов склонений, куда входят слова, основы которых характеризуются „беглыми гласными".

§118. Возникновение новых групп согласных и их изменения.

Падение редуцированных привело к возможности появления согласных перед согласными, ранее отделенных друг от друга слабым редуцированным (ср.: палъка— палка), т.

Образование таких групп согласных, во-первых, вызвало акти­визацию синтагматического закона сочетаемости глухих-звонких шумных с глухими-звонкими шумными, действовавшего и до паде­ния редуцированных, но ограниченно проявлявшегося в древний период истории русского языка. До утраты [ъ] и [ь] этот закон выявлял свое действие лишь в тех сочетаниях шумных соглас­ных, которые были унаследованы от праславянского состояния (см. § 63 и § 87); никаких других групп шумных согласных в древнерусском языке появиться до падения редуцированных не могло.

Падение редуцированных и изменение характера слоговой структуры древнерусского языка создали условия для широкого проявления синтагматического закона сочетаемости шумных, так как возникла принципиальная возможность появления любого шумного перед любым шумным. Однако, как только эта возмож­ность возникла, фонетическая система сразу же наложила запрет на сочетания глухих шумных со звонкими и звонких с глухими. Появление в древнерусском языке в середине слов сочетаний типа [тк] и [дг], [пт] и [бд], [шт] и [жд] и т. п. было результа­том не оглушения или озвончения шумных после утраты разде­лявших эти согласные [ъ] и [ь], а результатом действия синтаг­матического закона сочетаемости согласных, полностью проявив­шего себя после падения редуцированных.

Таким образом, в результате действия указанного синтагмати­ческого закона в русском языке возникли группы согласных [тк] 172

(ло[тк]а < лодъка), [фк] (ла[фк]а < лавъка), [пч] ([пч]ела< бъчела), [шк] (ло[шк]а Сложька), с одной стороны, и [зд] ([зд]ѣсь < сьдѣсь), [д’б] (моло[д’б]а < молотьба), [зб] (и[зб]а < истъба) —с другой, и многие иные.

Образование таких групп согласных, во-вторых, вызвало фо­нетические процессы влияния одних согласных на другие, что выразилось в различных процессах уподобления (ассимиляции) и расподобления (диссимиляции) звуков. При этом в русском языке происходило уподобление и расподобление предшествующе­го звука с последующим, т. е. действовала регрессивная асси­миляция и диссимиляция.

Процессы уподобления (как и расподобления) согласных в ряде случаев получили отражение в письменности в виде закреп­ления соответствующего произношения в орфографии. Однако в живом языке они прошли, конечно, шире, чем укрепились в напи­саниях.

Ассимиляция согласных выражается в уподоблении их по месту и способу образования, т. е. в полном уподоблении одного звука другому:

[съшилъ] > [сшил] > [шшил] > совр. [іііыл] ;

[съ женою] > [с-женою] > [з-женою] > [ж-женою] > совр. [ж] єною;

[съ шумомъ] > [с-шумом] > [ш-шумом] > совр. [іііу] МОМ И т. д.

Она выражается также в уподоблении согласных по твер­дости-мягкости:

[красьныи] > [крас’ный] > [красн]ый;

[тьмьный] > [тем’ный] > [т’6мн]ый;

[сътихати] > [ст’ихати] > [с’т’иха]ть;

[дъвѣ] > [дв’е] > [д’в’е] и т. д.

Процессы расподобления согласных в русском языке разви­лись меньше, чем процессы уподобления. В основном это косну­лось групп согласных „взрывной + взрывной" или „аффриката+ носовой".

В первой группе диссимиляция выразилась в изменении пер­вого взрывного во фрикативный согласный: [къто] > [кто] > [хто], [къ кому] > [к-кому] > [х-кому]; во второй — в утрате

аффрикатой взрывного элемента: [чьто] ([т’ш’ьто]) > [что] > [што], [коньчьно] > [конечно] > коне[шн]о.

Как ассимиляция, так и диссимиляция в группах согласных, являясь фонетическими процессами, по-разному осуществлялись и проявлялись в истории разных русских диалектов: в одних они проходили более последовательно, в других — менее, в не­которых диалектах осуществлялись одни процессы, но не осу­ществлялись другие, и наоборот, и т. д. В то же время на задерж­

ку или на осуществление фонетического процесса оказывали влия­ние и иные факторы. В этом плане особого внимания заслужива­ет судьба сочетания [чн], которое изменилось в [шн] не во всех словах — в ряде случаев оно устойчиво сохраняется. Это наблю­дается, во-первых, тогда, когда слово, имеющее в своем составе группу [чн], непосредственно соотносится со своим производным, в котором выступает только [ч]; такая непосредственная связь сохраняется, например, у слов ночной и ночь, дачный и дача, печной и печь и т. п. (при отсутствии такой связи с другими словами у конечно, скучно, перечница, коричневый и под.). Во- вторых, это наблюдается в словах книжного характера, таких, например, как порочный, алчный, вечный, циничный и т. д. Нако­нец, в-третьих, [чн] сохраняется в тех случаях, когда его изме­нение в [шн] может привести к нежелательной омонимии (ср. научный и наушный, точный и тошный).

Однако в ряде случаев произношение [шн] вместо [чн] стало не только фактом устной речи, но и закрепилось в письменности в качестве единственно возможного, например Столешников пе­реулок в Москве, фамилии Свешников, Прянишников, Шапош­ников и т. д.

Говоря о возникновении в русском языке в результате паде­ния редуцированных различных групп согласных, следует отме­тить и появление новых сочетаний согласных с [j], исконно чуж­дых славянам. Если до утраты [ъ] и [ь] в словах колосья, свинья, судья, друзья и т. п. согласные [с], [н], [д] и т. д. были отделе­ны от последующего [j] (буква іа обозначает сочетание [ja]) слабым редуцированным [ь], то после утраты последнего соглас­ный и [j] оказались рядом. В результате согласный под влия­нием [j] смягчился, т. е. возникло произношение кол.[ос’j] а, сви[н’)а], [cyA’ja], [друз^а] и т. п. с сочетаниями [c’j], [h’J] , [д’ІЬ [³’j ] • В русском языке никакого дальнейшего изменения этих сочетаний в целом не было. В отличие от русского языка, в украинском и белорусском такие сочетания согласных с [j] пере­жили новые изменения: [j] ассимилировался с согласным, а со­гласный приобрел долготу: укр. [колос’а], [суд’а], [весіл’а]; бе­лорусск. [суд’з’а], [калос’а], [вясел’а], [свин’а].

Точно так же, как возникли новые сочетания согласных с [j], после падения редуцированных появились вновь сочетания [тл], [дл] вследствие утраты [ь] между [т], [д] и [л]: из [меть-

ла] возникло [метла], из [сѣдьло] — [сѣдло], из [тьлѣти] — [тлѣти] и т. д. Можно отметить еще появление новой группы [кт] в ло[кт]и, ко [кт] и, но [кт] и (с возможной последующей диссимиляцией в [хт]).

С процессами, рассмотренными выше, связаны, наконец, и явления упрощения возникших после падения редуцированных новых групп согласных. Прежде всего это коснулось тех случаев, когда после утраты слабого [ъ] или [ь] в русском языке образо­

валось сочетание трех согласных; в этих случаях упрощение пошло путем выпадения одного из этих согласных. Так, например, из др.-русск. [сьрдьце] развилось [сердце] и далее [сёрце] , из [сълньце] — [солнце] > [сонце], из [жьстъко] — [жест­ко] > [жеско],> [жоско], из [Дьбряньскъ] (ср. дебри) — [Дбрянск] > [Брянск] (То же самое в [дъстоканъ] > [ста­кан] , [дъхорь] > [хорь]. Что касается отсутствия [е] в [Брянск], то изменение [Брянеск] > [Брянск] обязано аналогическому воз­действию косвенных падежей (ср. [Брянска] из [Дьбряньска], см. § 114), из [бедрьцовый] (ср. бедро) — [бедрцовый] > [бер­цовый], из [истъба] (ср. нем. Stube — „комната") — [истба] > [исба] > [изба]. То же самое было и в таких случаях, как [дъщанъ] (от дъска) — [дщан] > [тщан] > [чан]; [ни стьги] (от стьга— „дорога", ср. стежка) — [нистги] > [ни сги] > [ни зги]; [горньчаръ] (от гърньць— „горшок")— [горнчар] > [гончар].

Как видно из этих примеров, подобные явления привели к такому сильному изменению первоначального звукового облика ряда слов, что теперь уже нельзя без специального исследова­ния установить первоначальное их оформление и произношение. При этом в некоторых случаях фонетические изменения закре­пились и в правописании соответствующих слов. Все это обусло­вило разрыв их связей с родственными словами, их деэтимологи­зацию. В современном языке такие слова уже не связываются со своими исходными корнями, а выступают как особые обра­зования. Иначе говоря, в этих случаях фонетический процесс падения редуцированных привел к изменениям в лексиче­ском составе русского языка.

§ 119. Изменение групп вновь возникших согласных носило в ряде случаев диалектный характер, т. е. коснулось лишь некоторых русских говоров. В частности, это относится к судь­бе сочетаний „сонорный + шумный или сонорный" в начале слова. Такие сочетания возникали после утраты слабых [ъ] и [ь], например, в словах [ръжанои], [ръжати], [ръжавои], [льня­ной], когда в начале слова оказывались группы [рж] и [л’н]. Сонорный в начале слога перед согласным не мог сохраниться без изменения: возникала труднопроизносимая группа двух со­гласных, освобождение от которой могло идти, вообще говоря, разными путями. В ряде диалектов освобождение от этой груп­пы согласных было осуществлено путем развития гласного в абсолютном начале слова, перед [р] и [л]. Так возникли диалект­ные формы [оржанбй] или [аржаной], [ил’няной] или [ол’ня- нбй], [иржавый], [иржати], бытующие до сих пор в русских говорах.

Образование труднопроизносимых групп согласных после па­дения редуцированных коснулось и конца слова, однако здесь освобождение от этих групп шло иными путями, чем в начале

слова, причем пути такого освобождения в целом были обще­русскими.

Труднопроизносимые группы согласных на конце слова могли образоваться из шумного согласного, за которым следовал сонор­ный, или из сонорного, за которым следовал также сонорный. Так, например, было в некоторых формах старого причастия прошедше­го времени с суффиксом-л: [неслъ], [везлъ], [жьглъ], [грьблъ], [умьрлъ], [тьрлъ], [замьрлъ], где после падения редуцированных на конце слова оказались группы [сл], [зл], [гл], [бл], [рл]. Ос­вобождение от этих групп согласных пошло путем утраты конеч­ного сонорного, в результате чего возникли формы [нес], [вез], [жег], [греб], [умер], [тер], [замер]. Эти формы, сохранившиеся в современном русском языке, выступают ныне как формы про­шедшего времени глаголов, но описанный выше процесс привел к внешнему разрыву их с типичными формами прошедшего вре­мени на -л, вроде летал, палил, говорил. Однако то, что нес, вез и т. д. по происхождению те же причастия на -л, что и летал, палил, выявляется сразу при сравнении- их с формами жен. и ср. р.: несла, везла, несло, везло и т. д. и летала, палила, лета­ло, палило; в этих формах в глаголах типа нести, везти звук [л] сохраняется, будучи поддержан далее следующим гласным звуком.

В литературном языке, а также во многих говорах такой утрате подвергся только конечный твердый сонорный, да и то не всегда: ср. кругл, смугл, быстр, остр, тогда как мягкий сох­раняется без изменения: ср., например, журавль, корабль, мысль, вихрь, жизнь и т. д. Однако в ряде русских диалектов в подобных случаях был утрачен и мягкий конечный сонорный. Так возникает диалектное произношение [жураф’] (или с отвер­дением конечного согласного— [жураф]), [корап’], [жис’] (из [жизнь] > [жиз’] > [жис’]), [руп’] (при литер, рубль; как вид но, из [рубл’] > [руб’]).

Но такое развитие не было единственным. Другим путем ос­вобождения от труднопроизносимой группы согласных было раз­витие слоговости сонорными с последующим изменением таких сонорных в сочетания с предшествующим гласным. Так, напри­мер, обстояло дело со словами огнь и угль, где после утраты [ь] на конце возникли сочетания [гн’] и [гл’]. Развитие здесь было таковым, что [н’] и [л’] становились слоговыми, дальней­шее изменение которых привело к возникновению гласного [о] перед [н’] и [л’]: огонь, уголь. В косвенных падежах этого не произошло, так как там за [н’] и [л’] следовал гласный звук: огня, угля. В говорах такие факты наблюдаются шире, напри­мер: журавель, рубель, корабель, веперь, мысель, жизень и т. п.

Подобный процесс развития слоговости широко известен и в формах род. пад. мн. ч. существительных с бывшими основа­ми на а и б, типа сестра, земля, басня, пѣсня, весло, стекло и т. д., где до падения редуцированных были формы [сестръ], [земль],

[баснь], [пѣснь], [веслъ], [стеклъ] и т. п. Современные [сест’бр], [земёл’], [басен], [пёсен], [в’осел], [ст’окол] получили гласный перед конечным сонорным через ступень развития слогового сог­ласного. То же самое обнаруживается и в словах ветер (из вѣтръ), свекор (из свькръ), восемь (из осемь, которое в свою очередь из осмь), плесень (из плѣснь) и т. д. (ср. еще диал. добёр, бобёр).

В результате развития гласных между согласными в конце слова в русском языке появилась еще одна категория слов с бег­лыми гласными [о] и [е]. Если выше рассматривались факты по­явления беглых гласных на месте чередующихся сильных и слабых [ъ] и [ь] и по аналогии — на месте исконных [о] и [е], а также факты, связанные с превращением „беглости" в средство грам­матического характера — в грамматический признак склонения определенных категорий слов,— то теперь ко всем этим фактам прибавляется еще беглость гласных, возникшая в результате действия фонетических процессов в конце слова после утраты [ъ] и [ь]. Таким образом, при внешней схожести таких форм, как [кошка] — [кошек], [фляжка] — [фляжек], [басня] — [басен], или таких, как [кусок] — [куска], [флажок] — [флаж­ка], [свёкор] —свёкра] и т. п., беглость гласного возникла в них разными путями, хотя в конечном счете и была обуслов­лена процессом падения редуцированных.

§ 120. История губных фрикативных соглас­ных [в] и [ф]. С падением редуцированных связана история отдельных звуков русского языка, в частности история [в] и [ф].

Известно, что в современном русском литературном языке звук [в], как и другие согласные, оглушается в [ф], являясь губно-зубным по образованию ([корова] — [короф], [кроф], [улбф] и т. д.). Во многих южновеликорусских и в части северно­великорусских говоров, а также в украинском и белорусском языках [в] на конце слов и перед согласными изменяется в [у], а в начале слов в [у] слоговое. Ср. диалектные [голова] — [голоу], [трава] — [траука], [унук], [удова]. Такое изменение [в] отражается в памятниках письменности со второй половины XII в.: например, доулѣмть (Добр. ев. 1164 г.), оузьти, оулѣсти оу корабль (Галиц. ев. 1266 г.), оуторникъ (Новг. Кормч. 1282 г.), дооулеетъ, оуз&ти, оуздоумалъ, оустоко (Смол. гр. 1229 г.) и т. д. С исторической точки зрения у возникает на месте в там, где после [в] когда-то был слабый редуцированный: довълееть, възАьти, въздоумалъ, въстокъ и т. д.

А. А. Шахматов в свое время делил все русские говоры в от­ношении звука [в] на три группы: в одних говорах [в] губно- зубное, оглушающееся в определенных условиях в [ф]; в дру­гих— [в] губно-зубное, но изменяющееся в [у]; в третьих — [w] губно-губное, т. е. оно везде звучит близко к [у]. Следова­тельно, если учесть, что исконно [в] могло быть не только губ­но-зубным, но и билабиальным (см. § 74), то последняя груп-

па — это те говоры, которые сохраняют еще исконное звучание звука [w]; следы этого [w] обнаруживаются во второй группе — в говорах, знающих изменение [в] в [у] на конце слов и перед согласными. Таким образом, изменение [в] в [у] — это не новое явление, развившееся в русском языке, а сохранение следов старых отношений.

Если вспомнить, что губно-губной звук [w] представлял собой сонант, т. е. звук, по своему характеру являющийся промежу­точным между согласными и гласными, то можно понять связь истории данного звука с падением редуцированных.

Сонанты по-разному произносятся в положении перед соглас­ными и гласными: перед согласными они ведут себя как гласные, т. е. выявляют свои гласные качества, а перед гласными — как согласные, т. е. выявляют свои согласные качества. Поэтому до падения редуцированных согласный [w], находясь всегда лишь перед гласными, вел себя как согласный; после же падения он стал находиться перед согласными и на конце слов и стал произ­носиться как гласный [у].

Таким образом, те русские диалекты, которые к эпохе паде­ния редуцированных сохраняли еще губно-губной характер [w], знают теперь в определенных фонетических положениях произ­ношение [у] вместо [в]; при этом в подобных говорах [в] в боль­шинстве случаев вообще является теперь уже губно-зубным.

Те диалекты, которые к эпохе падения редуцированных уже имели [в] губно-зубное, пережили иное изменение этого звука, что привело к возникновению на восточнославянской почве но­вого согласного — звука [ф].

Появление в древнерусском языке фрикативного глухого звука [ф], исконно чуждого славянским языкам, объясняется следующим. Как известно, звук [в] губно-зубной, попадая в фонетическое положение конца слова, становится глухим: при образовании этого звука теряется голос и преобладание получа­ет шум. Потеря же голоса при образовании [в] означает изме­нение его в губно-зубной глухой звук [ф], ибо между [в] и [ф] нет никакой разницы, кроме звонкости и глухости. Таким об­разом, например, возникает произношение [короф] из [коровъ] > > [коров], [городоф] из [городовъ] > [городов] и т. д. Как можно видеть из примеров, в такое положение звук [в] мог попасть лишь после падения редуцированных, так как до этого [в] не могло быть на конце слов.

Таким образом, после падения редуцированных на самой во­сточнославянской почве развился звук [ф], правда, сначала лишь в определенном фонетическом положении. Иначе говоря, он возник в древнерусском языке как глухая разновидность фонемы [в]. Но это означало, что возникла возможность появ­ления звука [ф] и в других положениях в слове, в частности в положении перед гласными звуками, т. е. появились условия для развития в русском языке новой самостоятельной согласной

фонемы. Наличие [ф] и [ф’] в позиции перед гласными в заимст­вованных словах (хотя и весьма ограниченных по составу) об­легчало „завоевание" возникшим фонетическй аллофоном фоне­мы [в] звуком [ф] такой фонологической самостоятельности.

§121. Оформление категории соотноситель­ности согласных по г л у х о с т и - з в о н к о с т и. Па­дение редуцированных обусловило оформление в русском языке категории соотносительности согласных по глухости-звонкости.

Если до смягчения полумягких в древнерусском языке были пары согласных, противопоставленные по признаку глухости- звонкости», и если смягчение полумягких расширило состав этих парных согласных, то ни в ту ни в другую эпоху в языке не было такого положения, чтобы та или иная пара глухих-звонких ока­залась в такой позиции, где на месте двух согласных выступал только глухой или только звонкий. Исключение в этом отношении, касавшееся [с] и [з] (см. § 66), не меняло, по существу, общего положения с глухими-звонкими согласными.

Это положение коренным образом изменилось, когда были утрачены редуцированные, что было связано с активизацией синтагматического закона сочетаемости шумных (см. § 66) и с появлением шумных в абсолютном конце слов.

Однако, прежде чем говорить об этих коренных изменениях, следует обратить внимание на один важный момент, связанный с сочетаемостью [в] с последующими шумными согласными. Сочетания [в] с последующими различными шумными, которые возникли после падения редуцированных, должны были подчи­ниться синтагматическому закону сочетаемости звонких шумных только со звонкими, а глухих только с глухими. Следовательно, по этому закону в позиции перед глухим шумным мог выступать только [ф], так же как перед звонким — только [в]. Казалось бы, что отражение сочетания „ [ф] + глухая шумная" должно было бы появиться в памятниках письменности если не сразу, то через небольшой относительно промежуток времени после утраты слабых редуцированных, отделявших [в] от последующего глухого шумного. Однако в действительности написание ф перед глухим шумным появляется очень поздно: первый такой пример — на­писание фпрокъ— отмечен в грамоте 1501 г. Возможно, это объясняется непривычностью для писцов написания буквы ф в собственно русских словах.

§ 122. Активизация действия синтагматического закона соче­таемости шумных обусловила не только расширение состава возможных групп согласных в русском языке, но и укрепление внутренних связей глухих и звонких шумных. Дело заключается в том, что при словообразовательных процессах, идущих в языке постоянно, появление глухого или звонкого согласного В ТОЙ ИЛИ иной группе шумных оказывалось связанным с наличием глухого или звонкого шумного перед гласным в производящем слове;

такие соотношения могли возникать и при словоизменении. Так, например, звонкий [д’] в группе [д’б] в слове моло[д’б]а был связан с глухим [т’] в слове молотити, а глухой [т] в груп­пе [тк] в слове ло [тк] а — со звонким [д] в форме лодок. И од­новременно звонкий [д’] в горо[д’б]а был связан со звонким же [д] в городити, а глухой [т] в пле[тк]а — с глухим же [т] в плеток. Таким образом, возникла позиционная мена глухих- звонких согласных в однокоренных словах или в формах одно­го слова.

Но главное, что сыграло решающую роль в оформлении ка­тегории глухости-звонкости в русском языке,— это утрата реду­цированных в абсолютном конце слов. Имея в виду то обстоя­тельство, что ни в праславянском, ни в древнерусском языке до падения редуцированных в результате действия закона откры­того слога не могло быть согласных на конце слов, можно ут­верждать, что в этих языках не мог сложиться синтагматиче­ский закон, согласно которому в абсолютном конце слов могли выступать лишь определенные согласные, как это было в отно­шении сочетаний согласных внутри слов.

Падение редуцированных вызвало к жизни совершенно новое для древнерусского языка явление — наличие шумного соглас­ного в абсолютном конце слов, явление, до этого принципиаль­но чуждое древнерусской фонетической системе. В этой новой для языка позиции возник процесс изменения шумных: в абсолютном конце слова произошло ослабление согласного и по­теря голоса, что привело к оглушению в этой позиции звонких шумных. В памятниках письменности этот процесс начинает отмечаться с XIII в. Это был действительно процесс, протекав­ший во времени и неодинаково осуществлявшийся в древне­русском языке (именно поэтому в некоторых русских говорах, например: костромских, владимирских, горьковских, смоленских, брянских, до сих пор наблюдается сохранение звонких или полу- звонких согласных в этом положении). Но в большинстве рус­ских диалектов процесс оглушения конечных звонких шумных осу­ществился последовательно, и в этих диалектах сложился новый синтагматический закон, согласно которому дистрибуция шум­ных в. абсолютном конце слова определяется наличием в этом по­ложении только глухих согласных.

§ 123. Синтагматический закон распределения глухих-звон­ких шумных согласных перед глухими-звонкими шумными и фо­нетический процесс оглушения звонких шумных в конце слов обусловили то, что в определенных фонетических положениях глухость-звонкость перестала играть фонематическую роль, ибо слова, различающиеся глухими и звонкими согласными, в этом случае перестают быть противопоставленными друг другу: ср., например, др.-русск. [прудъ] и [прутъ] и совр. [прут], равное как пруд, так и прут при различении [пруда] — [прута]; др.-русск.

[глазъ] и [гласъ] и совр. [глас], равное как глаз, так и глас, при различении [глазу] — [гласу] и т. д.

Именно эти явления и свидетельствуют о том, что в русском языке возникла категория соотносительности соглас­ных по признаку глухости-звонкости, возникли коррелятивные отношения между глухими и звонкими согласными. Эти отноше­ния определяются тем, что глухость-звонкость согласных в одних фонетических условиях (перед гласными, сонорными и [в]) различается, а в других (на конце слова и перед парными глу­хими-звонкими) — не различается. Это означает, что в русском языке возник непараллельный, пересекающийся ряд позиционно меняющихся глухих-звонких:

§ 124. Полное освобождение твердости-мяг­кости согласных от позиционных условий. Падение редуцированных сыграло большую роль в истории твер­дых-мягких согласных в русском языке, определив окончательное становление современной категории соотносительных по этому признаку фонем.

Выше уже говорилось о том, что утрата слабых редуцирован­ных вызвала процессы ассимиляции согласных по признаку твердости-мягкости (см. § 118). Уподобление твердых согласных последующим мягким или, наоборот, мягких последующим твер­дым отражается в памятниках письменности начиная со второй половины XII в.

Впрочем, такое уподобление происходит не всегда; например, сохраняет мягкость перед твердым звуком [л’]: [вольный] > [вбл’ный], [больно] > [ббл’н]о, [большой] > [бол’шбй] и т. д., хотя в диалектах отвердение мягких согласных может распространяться шире, чем в литературном языке (ср. диал. [волно], [бблно], [колокблна], [болшбй]), а иногда уже: [жён’- ский], [москбф’ский] и т. п. Не отвердевают иногда и зубные перед губными: например, [письмо] > [пис’мб], [возьму] > [воз’му], [тьма] > [т’ма], [просьба] > [прбз’ба] и т. д.

В связи с различной направленностью изменений согласных перед согласными в русском языке постепенно установились определенные соотношения твердых и мягких согласных в этих позициях.

Однако, прежде чем говорить об этих соотношениях, сле- 181

дует рассмотреть процессы, связанные с полным освобож­дением твердости-мягкости согласных от позиционных условий. Это освобождение было обусловлено явлениями конца слова после утраты слабых [ъ] и [ь].

После падения редуцированных на конце слов оказывались как твердые, так и мягкие согласные, причем в русском языке в определенной степени здесь развился процесс отвердения мяг­ких губных звуков. Правда, во всех диалектах русского языка такому отвердению подвергся лишь один губной — [м]. Так, в форме 1-го л. ед. ч. настоящего времени от глагола дати вмес­то [дамь] возникло [дам’] > [дам], в твор. пад. ед. ч. сущест­вительных муж. и ср. р. старых основ на о, например [столъмь], [рабъмь], [вълкъмь], [селъмь], а также [сынъмь], [путьмь] и т. д., развилось [столом], [рабом], [волком], [селом], [сы­ном], [пут’бм] и т. д.; или в твор. пад. ед. ч. неличных местоиме­ний, например [тѣмь], [моимь], [имь], появилось [тѣм], [моим], [им] и т. д. Такого отвердения [м’] не наблюдается лишь в тех случаях, где аналогия со стороны родственных форм поддер­живала сохранение мягкости [м]. Например, в словах семь, восемь сохранение мягкости звуком [м] может быть объяснено воздействием со стороны форм косвенных падежей этих слов, где [м] выступает всегда как мягкий звук: [сем’и], [ceM’jy], [вОС’м’и], [BOCeM’jy] и т. д. Кроме того, сохранение мягкости [м] в семь, восемь, возможно, было поддержано влиянием со сторо­ны таких числительных, как пять, шесть, девять, десять, с кото­рыми семь, восемь стоят в совершенно очевидной связи.

Остальные губные во многих русских диалектах (как и в лите­ратурном русском языке) сохраняют в конце слов мягкость без изменения: ср. кровь, голубь, любовь, вновь, вглубь, поправь, оставь и т. д., причем сохранение мягкости в существительных вызвано теми же причинами, что и сохранение [м’] в семь, восемь; точно так же отсутствие отвердения конечного мягкого губного в формах повелительного наклонения связано, вероятно, с влиянием таких форм, как сядь, встань, где на конце был мягкий не губной согласный. Что же касается наречий типа вновь, то, как пред­полагают, мягкость конечного губного здесь возникла позже, после отвердения конечных губных, в результате редукции ко­нечного гласного (т. е. вновь возникло из внови).

Однако в русском языке есть и такие диалекты, в которых отвердению подверглись все губные, а не только [м’]. Такие говоры встречаются больше на севере, но есть и южновелико­русские диалекты, где говорят [гблуп], [л’убоф], по[праф], мор[коф], [с’ем] и т. д.

Процесс отвердения конечных губных возник позже утраты конечного [ь] и получил отражение в памятниках лишь с XIII в., когда, например, после конечного м появляется написание не ь, а ъ.

Все же остальные мягкие согласные, оказавшись после утра­

ты [ъ] и [ь] на конце слов, сохранили мягкость и стали высту­пать в этой позиции наравне с твердыми согласными.

Так наступила новая эпоха в развитии твердых-мягких соглас­ных, когда в русском языке твердость-мягкость приобрела пол­ную независимость от позиционных условий. Это объясняется тем, что после утраты [ъ] и [ь] твердые и мягкие согласные перестали быть неразрывно связаны с качеством последующего гласного, освободившись от этой зависимости в положении конца слова и перед согласными.

Как говорилось выше (см. § 97), после смягчения полумяг­ких такие слова, как, например, [цѣпъ] и [цѣп’ь], [конъ] и [кон’ь] и т. п., различались в своей звуковой оболочке целыми слогами [пъ] — [п’ь], [нъ] — [н’ь], где гласный и согласный были неразрывно связаны друг с другом. После же утраты ко­нечных [ъ] и [ь] они стали различаться твердым и мягким соглас­ным: ср. [цеп] — [цеп’], [кон] — [кон’], где противопоставлен­ность согласных по твердости-мягкости играет фонематическую роль, т. е. служит единственным средством различения данных словоформ. В результате падения редуцированных на конце сло­ва стали различаться твердые и мягкие зубные согласные фоне­мы [т — т’], [с — с’], [л — л’], [н — н’], [р — р’] (звонкие [д — д’], [з — з’] на конце слова совпали с [т — т’], [с — с’], см. § 123), а в тех говорах, где сохранились мягкие губные [п’], [ф’] в конце слов, и [п — п’], [ф — ф’] ([б — б’], [в — в’]

также совпали с [п — п’], [ф — ф’]).

Противопоставленность твердых и мягких согласных фонем в независимом фонетическом положении — на конце слова — обусловливает возможность трактовки твердых и мягких соглас­ных, так же как самостоятельных фонем и в положении перед гласными. Иначе говоря, после падения редуцированных можно считать, что слова [мыл] и [м’ил] противопоставлены друг другу [м] и [м’] (а не слогами [мы] и [м’и], как это было раньше), так как на конце слова стала возможна изоляция согласного от гласного.

Таким образом, в русском языке сложились закономерные отношения между твердыми и мягкими согласными. Возникли пары согласных по твердости-мягкости, состоящие из двух само­стоятельных фонем, различающихся лишь по этому одному приз­наку. Этими парами стали являться [т — т’], [д — д’], [с — с’], [з —з’], [п — п’], [б —б’], [в —в’], [ф — ф’І, [м — м’], [н — н’], [л — л’], [р — р’]; остальные фонемы остались или не­парными мягкими, или непарными твердыми.

Полное освобождение твердости-мягкости от позиционных ус­ловий повлекло за собой дальнейшие явления в развитии кате­гории соотносительных по этому признаку согласных фонем. Однако в этом развитии сыграло роль не только падение редуци­рованных, но и иные фонетические процессы в истории русского языка.