ФОНЕТИЧЕСКИЕ ПРОЦЕССЫ В ОБЛАСТИ ГЛАСНЫХ, РАЗВИВШИЕСЯ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ В ЭПОХУ ПОСЛЕ ПАДЕНИЯ РЕДУЦИРОВАННЫХ

§ 125. Изменение [е] в [о] в русском языке. Явление изменения [е] в [о] было свойственно большинству русских говоров. Первоначально даже предполагалось, что это общерусский процесс, однако позднее диалектологические разыс­кания в области русских говоров показали, что среди этих по­следних есть такие, которые вообще не знали явления фонетиче­ского изменения [е] в [о]: такие говоры были обнаружены глав­ным образом на территории рязанской мещеры и на основной рязанской территории к югу, юго-востоку и юго-западу от Рязани; кроме того, это явление известно некоторым средневеликорусским говорам.

Изменение [е] в [о] происходило в положении после мягких согласных перед твердыми, причем при таком изменении мягкость предшествующего согласного сохранялась: ср. [н’есу] — [н’ос], [в’еду] — [в’ол], [вес’ёл]ье— [вес’6л]ый, [с’елб] — [с’6л]а и т. д. Ср. еще: [св’окл] а, [л’он], [п’ос], [кл’он]. В положении пе­ред мягким согласным, как правило, [е] сохраняется без измене­ния в [о]: [ден’], [вес’], [весёлое], [плет’], [печ’], [сёл’с]кий и т. д. Если произношение [о] вместо [е] и наблюдается перед мяг­кими согласными, то возникновение его не имеет фонетической причины.

Вместе с тем произношение [о] вместо [е] наблюдается, как известно, очень широко и в конце слов: [твоіо], [Mojo], в[с’о], жи [л’]6], [б’ел’іо], [3B’ep’jo] и т. д. Однако в конце слов также никогда не было фонетического изменения [е] в [о], а наблюдается аналогическая замена звука [е] звуком [о]: в конце слов [е] вместо [о] возникает под влиянием твердых вариантов склонения существительных и местоимений на мягкие варианты. Иначе говоря, под влиянием форм имен. пад. ср. р. типа окно, село возникает произношение [бел’jo], [cTap’jo] из [бел’]ё], [старьё]; под влиянием форм типа то, оно, само воз­никает [mojo], [tbojo], в [с’о] и т. д. Таким образом, если в ка­ком-либо диалекте наблюдается произношение [о] вместо [е] в конце слов, то это еще не свидетельствует о наличии в нем в прошлом фонетического процесса изменения [е] в [о].

§ 126. Процесс изменения [е] в [о] возник в древнерусском языке до разделения его на отдельные восточнославянские язы­ки, но охватил диалекты этого языка не одновременно.

Возможно, что раньше всего этот процесс охватил древнеукра­инский язык и северновеликорусские говоры (это могло произойти в XII—XIII вв.). В эту эпоху изменение [е] в [о] осуществля­лось перед всеми твердыми согласными и независимо от удар­ности слога.

Надо иметь в виду, что если в современном русском литера­турном языке произношение [о] на месте [е] наблюдается лишь в ударном слоге, то исконно изменение [е] в [о], вероятно, не было связано с положением [е] по отношению к ударению. О про­цессах изменения безударного [е] в [о] свидетельствуют со­временные северновеликорусские ёкающие говоры с произноше­нием типа [н’осу], [б’ору], [в’осна], [в’озу], [в л’осу] и т. д. Такие северновеликорусские говоры сохраняют наиболее ран­ние явления в изменении [е] в [о].

В украинском языке результаты этого процесса сохранились лишь после шипящих (например, чоловік, чотйрі, жона, жолудь, жовтий), в положении же после других согласных [о] не наблю­дается, так как он подвергся делабиализации и изменился в [е].

В южновеликорусских говорах изменение [е] в [о], вероятно, возникло позже, может быть, не раньше XIV в. Оно возникло здесь после развития аканья и осуществилось лишь в положении под ударением (ясно, что в акающих говорах безударного [о] вообще не могло быть).

Итак, начало изменения [е] в [о] может быть отнесено не ранее чем к XII в. Об этом говорит прежде всего то, что изменение [е] в [о] не могло развиться раньше, чем смягчились полумягкие согласные: если бы это было не так, то в современном русском языке не сохранялась бы мягкость предшествующего согласного перед новым [о] из [е]. Из [н’есъ] с [н] полумягким возникло бы [нос], а не [н’ос], потому что полумягкость согласного была полностью обусловлена следующим за согласным передним гласным и устранение этого гласного, т. е. появление [о] вместо [е], определило бы твердость предшествующего согласного.

Вместе с тем изменение [е] в [о] возникло после падения реду­цированных, так как такому изменению подвергся и [е], раз­вившийся из сильного [ь]. Более того, отнесение возникновения этого процесса к периоду после падения редуцированных обус­ловливается и тем обстоятельством, что само изменение [е] в [о] фонетически может быть объяснено лишь явлениями, свя­занными с утратой [ъ] и [ь]. Дело заключается в том, что изме­нение [е] в [о] представляет собой результат процесса уподоб­ления звуков, а именно — уподобления гласного последующе­му твердому согласному. Твердые согласные в древнерусском языке были, по терминологии А. А. Шахматова, лабиовеляри- зованными, т. е. твердыми лабиализованными, если они нахо­дились перед гласными непереднего ряда, особенно перед лабиализованными [о], [у] и [ъ]. Под влиянием такого согласного произошла передвижка гласного переднего ряда [е] в непередний ряд, с приобретением этим согласным лабиализации. Воздейст­вие же последующего согласного на предшествующий гласный

могло быть наиболее интенсивным лишь после падения реду­цированных, когда был нарушен закон открытого слога и воз­никла возможность воздействия последующего согласного на предшествующий гласный, ибо оба эти звука оказались в пределах одного слога ([н’е/съ] > [н’ес] > [н’ос]). При этом предпо­лагается, что лабиовелярность конечного согласного сохранялась и после утраты [ъ].

После возникновения изменения [е] в [о] во всех словах, где был звук [е] перед твердым согласным, на месте этого [е] стал произноситься [о]. Это же относилось и к вновь возникав­шим в древнерусском языке словам с [е] перед твердым со­гласным. Следовательно, это был период, когда в древнерусском языке действовала живая норма изменения [е] в [о].

Однако надо сказать, что изменение [е] в [о] получило очень своеобразное отражение в памятниках письменности: оно доста­точно хорошо отразилось в памятниках начиная с XII в.

в таких неуклюжих написаниях, как Семона (Полоц. гр. княг. Андреевой XIV в.), возмоть, померкноть (Перясл.

§ 127. В определенный период развития русского языка изме­нение [е] в [о] перестало быть живым процессом, причем возмож­но относительно точно определить время прекращения действия этого процесса.

Как известно, шипящие [ж] и [ш], а также аффриката [ц] были исконно мягкими звуками, и их отвердение относится к позднему времени. Если учесть, что изменение [е] в [о] осущест­влялось лишь перед твердыми согласными, то важно обратить внимание на судьбу [е] перед [ш], [ж] и [ц].

В современном русском языке перед шипящими [ш] и [ж] наблюдается произношение [о] на месте [е]: [ид’ош], ее [д’бш], лсоло[д’6ш] и т. д. Если учесть, что [ш] и [ж] отвердели прибли­зительно в XIV в. (см. § 146), то можно утверждать, что в это время изменение [е] в [о] было еще живым процессом. Именно поэтому перед новыми твердыми согласными, шипящими [ш] и [ж], стало произноситься [о] вместо [е], как и перед исконно твердыми. Наоборот, перед звуком [ц] в русском языке [е] сохраняется без изменения в [о]: о[т’ёц], огу[р’ёц], ко [н’ёц], моло [д’ёц] и т. д. Отвердел же [ц’] только к XVI в. (см. § 146). Поэтому можно считать, что изменение [е] в [о] к XVI в. уже перестало быть живой нормой. Таким образом, намечается пе­риод XIV—XVI вв., когда изменение [е] в [о] перестало быть живым процессом в русском языке.

Это значит, что если в эпоху действия нормы изменения [е] в [о] произношение [е] перед твердым согласным было чуждо фонетической системе русского языка, то после прекращения этого живого процесса [е] вполне стал возможен как перед мягким, так и перед твердым согласным.

Вместе с тем в современном русском языке есть и такие груп­пы слов, которые произносятся с [е], а не с [о] перед твердым согласным, хотя и существуют издавна, и поэтому, как кажется, должны были бы подпасть под влияние закономерности изменения

[е] в [о]. Эти факты отступлений от описываемого процесса при ближайшем рассмотрении оказываются вполне объясни­мыми.

1) Современный русский звук [е] восходит к трем звукам древ­нерусского языка: к [е] исконному, к [ь] и к [ё]: в сестра, жена, несу, веди и т. д. [е] исконное; в день, весь, темно, первый и т. д. [е]~ из [ь]; в зверь, месяц, летний и т. д. [е] из [ё]. Изменению в [о] в русском языке подвергался тот звук [е], который восхо­дил или к исконному [е], или к [ь]. Тот же звук [е], который восходит к [ё], сохраняется без изменения в [о]. Это объясня­ется тем, что в ту эпоху, когда изменение [е] в [о] было живым процессом, звук [ё] еще отличался по своему качеству рт [е] и потому не испытал той судьбы, какую испытал звук [е^> (см. § 129). Поэтому в таких словах, как лес, белый, хлеб, мел, нет, колено, полено, дело, свет и т. д. (из др.-русск. лѣсъ, бѣлый, хлѣбъ, мѣлъ, нѣтъ, колѣно, полѣно, дѣло, свѣтъ), произносится теперь [е], а не [о]. Эта первая большая группа слов в совре­менном русском языке существует в целом еще с периода об­щеславянского единства.

2) Изменение [е] в [о] никогда не было известно ни старо­славянскому, ни церковнославянскому (русифицированному ста­рославянскому) языку. Поэтому ряд слов,' проникших в русский язык из старославянского через посредство церковнославянского языка, произносится также с [е], а не с [о]: крест, нёбо, жёртва, плен, трёзвый, сквёрный, вселённая, перст, пещёра, надёжда, прёжде, падёж, совершённый, истёкший и др. Однако в ряде случаев эти же по происхождению праславянские слова или, точнее, корни слов в русском языке выступают и с [о] на месте [е] : пере [кр’бст] ок, [н’6б]о (во рту), все [л’бн] ная, на [п’орст] ок, на[тСдж]ный, Пе[ч'6р]а (река), па [д’б] ж (скота), совер[шбн]- ный (поступок), о[д’6ж]а и т. д. Иначе говоря, слова небо, перст и т. п. нельзя считать старославянскими: это общеславянские слова, т. е. в равной мере как старославянские, так и древне­русские. Исконно их чуждость русскому языку не лексическая, а фонетическая: произношение этих слов с [е], а не с [о] обязано влиянию церковнославянского языка. Правда, теперь некоторые из этих слов (например, небо — нёбо, вселенная — вселённая, падеж — падёж, совершенный — совершённый) разошлись семан­тически, но с точки зрения исторической они восходят к одному и тому же слову праславянского языка. Надо сказать, что в по­этическом языке XIX в. было вообще широко известно произно­шение слов с [е], а не с [о], т. е. на церковнославянский обра­зец. Можно найти целый ряд доказательств такого произношения [е] в произведениях Пушкина (ср., например, его рифмы при­смирев — рев, вдохновенный — усыпленный, вселенной — рас­каленной), Крылова (рифмы нет — пойдет, бед — взойдет), Жу­ковского (свет — полет, нет — зовет, небес — слез) и др.

3) В словах первый, зеркало, верба, смерть, четверг, верх, серп, коверкать, церковь и т. п. отсутствие результатов изменения [е] в [о] объясняется поздним отвердением звука [р]. В группе [tbrt] , к которой восходят корневые [ер] во всех этих словах, [г] был не только слоговым, но и мягким. Мягкость этого согласно­го развилась под влиянием предшествующего переднего гласного [ь] (это один из редких случаев прогрессивной ассимиляции в древнерусском языке). В эпоху падения редуцированных в со­четании типа [tbr’t] звук [г’], как уже говорилось утратил свою слоговость, однако мягкость этого звука сохранялась длительный период времени, а в ряде русских говоров она сохраняется и теперь. Мягкое качество [р’] в словах, имеющих в корнях исконное сочетание [tbrt], утрачивалось медленно и постепенно. Она была раньше утрачена в тех случаях, когда [р’] находился перед твер­дым переднеязычным звуком, и поэтому в таких словах теперь произносится [о] вместо [е] из [ь]: [м’6ртв]ый, [ч’6рн]ый, [м’6рзн]уть, [з’6рн]а и т. д. Отвердение [р] в этих случаях, мож­но предполагать, относится к той эпохе, когда изменение [е] в [о] было еще живым процессом. В положении же перед губными и заднеязычными мягкость [р] держалась очень долго.

Иначе говоря, в течение длительного времени сохранялось произношение [п’ёр’в]ый, [в’ер’х], [з’ёр’к]ало, чет[в’ёр’к], [с’ер’п] и т. д. Свидетельством этому служит, например, надпись на памятнике Петру I (Медном всаднике) в Ленинграде: Петру Перьвому Екатерина Вторая, отражающая сохранение мягкости [р] в петербургском произношении еще в конце XVIII в. Такое произношение было свойственно и старомосковской речи, да и в наши дни его можно заметить у старшего поколения людей. Длительное сохранение мягкости [р] в словах с бывшим соче­танием типа [tbrt] обусловило отсутствие в них изменения [е] в [о].

Точно так же поздно отвердел и [н’] в положении перед древ­нерусским суффиксом -ьск-: [женьский] > [жён’с]кий, [дере- веньский] > [деревён’с] кий. Поэтому и здесь не наблюдается изменения [е] в [о].

§ 128. Вместе с тем в ряде случаев произношение [о] на мес­те [е] наблюдается там, где его не должно было бы быть. Во всех этих случаях речь может идти, вероятно, только об анало­гических, а не фонетических процессах. Так, например, аналогия действует в том отношении, что если изменение [е] в [о] воз­никло перед твердым согласным, то [о] появился и в других формах того же слова перед мягким (см. выше, § 125, о появлении [о] вместо [е] в конце слова). Для примера можно привести следующие факты: по аналогии с бе [р’оз] а возникло на бе [р’оз’] е, с ве[с’6л]бш — ве[с'6л']енький, с [кл’он] —на [кл’он’] е и т. д.

Точно так же в глагольных формах ке[с’6т’е], ве[з’6т’е], пле [т’бт’е] и т. п. [о] возникло по аналогии с ке[с’6м], не[с’6ш], 189

ее [з’рм], ае[з’бш], мле[т’6м], млг[т’6ш] и т. п. В ряде случаев на появление [о] вместо [е] воздействовали родственные слова, где изменение [е] в [о] возникло перед твердым согласным: например, [т’6т’]я развилось под влиянием [т’6тк]а, гор[шб- ч’]гк— под влиянием гор [шок], жг[шбч’е]к— же [шок] и т. п.

Подобного же образования (но и близкого к явлению возник­новения [о] вместо [е] в конце слов) звук [о] в твор. пад. ед. ч. существительных старой основы на а мягкого варианта: в зем- [л’ой], еое[ч’6й], £0u[H’j6fi], су [д’рй] и т. п. [о] появился под влиянием [рукой], ре [кой], :ж:е[ной], еее[трой] и т. п.

Некоторые факты подобных отступлений в литературном язы­ке объясняются диалектным влиянием. Так, например, произ­ношение [т’оііі’а] (с [о] перед [ііі’] ) возникло, вероятно, под влиянием говоров, в которых долгое [ш] является твердым (т. е. там произносят [т’бша]). С другой стороны, литера­турное [ш’ёпк’и] (с[е] перед твердым [п]) объясняется влия­нием диалектов, в которых губные перед мягкими заднеязычны­ми смягчаются (т. е. там произносят [ш’ёп’к’и]).

В результате подобной же аналогии произношение [о] на месте [е] иногда наблюдается и там, где [е] восходит к [ё]. Так, произношение [зв’6зд]ы, [гн’6зд]а, [с’6дл]а, прио [бр’бл] (из др.-русск. [звѣзды], [гнѣзда], [сѣдла], [приобрѣлъ]) раз­вилось по аналогии с [в’бсны], [с’бла], [прив’бл] и т. д. Иначе говоря, как существуют отношения [в’есна] — [в’бсны], [с’елб] — [с’бла], так возникают и отношения [зв’езда] — [зв’бзды], [гн’ездб] — [гн’бзда] и т. д.

§ 129. История [ё] (ѣ). Как уже говорилось, в древний период истории русского языка существовала особая фонема средне-верхнего подъема нелабиализованная переднего обра­зования [ё], реализовывавшаяся в речи как закрытый гласный [е] ([ё]) или, может быть, как дифтонг [ие]. На протяжении истории развития русского языка фонема [ё] в большинстве говоров была утрачена, совпав с [е] или с [и], но в некоторых диалектах она сохранилась.

Истории [ё], по выражению А. А. Шахматова, одному „из самых интересных явлений истории русского языка", уделялось много внимания со стороны исследователей. Эта история, раз­личная не только по судьбе данной фонемы, но и по направле­нию ее изменений, дает возможность понять пути развития от­дельных русских говоров.

История [ё] восстанавливается исследователями путем изуче­ния употребления буквы ѣ в памятниках письменности: пра­вильное или неправильное с этимологической точки зрения употребление этой буквы, последовательность ее употребления или смешение с другими буквами — вот то, что дает возможность изучающему этот вопрос установить судьбу [ё] в живом рус­ском языке.

О том, что [ё] долгое время сохранялся в русском языке как особая, отличающаяся от других фонема, можно судить по тому, что во многих памятниках письменности буква ѣ пи­шется этимологически правильно, не смешиваясь с другими буквами: этимологически правильное употребление ѣ было воз­можно лишь в том случае, если она ассоциировалась для писца с особым звуком. Такое правильное употребление ѣ характерно, например, для памятников Ростово-Суздальской земли XIV в., в частности для Лаврентьевской летописи.

Вместе с тем в письменных памятниках можно найти и от­ражение изменения [ё], что выражается в смешении буквы ѣ в том или ином памятнике с иными буквами. Однако не всегда смешение буквы ѣ с другими буквами свидетельствует о том, что в живом говоре писца, отразившемся в данном памятнике, произошла утрата особой фонемы [ё], совпадение ее с какой- либо иной фонемой. Показания памятников всегда требуют кор­рективов со стороны данных живого языка в его говорах.

С одной стороны, например, в галицко-волынских памятни­ках XIII в. и в ряде северновеликорусских памятников, в част­ности новгородских, XIV в. наблюдается смешение букв ѣ и и во всех положениях (ср. в Галицком евангелии 1283 г. пиньзь, исконѣ, в Новгородском евангелии 1355 г. тило, колинома, ни- тутъ, к жени, в Новгородской летописи — невирно, медвидь, повисили, побиди, в городки, сгори, по дви и т. д.); сопоставляя эти факты с данными современных говоров, где на месте др.-русск. [ё] выступает [и], можно утверждать, что в говорах, полу­чивших отражение в памятниках, уже в XIV в. [ё] совпала с [и]. Такому утверждению не противоречат какие-либо иные факты истории русского языка.

С другой стороны, некоторые древнерусские памятники об­наруживают смешение букв ѣ и е лишь в положении между мягкими согласными под ударением, тогда как в этих же па­мятниках в ударном слоге после мягких согласных перед тверды­ми ѣ пишется этимологически правильно. Это наблюдается, например, в некоторых новгородских грамотах XIV в., двин­ских XV в. В них обнаруживаются такие, например, написа­ния ѣ вместо е: двѣрь, дѣвьть, смѣрти, тѣрпь, правѣдень, вѣсь, конѣць и т. д. Однако утверждать на основании таких фактов, что в говорах, отразившихся в данных памятниках, фонемы [ё] и [е] не различались, нельзя.

Дело в том, что для эпохи после падения редуцированных положение гласных между мягкими согласными не может счи­таться фонетически не обусловленным: в этой позиции непе­редние гласные продвигаются вперед, а передние становятся закрытыми, напряженными под воздействием как предшествую­щего, так и последующего согласного. Поэтому в положении между мягкими согласными [ё] и [е] после падения реду­цированных равно стали выступать в аллофоне [ё]. Иначе го­

воря, в положении между мягкими согласными возникла нейтра­лизация фонем [ё] и [е], что и могло вести к появлению смешения на письме букв, обозначающих эти фонемы.

Точно так же, как видно, нужно трактовать явление сме­шения букв ѣ и и, если оно наблюдается только в положении между мягкими согласными, отсутствуя вместе с тем перед твер­дыми. Такое смешение обнаруживается, например, уже в новго­родской „Минее" 1096 г.: тьрьпиние, лицемирьствовавъ; ср. то же самое в псковском „Прологе" 1383 г.: свирилникъ, свирили, иминию; в Судебнике 1589 г., северодвинском по происхожде­нию: увичье, повисити, сияно и т. д. Это также надо трактовать как явление, отражающее изменение характера аллофона фо­немы [ё] лишь в определенном фонетическом положении, а не как совпадение [ё] и [и], т. е. не как утрату особой фоне­мы [ё].

Приблизительно так же обстоит дело и со смешением букв ѣ и е в безударных слогах, что обнаруживается, например, в московских памятниках XVI—XVII вв., где одновременно в по­ложении под ударением ѣ пишется этимологически правильно. Например, в Уложении 1649 г.: бежали, но бѣгати, крепостные, но крѣпости, стрелець, но стрѣляти, меиіати, но подмѣшивають, детей, но дѣти и т. д. Такое смешение букв, конечно, отражает фонетическое явление совпадения аллофонов фонем [ё] и [е], но совпадения опять-таки в определенной фонетической пози­ции. Другими словами, в связи с ослаблением произношения гласных в безударных слогах и отсюда потерей закрытости звук, выступавший на месте [ё], рано совпал в произношении со звуком на месте [е] в положении без ударения, хотя одновре­менно эти две фонемы продолжали различаться в ударном слоге.

Известно, что в современных русских говорах особое произ­ношение старого [ё] (как [ё] или дифтонга [ие]) сохраняется только в слоге под ударением, тогда как в безударных слогах старый [ё] изменяется так же, как и остальные гласные не­верхнего подъема.

Таким образом, основным положением при решении вопроса о судьбе [ё] в том или ином говоре является положение под ударением перед твердым согласным. Если в этом положении в памятниках наблюдается беспорядочное смешение букв ѣ и е или ѣ и и и если это не противоречит фактам соответствующих современных говоров, то можно с достаточной долей вероятности говорить об утрате в говорах, отраженных в таких памятниках, особой фонемы [ё].

Следует иметь в виду, что в некоторых памятниках письмен­ности наблюдается смешение букв ѣ и и только на конце слова. Так, например, в некоторых двинских грамотах XV в. отмечаются написания на лукини береги, на островки, на томъ сели, на голови, на той сторони. В подобном орфографическом явлении, конечно, отражается определенный фонетический

факт — произношение одного звука вместо другого, однако он не свидетельствует о каком-либо процессе, связанном с изме­нением [ё] и совпадением его в соответствующем говоре с [и]. Дело в том, что подобные факты сами по себе могут получить только морфологическую интерпретацию: появление ѣ на месте и или и на месте ѣ в падежных окончаниях связано с явле­нием взаимовлияния твердой и мягкой разновидностей склонения имен с древней основой на 6 и а (см. § 185).

§ 130. История [ё] — это история изменения данной фонемы в разных русских диалектах. В поздний исторический пе­риод здесь нельзя говорить об общерусской или даже о типичной судьбе этой фонемы. Такое положение обусловливается тем, что история [ё] в говорах чрезвычайно разнообразна и до конца еще не изучена.

Однако можно определить общее направление в изме- мении [ё] в диалектах русского языка, опираясь на современ­ные данные.

Если предположить, что др.-русск. [ё] реализовался как закрытый звук_ [е], приобретавший характер дифтонга [ие] (т. е. [б’ёлый — б’иелый], [св’ёт — св’иет], [зв’ёрь — зв’иерїї], [теб’ё— теб’ие] и т. д.), то в дальнейшем изменения могли идти в общем двумя путями (если, конечно, не говорить о сохранении [ё] или [ие] на месте [ё], как это наблюдается, в некоторых вологодских и новгородских северновеликорусских говорах или в воронежских и рязанских южновеликорусских говорах). Один путь — это усиление второй части дифтонга и превращение его в [е], что характерно для многих южных вел и коруЗских ди а л^ёктбвТТ я с редневеликорусских, а также для ряда северно вел и ко р у сск.их _говіор^їїїї Д р у го и~п уть и зме не - ния [ ё Т —— это усиление первой части дифтонга и превращение его в [и]. Первоначально это могло осуществиться лишь' в положении перед мягкими согласными при сохранении [ё] или

[де]. перед твердыми (такое произношение наблюдается^ на-

п р и. мер, в некоторых говора х во логодско-кировского иол онёцко- го типа), а впоследствии —^їїлюбом положении (так произошло в новгородских говорах, о чем уже упоминалось выше).

Особо следует сказать об истории [ё] в московском койне. Как показали исследования Л. Л. Васильева, В. В. Виногра­дова, К. В. Горшковой, [ё], сохраняясь в Москве в качестве особой фонемы вплоть до ЛГаяала ХУНТ вї,' "'реализовывалась как~^ё| в положении под ударением перед твердым согласным.

Однако при этом следует сделать существенную оговорку. Известно, что М. В. Ломоносов указывал на различение [ё] и [е], говоря, что [ё] — „тонкое", а [е] — „дебелое". Однако при этом он отмечал, что „буквы (т. е. звуки.— В. И.) е и ѣ в про­сторечии едва имеют чувствительную разность, которую в чте­нии весьма явственно слух разделяет и требует в е дебелости, а в ѣ тонкости" (Ломоносов М. В. Российская грамма-

тика // Поли. собр. соч.— М., 1952.— Т. VII.— С. 427). Из этих слов можно сделать вполне определенный вывод, что во вре­мена Ломоносова в живом московском говоре, в московском просторечии [ё] уже почти полностью совпала с [е] и только в литературном произношении, возможно в определенной сте­пени искусственном, различение [ё] и [е] еще продолжало под­держиваться.

Таким образом, в литературном русском языке, сложившем- ся на базе московского койне, древнерусская фонема |ё1_ совпа- ла с "фонемой. |е| , однако в "позиции под"ударением перед твер­дым Тео гласным звук [е]~ поя вивши йс я"ьш~месте [ еХ_,ке-йз -

м е н и л ся ::Хза' 7 иУмюче нием некоторых малочисл енны х

фактов? 6 которых упоминалось выше, см. § 128). Что же ка­сается [ё] в безударных слогах, то ее судьба оказалась такой же, что и судьба остальных гласных неверхнего подъема (см. § 135 и след.).

Специально следует сказать о том, что в некоторых слу­чаях наличие [и] на месте старого ѣ в современном языке не связано с общей судьбой фонемы [ё]. Так, в литературном языке укрепился ряд слов с [и] на месте ѣ: дитя, дитятко, дитина (др.-русск. дѣтл), сидеть, сидя (др.-русск. сѣдѣти), ми­зинец (др.-русск. мѣзиньць). Возможно, что первоначально [и] появился в первом предударном слоге в результате межслого­вой ассимиляции с [и] в следующем слоге ([дѣтина] > [ди­тина], [сѣди] > [сиди]), а затем был перенесен в слог под ударением: [сиди] > [сидя], [дитйна] > [дитятко]. Звук [и] наблюдается и в слове свидетель из др.-русск. съвѣдѣтель: это слово имело исконно корень вѣд-, выступавший в глаголе вѣдѣтн «знать»; однако оно попало под влияние глагола видѣти «видеть», в силу чего и возник [и] на месте ѣ.

§ 131. История развития гласного [о]. Некото­рые современные русские говоры как северно-, так и южнове­ликорусского типа знают два звука [о]: один обычный, краткий [о], такой же, как в литературном языке, а другой — закрытый, произносящийся иногда как дифтонг [уо] (дифтонгичность может быть объяснена ранней долготой [о], которая привела впоследствии к неоднородности артикуляции звука).

Таким образом, в говорах, где известно [о] и [6] или [уо], произносят, с одной стороны, например, [поле], [молодой] (имен. пад. ед. ч. муж. р.), [селом], [город], [год], а с дру­гой— [воля] или [вуоля], [молодой] (косвенные пад. ед. ч. жен. р.) или [молодуой], [село] или [селуо], [корова] или [корубва], [кот] или [куот] и т. д.

Возникновение различия [о] и [6] в русских диалектах свя­зывается с утратой древних акцентно-интонационных отноше­ний, со сменой политонического ударения экспираторным, что

относят к эпохе падения редуцированных. До этого времени во всем древнерусском языке существовал один звук [о], ко­торый, однако, мог находиться под нисходящей или под восхо­дящей, так называемой второй новоакутовой интонацией крат­костей (см. § 94). В зависимости от того, какая интонация была на [о], могли возникать определенные фонетические различия в произношении этого звука; например, под новоакутовой ин­тонацией [о] мог быть более долгим, чем [о] под интонацией нисходящей. Однако звук [о] под той и другой интонацией характеризовался одной и той же совокупностью постоянных, конститутивных признаков, т. е. этот звук был представителем одной и той же фонемы, и фонетические различия в произно­шении [о] под нисходящей или новоакутовой интонацией не играли фонологической роли. Иначе говоря, если полагать, что различия в качестве политонического ударения могли быть фо­нологически значимыми, т. е. играть роль в различении сло­воформ, и если, далее, считать, что в древнерусском языке могло осуществляться противопоставление двух тождественных по звуковому составу словоформ лишь характером интонации, то такое противопоставление носило просодический характер и не свидетельствовало о развитии различий в фонемном соста­ве гласных, который оставался тождественным во всем древне­русском языке.

К тому же, как отмечалось, и нисходящая и вторая ново­акутовая интонация могла оказаться на [о] лишь в позиции этого звука в начальном ударном слоге слова; в остальных ударных слогах исконный звук [о] был всегда под новоакуто­вой интонацией. Следовательно, противопоставление [о] под новым акутом и [о] вне новоакутовой интонации могло осу­ществляться лишь в одной фонетической позиции.

Так обстояло дело в древнерусском языке вплоть до эпохи, когда пали редуцированные и когда на смену политоническому ударению пришло ударение экспираторное.

Смена ударения повлекла за собой появление в древнерус­ском языке новой гласной фонемы [6] (напряженное, или закры­тое, [о]). Эта фонема возникла как отличная от фонемы [о] (открытого), и тем самым древнее противопоставление [о] под новым акутом и [о] вне новоакутовой интонации преобразова­лось в фонемное противопоставление [6] и [о]. Возникнове­ние [б] на месте [о] под новым акутом означает, что различе­ние фонем [о] и [б] могло осуществляться лишь там, где прежде различались [о] вне новоакутовой интонации и [о] под новым акутом, т. е. в начальном ударном слоге слова после твердых согласных. Во всех остальных позициях могла быть или только [о], или только [б] .

Таким образом, учитывая, что в подударных неначальных слогах [о] до падения редуцированных было под новым акутом, можно говорить о большей распространенности [6] в положе­

нии под ударением и о большей распространенности [о] без­ударного в тех диалектах, где после падения редуцированных развилось это различие. Определенные изменения в эти отно­шения внесло прояснение [ъ] в [о], так как подударный [ъ] дал [о], расширив тем самым его употребление даже в начальном ударном слоге.

Судя по диалектным данным, появление [б] характеризо­вало не все территории древнерусского языка, и здесь прежде всего важно, что его не было на тех территориях, где позже развились украинский язык и юго-западные белорусские гово­ры. Следовательно, это было такое новообразование, которое входило в состав особенностей, отделивших южные и юго-за­падные земли от северных и северо-восточных. С другой сто­роны, судя по тем же данным, [6] не развился и на западных русских территориях — в Смоленской и Полоцкой землях, где наряду с этим возникло и раннее изменение [ё] > [е]. Вся остальная территория будущих великорусских диалектов была охвачена этим новообразованием. Однако на протяжении истории русского языка в большинстве этих говоров фонема [б] была утрачена: она совпала с фонемой [о] из [о] искон­ного под нисходящей интонацией и [о] из [ъ]. Так произошло и в тех говорах, которые легли в основу литературного языка.

О том, что в ряде русских говоров, не знающих в совре­менном состоянии двух звуков [о], в прошлые эпохи их разви­тия [б] и [о] различались, свидетельствуют данные так назы­ваемого архаического типа диссимилятивного яканья (см. § 132 и след.). В этом типе яканья произношение в первом преду­дарном слоге после мягких согласных на месте гласных не­верхнего подъема одного гласного [а] или [е] ([и]) зависит, в частности, от того, выступает ли теперь или выступал в прошлом под ударением гласный [6] или [о]. Дело в том, что артику­ляционные различия между [б] и [о] касаются прежде всего степени подъема языка при образовании того и другого звука: [б] —это гласный средне-верхнего подъема, а [о] —среднего подъема. В силу этого при диссимилятивном яканье [6] ведет себя как гласный верхнего подъема, т. е. при ударенном [6] в первом предударном слоге на месте [а], [о], [е] выступает [а], а [о] ведет себя как гласный нижнего подъема, т. е. при ударенном [о] в первом предударном — [е] или [и].

В архаическом типе диссимилятивного яканья при ударенном [о] из бывшего [6], восходящего к [о] исконному под новоаку­товой интонацией, произносится в первом предударном [а]: [с’алб], [в’адрб], [р’аббй] (косв. пад. жен. р.) (из [с’елб], [в’едрб], [р’аббй]) и т. д. При ударенном же [о] из [о], восхо­дящего к [о] исконному под нисходящей интонацией и к [ъ], произносится в этом же положении [е] или [и]: [с’илбм], [в’идрбм], имен. пад. муж. р. [р’иббй], [с’идбй] и т. д.

Следовательно, в момент возникновения диссимилятивного яканья архаического типа в этих говорах различались еще под ударением гласные [6] и [о]. И несмотря на то что различие этих гласных в говорах с архаическим типом яканья уже утра­тилось, все же система безударного вокализма их свидетель­ствует о прошлом различении двух гласных [о].

Различие между двумя типами [о] возможно установить и по памятникам письменности, хотя оно получило в них недоста­точное отражение. Это объясняется тем, что древнерусское письмо, по существу, не имело средств для обозначения [6]. Однако Л. Л. Васильев обнаружил два памятника русской пись­менности XVI в.— Псалтырь, хранящуюся в Ленинградской Публичной библиотеке, и Софийский сборник, в которых есть особый знак над буквой о, так называемая камора, дуга над гласной: оурбдъ, законъ, воли и др.

В дальнейшем были обнаружены и другие памятники, знающие постановку каморы над о; таков, например, Про­лог 1519 г., где б наблюдается в неначальном слоге сло­ва: оурдкъ, долбвь, котбріи, того, Фпадбша, рекбша, съвлекб- ѵиа, вергдіиа. Wudoiua, споддбихомсь, а также в начальном слоге, когда [о] был под новоакутовой интонацией: плодъ, нбсьть, хбщете, по той, мои, промыслам. Вместе с тем, В. В. Колесов установил, что в ряде памятников проводит­ся различие между о и со, соответствующее различению о и о. Таков, например, Карамзинский список IV Новгородской ле­тописи; таково и Мерило праведное XIV в., где обнаружива­ется написание со вместо о в неначальных слогах: истычницѣ, лихим, бобюинъ, закюну, с up ютъ, тогю, ничегю, оу негю, свокгю, и в начальном слоге, где [о] был под новоакутовой интонацией: в юлъ, кюнь, мнюзи, нющь, бюрють, на лювъ, стрюить, свюи, мюл- вить, кюкго. Нетрудно заметить совпадение фактов написания б и со в приведенных примерах, хотя, конечно, последовательно­го различения в написании о, с одной стороны, в соответствии с [ъ] или с [о] вне новоакутовой интонации и б, со — с другой, в соответствии с исконным [о] под такой интонацией в па­мятниках не проводится. И все же сопоставление этих фактов с данными живых говоров позволило В. Л. Васильеву и совре­менным исследователям придти к выводу о том, что камора над о или написание со в определенных случаях обнаруживаются тогда, когда в живых говорах в этих словах или формах высту­пает [6] или [уо].

В тех говорах, которые знали или знают различение [б] и [о], оба этих гласных являются самостоятельными фонемами, так как они могут употребляться в тождественных фонетических условиях, противопоставляясь друг другу и служа средством различения словоформ: например, косой (К9СВ. пад. от коса) — косой (имен. пад. ед. ч. прилаг. муж. р.); седой (косв. пад. прилаг.

жен. р.) —седой (имен. пад. прилаг. муж. р.); молот (прич. от молоть) —молот (существ.); [вон] (вон туда) — [вон] (пошел вон!), [мок] (от мочь) — [мок] (от мокнуть) и некот. др.

§ 132. История [и] и [ы]. В результате падения реду­цированных произошло изменение в соотношении фонем [и] и [ы].

Если до смягчения полумягких согласных гласные [и] и [ы], противопоставленные по признаку переднего-непереднего обра­зования, выступали в древнерусском языке как самостоятель­ные фонемы, функционируя в позиции после твердых согласных, то после смягчения полумягких они, выступая соответственно только после мягких или только после твердых, оказались не противопоставленными друг другу как независимые фонологи­ческие единицы. Признак зоны образования [и] и [ы] дефо- нологизовался вместе с дефонологизацией признака твердости- мягкости у парных твердых-мягких, вступавших в сочетания с [и] — [ы]. Возникли противопоставленные силлабемы „мяг­кий парный + [и] “ // „твердый парный + [ы] “, где как мягкий- твердый согласный, так и передний-непередний гласный функ­ционировали как потенциальные варианты одной согласной и одной гласной фонемы.

Падение редуцированных не привело к каким-либо внешним изменениям в сочетаниях твердых-мягких согласных с [ы] и [и]: как до этого процесса, так и после с [и] сочетался только мягкий, а с [ы] — только твердый. Однако фонологическое содержание отношений согласных с [и], [ы] коренным образом изменилось. И это изменение было связано с судьбой твердости- мягкости.

Речь идет о том, что утрата редуцированных на конце слов создала условия изолированного от последующего гласного употребления твердого-мягкого согласного. Если, как уже гово­рилось, в словах [конъ] — [кон’ь] до падения редуцирован­ных [н] и [н’] были перед гласными [ъ] и [ь], с которыми они образовывали неразложимые силлабемные сочетания, то после утраты конечных [ъ] и [ь] согласные [н] и [н’] оказа­лись в абсолютном конце слова и их твердость или мягкость стала полностью независимым качеством. Это обстоятельство позволяет говорить и о том, что в новую эпоху формы [коны] и [кон’и] различаются не силлабемами [ны] — [н’и], а [н] и [и’], являющимися самостоятельными фонемами, в то время как различие [ы] и [и] полностью обусловлено твердостью- мягкостью [н]. Иначе говоря, после падения редуцированных в сочетаниях „твердый согласный + [ы] “ и „мягкий соглас­ный + [и] “ фонемами стали выступать согласные, а [и] и [ы] превратились в аллофоны одной фонемы, так как между [ы] и [И] нет никакого иного различия, кроме зоны образования, а эта последняя зависит от качества предшествующего согласного.

Аллофоны [и] и [ы] объединяются как две фонетические

реализации одной фонемы [и], а не [ы] потому, что [ы] в основном выступает только в позиции после твердых согласных, тогда как [и] может быть не только в позиции после мягких, но и в абсолютном начале слова, а также выступать в изоли­рованном употреблении (например, союз и). Утверждение, что [ы] выступает только в позиции после твердых согласных, как будто противоречит фактам его наличия в абсолютном начале слова (например, ыкать или в ряде заимствованных топони­мов и собственных имен), а также возможности его изолиро­ванного употребления (например, „буква ы“, „Операция Ы“), однако такие факты не могут „конкурировать" с действительно широким распространением в абсолютном начале слова глас­ного [и]. Таким образом, если до смягчения полумягких на­личие [ы] или [и] определяло, твердый или полумягкий со­гласный будет выступать в качестве представителя фонемы перед тем или другим гласным; если после смягчения полу­мягких качество согласного и качество гласного здесь было взаимообусловлено, то после падения редуцированных твердость- мягкость согласных определяет, какой будет далее следовать гласный— [ы] или [и].

Эта зависимость хорошо видна при рассмотрении процесса изменения [и] в [ы], возникшего после утраты [ъ] и [ь].

После падения редуцированных гласный [и] мог оказаться после твердого согласного, например: [съискати] >> [с-искати], [въ иноую] > [в-иноую]. По прежним^А нормам предшествую­щий согласный должен был бы смягчиться под влиянием [и], однако на самом деле происходит иное: качество согласного сохраняется, а [и] изменяется в [ы]: [сыскати], [в-ыную]. Это изменение [и] в [ы] отражается в памятниках начиная с XII в.: к ыномоу, под ывою, в ыстобкоу (истобка из др.-русск. истъбъка— от истъба — „изба"), с ываномъ, с изумрудомъ и т. д. (например, в Волокол. грамотах XV—XVI вв.: из ыны(х), сыскати, в ызустны(х), в ыной, от ыстры). Такое изменение [и] в [ы] на стыке предлога или приставки и корня известно широко и в современном русском языке.

Русский язык последовательно сохраняет различие [и] — [ы] (ср.: [т’их]о— [тын], [д’ик]ий— [дым], [с’ин]ий— [сын], [з’им]а— [зыб]ь, [м’ил]о— [мыл] о, [б’ит]ь— [быт]ь и т. д.). Только после непарных по твердости-мягкости согласных этого различия нет (ср.: [жыт’] (орф. жить), [шыт’] (орф. шить), [цырк] (орф. цирк), [ч’ислб] и т. д.). Здесь может выступать или только [ы], или только [и].

Превращение [ы] в аллофон фонемы [и] завершило в эту эпоху процесс утраты еще одной самостоятельной гласной фо­немы в древнерусском языке, процесс, начавшийся в период после смягчения полумягких согласных.

§ 133. Судьба сочетаний [кы], [гы], [х ы]. В

связи с процессом функционального объединения [и] и [ы] 199

стоит изменение [ы] в [и] и смягчение [к], [г], [х] в русском языке.

Как говорилось, в древнерусском языке были сочетания [кы], [гы], [хы] (кыевъ, гыбель, хытрый, рукы, ногы, сохы) и не было [ки], [ги], [хи], так как [к], [г], [х] перед [и] не могли сохраняться еще с праславянской эпохи в силу из­менения их в соседстве с гласными переднего ряда в мягкие шипящие или свистящие. В XII—XIII вв. в сочетаниях [кы], [гы], [хы] начинает изменяться и гласный и согласный звук: первый передвигается в передний ряд, а второй смягчается.

В результате такого изменения в русском языке уста­навливаются сочетания [к’и], [г’и], [х’и], т. е. появляются

позиционные аллофоны [к], [г], [х], мягкие [к’], [г’], [х’]. Вообще говоря, возможность появления [к’], [г’], [х’] возникла еще раньше, в результате процесса обобщения основ. Уже упо­миналось, что при словоизменении (прежде всего при склоне­нии имен) заднеязычные согласные могли оказываться в по­ложении перед [и] и [ё] дифтонгического происхождения; в результате действия второй палатализации [к], [г], [х] изме­нялись в мягкие свистящие (см. § 82). Таким образом, в дре­внерусском языке возникали соотношения: роука — роуцѣ, но­га — нозѣ, монахъ — монаси и т. д. Обобщение основ по име­нительному падежу приводило к появлению форм типа роукѣ, ногѣ, монахи, где [к], [г], [х] выступали в своих мягких алло­фонах перед [и] и [ё]. Вместе с тем в заимствованных сло­вах,таких, как кипарисъ, китъ, хитонъ, гигантъ и т. п., которые рано попали в древнерусский язык из других языков, вероятно, произносились среднеязычные [к], [г], [х], т. е. звуки, уже передвинутые в более переднюю зону. Это обстоятельство могло облегчить процесс изменения [кы], [гы], [хы]. Однако, не­

смотря на возможность [к’], [г’], [х’], в древнерусском языке не было противопоставления [к], [г], [х] — [к’], [г’], [х’], так как твердые и мягкие заднеязычные не выступали в од­ной и той же фонетической позиции, перед одним и тем же гласным.

Поэтому, когда в результате функционального сближения [и] и [ы] в русском языке стали последовательно разграни­чиваться их позиции ([и] после мягкого, [ы] после твердого), в положении после [к], [г], [х] это разграничение не могло быть проведено: в этой позиции мог укрепиться или [и], или [ы]. В русском языке внутри морфем укрепились сочетания [к’и], [г’и], [х’и], а на стыке морфем— [кы], [гы], [хы]: ср. [волкы- кот] (= волк и кот), [слухыдух] (= слух и дух). Исключением из этого правила является междометие кыш.

§ 134. Изменения в составе и системе глас­ных фонем, вызванные падением редуциро­ванных, изменением [е] в [о] и функционал ь-

ны м объединением [и] и [ы], а также утратой [ё] и развитием в диалектах [6].

Падение редуцированных привело к уменьшению состава гласных фонем в русском языке. Это было связано прежде всего с утратой [ъ] и [ь] как самостоятельных фонем. При этом изменение редуцированных в сильном положении в гласные полного образования [о] и [е] расширило области распростра­нения этих двух последних фонем в русском языке, так как они стали выступать не только на месте исконных славянских [о] и [е], но и на месте бывших сильных редуцированных [ъ] и [ь].

Следует иметь в виду, что в современном литературном языке и в южновеликорусских и средневеликорусских акающих гово­рах (а также во владимирско-поволжских говорах с неполным оканьем) в безударных слогах, большей частью не в первом предударном слоге, произносятся редуцированные [ъ] и [ь] на месте гласных неверхнего подъема, например: [гъл]ова, [пър]о- хдд, [мъл]овйго, [выбър], гб[ръ]да, [п’ьр’]едал, [п’ьт]і/;ш, вы [н’ьс], вы [в’ьл] и т. д, Однако эти [ъ] и [ь] не являются сохра­нением древнерусских редуцированных, а возникли в результате развития в русском языке аканья, связанного с редукцией безу­дарных гласных.

Утрата самостоятельных фонем [ъ] и [ь] — это первое изме­нение в составе гласных, вызванное падением редуцированных. Однако падение редуцированных привело к утрате самостоя­тельности еще одной фонемы — [ы], которая превратилась в алло­фон фонемы [и]. Утрата [ъ], [ь] и [ы] как самостоятельных фонем — это явление, носящее общерусский характер, т. е. свой­ственное всем русским диалектам; в отношении судьбы этих трех фонем русские говоры не знают никаких особенностей, отличающих их друг от друга.

Однако в эпоху после падения редуцированных шли и такие процессы изменения в составе гласных фонем, которые не носили уже общерусского характера, а охватывали диалекты русского языка не одновременно и не одинаково. Так, ряд диалектов утратил особую фонему [ё]: в таких говорах эта фонема совпала или с [е], или с [и], что обусловило расширение областей рас­пространения последних фонем в данных диалектах. Наоборот, ряд других говоров сохранил особый звук [ё] или даже дифтонг [йе] на месте древнерусской фонемы [ё] (см. § 54).

Точно так же большинство русских диалектов утратило раз­личие [6] и [о]: в этих говорах [6] совпало по своему качеству с [о]. Однако некоторые диалекты сохранили два [о], и [б] выступает в них как самостоятельная фонема.

Таким образом, в результате всех этих процессов, проходив­ших после XII в. с разной степенью интенсивности и с различной широтой охвата по диалектам, состав гласных фонем русских говоров оказался не одинаковым. В тех говорах, где фонема [ё] совпала с [е] или [и], а [6] —с [о], осталось лишь пять

фонем: [и], [у], [е], [о], [а]. К таким говорам принадлежат и те, которые легли в основу русского литературного языка. В тех же говорах, где сохранились особые звуки на месте старой фонемы [ё], но не сохранилась [6], оказалось шесть гласных фонем; наконец, там, где сохранились и [ё], и [6], в состав гласных входят семь фонем.

Если учесть, что все эти диалекты могли знать, но могли и не знать фонетического изменения [е] в [о] после мягкого со­гласного перед твердым, то можно установить, что в одних го­ворах фонема [е] может восходить к [е], [ь] и [ё] перед мягкими согласными и только к [ё] — перед твердыми, а фонема [о]—к [о], [6] и [ъ] после твердых и к [е], [ь] — после мягких. В других же говорах (не знавших изменения [е] в [о]) фонема [е] и перед мягкими, и перед твердыми может восходить к [е], [ь] и [ё]; фонема же [о] выступает в этом случае только после твердых и восходит к [о], [6] и [ъ]. Таким образом, в результате всех рассмотренных процессов состав гласных фо­нем русского языка стал выступать в следующем виде. (В круг­лых скобках заключены фонемы, сохраняющиеся не во всех русских диалектах):

При этом гласные фонемы [и], [у], [е], [о] и [а] выступали как в положении под ударением, так и в-безударных слогах, ибо при отсутствии редукции безударных гласных все позиции для этих фонем были сильными: в них выступало одно и то же коли­чество фонем. (Как уже говорилось, фонема [б] могла развиться только под ударением, и поэтому в безударных слогах ее быть не могло (см. § 131); фонема же [ё] в положении без ударения ра­но совпала с [е] или с [и]).

Изменения в составе гласных, вызванные рассмотренными выше процессами, не прошли бесследно и для всей системы вока­лизма русского языка, соотношения системы гласных и системы согласных фонем. Однако эти вопросы удобнее будет рассмо-

треть после анализа истории согласных фонем в связи с падением редуцированных.

Но есть один вопрос в истории гласных, который должен быть освещен раньше: это вопрос об изменении безударного вокали­зма в русском языке в связи с возникновением и развитием аканья. Перестройка безударного вокализма оказала влияние на систе­му гласных в том отношении, что она образовала разные позиций для гласных фонем: именно аканье и привело к тому, что в рус­ском языке (правда, не во всех его говорах) стали различаться сильные и слабые позиции гласных фонем, позиции максималь­ного их различения и позиции, в которых степень различительной способности этих фонем уменьшается. Это в свою очередь обусло­вило развитие в русском языке пересекающихся рядов позицион­ной мены гласных, которые, по существу, отсутствовали в эпохи до возникновения аканья.

§ 135. История аканья. Как известно, аканье — это неразличение гласных неверхнего подъема в безударных слогах и совпадение их в одном звуке. Такое явление наблюдается как в положении после твердых, так и после мягких согласных, в за­висимости от чего различается собственно аканье и яканье, иканье, еканье. При определении видов аканья и яканья важен первый предударный слог после твердых и после мягких согласных, по которому устанавливаются разные типы акающего и якающего во­кализма.

Аканье характерно для современных южновеликорусских, срёдневеликорусских говоров, для литературного русского язы­ка, а также для белорусского языка.

Аканье является относительно новой чертой в звуковой сис­теме русского языка, которая, возникнув на определенной терри­тории, распространилась в разные периоды истории по различ­ным русским говорам. Правда, уже упоминалось, что А. А. Шах­матов приписывал аканье еще говору древних вятичей, т.е. отно­сил возникновение его к дописьменному периоду. По этому поводу Р. И. Аванесов замечал: „Для Шахматова характерно стре­мление возвести все основные современные диалектные различия как можно далее в глубь веков, часто в доисторическую эпоху, без достаточных для этого фактически оснований. . . без учета в должной мере данных относительной хронологии языковых явле­ний" (Аванесов Р. И. Вопросы образования русского язы­ка в его говорах.— С. 117).

В самом деле, против взгляда Шахматова есть серьезные возражения. Дело заключается в том, что аканье в своем возник­новении, без сомнения, было связано с редукцией безударных гласных, и потому оно не могло возникнуть раньше, чем осуще­ствился процесс падения редуцированных.

„Трудно себе представить, чтобы гласные полного образо­вания подверглись редукции еще в то время, когда сами редуци­рованные гласные (ъ, ь) продолжали существовать, не подвер­

гаясь дальнейшей редукции. Если бы такой процесс имел место, то судьба новых редуцированных из гласных полного образова­ния и старых редуцированных совпала бы" (Т а м ж е.— С. 138), т. е. и те и другие в определенную эпоху и в определенных услови­ях подверглись бы утрате. Однако этого не произошло, и в этом — первое возражение Шахматову.

О позднем возникновении аканья свидетельствуют и данные современных говоров.

Аканье, конечно, возникло вместе с яканьем, как изменение гласных в безударных слогах. Аканье и яканье — это произно­шение гласных прежде всего в первом предударном слоге; но при этом надо иметь в виду, что первый предударный слог в сов­ременном русском языке не всегда был таковым, т. е. первым пред­ударным, в древнерусском: он мог быть раньше вторым пред­ударным слогом. Например, в современном языке в словах [в’ес- на] и [цв’етка] гласный [е] находится в первом предударном сло­ге. Но в древнерусском в слове весна [е] был в первом предудар­ном слоге, а в слове цвѣтка [ё] — во втором предударном (ср. др.-русск. весна и цвѣтъка).

В связи с тем что, как известно, в русском языке редукция гласных в первом предударном слоге качественно отличается от редукции в остальных безударных слогах (в том числе и во втором предударном), можно было бы ожидать, что при возникновении аканья и яканья до падения редуцированных гласные звуки ис­конно первого предударного и исконно второго предударного сло­гов изменились бы по-разному и что это получило бы определен­ное отражение в современных говорах.

Однако на самом деле гласные исконно первого предударно­го слога и гласные, которые оказались в первом предударном пос­ле падения редуцированных, изменились совершенно одинаково и так же одинаково ведут себя в современных говорах. Так могло получиться лишь при условии, если аканье возникло тогда, когда в русском языке уже утратились редуцированные.

Кроме того, судьба сильных редуцированных, оказавшихся после падения слабых [ъ] и [ь] в первом предударном слоге, ни­чем не отличается от судьбы гласных полного образования [о] и [е] в том же положении: в русском языке при наличии аканья со­вершенно одинаково произносят слова вода, село (из др.-русск. вода, село) и тонка, темно (из др.-русск. тънъка, тьмьно)

§ 136. Аканье впервые получает отражение в памятниках пись­менности XIV в., причем именно московского происхождения. Так, в Московском (Сийском) евангелии 1340 г. можно найти факты написания буквы а на месте о в безударном положении: в апус- тѣвшии земли, кака ты глаголеши, отъ господа бысть се и есть дивна в очью нашею; в Евангелии 1393 г. — прикаснуся, пок­ланяется, Симану, прадающимъ, вертаградъ, облажать, даящимъ и др. Колебания в написании о и а в собственных именах наблюда­

ются в духовных и договорных грамотах московских князей XIV в. : Шагатью и Шаготью, Браиіевая и Брошевая, Калуга и Колуга. Такие факты смешения на письме а и о могут свидетельствовать об акающем говоре писца.

Аканье как явление безударного вокализма отражается и в написании букв е вместо я или и вместо е в положении после мяг­ких согласных; например, написание плесате (вместо плясате) в Евангелии 1393 г. или наполнину (вместо наполнену) в Сийском евангелии — это отражение изменения гласных в безударных сло­гах, характерное для аканья.

Правда, не всякое смешение а и о на письме свидетельствует об аканье. Например, в заимствованных словах, таких, как монас­тырь, грамату и т. д., смешение а и о может и не говорить об аканье, так как речь идет о словах с неясной для писца этимологией, где поэтому произношение их с [а] могло быть наряду с [о]. Точно так же в именах собственных греческого происхождения, таких, как Ондрѣй, Олексѣй и т. д., написание в начале слова то о, то а может не свидетельствовать об аканье, так как они рано на рус­ской почве получили [о] вместо [а] в начале слова. Наконец, в та­ких фактах, как влогати, помагати и т. п., смешение в написании а и о может объясняться не как фонетическое явление неразличе­ния [а] и [о], а как морфологическое, возникшее в результате сближения корней с чередующимися гласными [а] и [о].

В XV—XVI вв. количество случаев написания буквы а вмес­то о в безударных слогах быстро возрастает. Вместе с тем появля­ется написание и о вместо безударного а, например: обязон, то- лант, запода, задовити и т. п. (такие написания есть, например, в Докончании вел. кн. Дмитрия Ивановича 1389 г.), что является косвенным отражением неразличения [о] и [а] в безударном по­ложении. Косвенное отражение аканья в подобных написаниях за­ключается в том, что появление о вместо этимологического а объ­ясняется влиянием акающего произношения: так же как при про­изношении [вада], [нага] писец привыкает писать на месте без­ударного [а] букву о, так он начинает писать такое о и на месте этимологического [а] в словах [дала], [талант].

Если в памятниках аканье получило отражение в XIV в., то яс­но, что оно должно было возникнуть в языке раньше, чтобы к XIV в. получить отражение в письменности.

§ 137. Установить точнее, где и когда возникло аканье, помога­ет лингвистическая география и изучение современных русских говоров.

Изучение пределов распространения аканья и сопутствующего ему яканья разных типов показало, что самым древним типом является диссимилятивное яканье при диссимилятивном аканье. При этом разные подтипы диссимилятивного яканья, различаю­щиеся между собой тем, какой гласный звук произносится в пер­вом предударном слоге на месте гласных неверхнего подъема,

когда под ударением гласные среднего и средне-верхнего подъе­ма, являются последовательными ступенями исторического раз­вития этого типа яканья.

Наиболее древним из них является архаический, или обоян- ский, подтип, в котором в первом предударном слоге высту­пают гласные [а] или [и] в зависимости от того, находятся ли под ударением [е] и [о], восходящие к [ё] и [6], или [е] и [о] искон­но открытые. В этом подтипе диссимилятивного яканья [а] в первом предударном слоге выступает при ударенных этимологи­ческих [ё] и [6], а [и] — при ударенных [е] и [о], т. е. в говорах этого типа произносят: [с’ало], [в’аслб], [с’астр’ё], [л’ат’ёла], но [с’илбм], [в’ислбм], [д’ир’ёвн’а], [в’ис’ёл^е].

К обоянскому подтипу близко примыкает щигровский, где ут­рачено различие гласных в первом предударном слоге при уда­ренных этимологических [о] и [6], но сохраняется это различие при ударенных этимологических [е] и [ё]: в этом типе говоров [а] в первом предударном слоге произносится при ударенном этимо­логическом [ё] и [о] любого происхождения, а [и] — при ударен­ном [е], т. е. в этих говорах произносят: [с’ало], [в’аслб], [с’астр’ё], [л’ат’ёла], [с’албм], [в’аслбм], но [д’ир’ёвн’а], [в’и- с’ёл^ё].

Далее следует суджанский подтип, где [а] в указанном поло­жении выступает при ударенном [о] любого происхождения, а [и] — при ударенном [е] также любого происхождения, т. е. здесь произносят: [с’ало], [в’аслб], [в’аслбм], но [с’истр’ё], [л’итёла], [д’ир’ёвн’а], [в’ис’ёл’]е].

Во всем этом можно видеть последовательную утрату различия гласных среднего и средне-верхнего подъема, с чем связа­ны и различные изменения гласных неверхнего подъема в первом предударном слоге.

Что касается жиздринского и донского подтипов, то в них нет различия в реализации гласных неверхнего подъема при ударен­ных этимологических [о] и [б] и этимологических [е] и [ё]: в жиздринском подтипе (на западе русской территории и на вос­токе Белоруссии) в первом предударном слоге на месте [а], [о], [е] произносится [а], т. е. ударенные [о] и [е] любого проис­хождения ведут себя как гласные верхнего подъема: [с’ало], [в’аслб], [с’албм], [в’аслбм], [с’астр’ё], [л’ат’ёла], [д’ар’ёвн’а], [в’ас’ёл’je]; в донском же (на юго-востоке южновеликорусской территории) в первом предударном слоге произносится [и], т. е. эти ударенные гласные ведут себя как звуки нижнего подъема: [с’илб], [в’ислб], [с’илбм], [в’ислбм], [с’истр’ё], [л’ит’ёла], [д’ир’ёвн’а], [в’ис’ёл^е]. Данные подтипы— более позднее яв­ление в развитии диссимилятивного яканья. Это подтверждается и тем, что донской и жиздринский подтипы распространены на периферии территории диссимилятивного яканья. При этом дон­ской подтип известен на территории поздней колонизации (сред­ний, и нижний Дон, Северный Кавказ): она была заселена в кон- 206

це XVI и в XVII в., а то и позже, большей частью выходцами из южных областей. Возможно, что в эти поздние эпохи в резуль­тате взаимодействия старых типов диссимилятивного яканья здесь развился донской подтип. Что касается жиздринского под­типа, распространенного на северо-западной части территории диссимилятивного яканья, то он появился также в более позднюю эпоху — в пределах Великого княжества Литовского, куда с се­редины XIV в. входила территория, на которой ныне распрост­ранены говоры курско-орловского типа. В XV—XVI вв. аканье отсюда распространялось на запад и северо-запад, в Белоруссию и на территории Смоленска и Полоцка. Не случайно поэтому и то обстоятельство, что смоленские грамоты XIII—XIV вв. не дают никаких указаний на наличие аканья в это время в Смолен­ской земле; такие указания появляются в смоленских и полоц­ких памятниках лишь с XV в.

Если оставить в стороне те территории, где аканье и яканье возникли явно в поздний период, то южновеликорусское наречие предстанет в виде цельной компактной территории, занимаемой ныне тремя группами этого наречия — курско-орловской, ря­занской и тульской.

Надо иметь в виду, что если в современных курско-орловских, рязанских и тульских говорах есть различия в типах яканья, то это — явление позднейшее, возникшее в результате определен­ного развития одного первоначального типа. Как уже говори­лось, исконным типом яканья было диссимилятивное, сохранив­шееся в курско-орловских говорах. Данная группа говоров сох­ранила первоначальный тип яканья, видимо, потому, что, на­ходясь в XIV—XV вв. в пределах Великого княжества Литов­ского, эта территория была оторвана в своем развитии от осталь­ной акающей русской территории, и, сыграв роль в распростра­нении аканья и яканья на запад и северо-запад, эти говоры сами не изменили своей структуры.

Ассимилятивно-диссимилятивное и сильное яканье рязанских говоров развилось из диссимилятивного в результате более ши­рокого распространения произношения [а] в первом предудар­ном слоге, т. е. в результате процессов внутреннего развития сис­темы яканья.

Для того чтобы было яснее, в чем заключалось внутреннее развитие системы диссимилятивного яканья в ассимилятивно­диссимилятивное и сильное, надо рассмотреть это подробнее. Известно, что, например, в щигровском типе диссимилятивного яканья звук [а] произносится в первом предударном слоге на месте гласных неверхнего подъема, когда под ударением нахо­дятся гласные [и], [ы], [у], этимологические [ё] и [о] любого происхождения: [н’ас’й], [б’ады], [в’аду], [ст’ан’ё], [в’адрб], [в’адрбм] и т. д.; звук же [и] в этом положении произносится при ударенных [а] и [е]: [н’исла], [д’ир’ёвн’а]. Нетрудно заметить, что позиции [а] в первом предударном слоге здесь намного силь­

нее, чем позиции [и], так как [а] произносится в подавляющем большинстве случаев. Следовательно, возникает возможность распространения произношения [а] и на те случаи, где произносится [и]. Это распространение, вероятно, скорее возни­кает при ударенном [а], так как действует процесс ассимиляции гласного в первом предударном слоге по отношению к гласному под ударением. Таким путем возникает произношение [а] и при ударенном [а]: [н’асла], [б’ада], [т’аб’а]. Иначе говоря, возникает ассимилятивно-диссимилятивное яканье (в данном случае — так называемого новоселковского типа). Этим самым позиции [и] в первом предударном слоге ослабляются еще боль­ше: он произносится только при ударенном [е]. Достаточно рас­пространиться произношению [а] и на это последнее положение, чтобы возникло сильное яканье, в котором в первом предударном слоге на месте гласных неверхнего подъема всегда произно­сится [а].

Что касается умеренного яканья тульских говоров, то оно, ве­роятно, не является исконным на данной территории, а появилось в результате вытеснения первоначального диссимилятивного яканья под воздействием средневеликорусских говоров Москвы и Подмосковья. В этих последних умеренное яканье возникло, как видно, в результате взаимодействия северновеликорусского ёкающего вокализма владимирско-поволжского типа с системой неразличения безударных гласных неверхнего подъема, т. е. аканьем. Дело заключается в том, что в умеренном яканье совме­щается южновеликорусский принцип неразличения гласных не­верхнего подъема в первом предударном слоге с северновелико­русским принципом зависимости произношения гласного в этом слоге от твердости или мягкости последующего согласного. Как известно; при умеренном яканье в первом предударном слоге зву­ки [а], [о], [е] совпадают в [а] перед твердым согласным и в [и] —перед мягким: [н’асу], [б’ады], [л’асбк], [п’атак], но [н’ис’й], [б’ид’ё], [п’ит’й].

Владимирско-поволжское ёканье характеризуется тем, что в первом предударном слоге перед твердым согласным на месте [о] и [е] произносится [’о], а на месте [а] — [а]: [н’осу], [в-л’осу], [б’ода], [в’ола], [п’атак]; перед мягким же согласным на месте [о] и [е] произносится [е], а на месте [а] — [а]: [н’ес’й],

[с’ед’ёт’], [б’ед’ё], [д’ер’ёвн’а], [п’ат’й]. Нетрудно заметить, что такой тип вокализма отличается от умеренного яканья лишь произношением [’о] в первом предударном слоге на месте [о] и [е]. А это означает, что при проникновении аканья в этот тип вока­лизма на месте безударного [о] возникает произношение [а], что и обусловливает развитие так называемого первичного умеренного яканья, отличие которого от нормального умеренно якающего во­кализма заключается лишь в произношении [а] на месте [а] пе­ред мягким согласным. Дальнейшее развитие приводит к вытесне­нию [а] в этой единственной позиции перед мягким согласным

и к превращению, таким образом, первичного умеренного яканья в умеренное яканье как таковое.

Развившись в переходных средневеликорусских говорах, уме­ренное яканье распространилось на исконно южновеликорусскую тульскую территорию и сменило существовавшее там первоначаль­но диссимилятивное яканье.

Таким образом, первоначальная территория распространения диссимилятивного яканья, а тем самым и южновеликорусского на­речия вообще — это территория, географически определяемая как бассейн верхнего Сейма и Оки, кроме низовьев.

§ 138. Когда же на этой территории могло возникнуть аканье и яканье?

В настоящее время границы территории распространения аканья не соответствуют ни границам древних племенных групп, ни границам бывших феодальных земель, ни, наконец, границам Русского государства какого-либо исторического периода. Это объясняется тем, что со времени своего возникновения, а особен­но с того периода, когда аканье стало нормой русского литератур­ного языка, оно все больше и больше расширяло свои пределы.

Однако и определенная выше первоначальная территория аканья не совпадает с племенными границами. Если в состав этой территории почти целиком вошла земля вятичей, то все же часть этого племенного образования, вошедшая в состав Ростово- Суздальской земли (Москва), первоначально характеризовалась говором северновеликорусского типа. С другой стороны, в перво­начальную территорию аканья входила часть земли северян, одна­ко в другой ее части впоследствии развился украинский язык, не знавший и не знающий аканья. Эти факты говорят о том, что аканье в русском языке возникло тогда, когда племенных границ уже не существовало. Если бы это было не так, то в период своего возникновения аканье должно было бы охватить всю ту или иную племенную территорию, на которой оно появилось. Поэтому возникновение аканья может быть отнесено лишь к более поздней эпохе, к периоду не ранее начала XII в.

Вместе с тем общие языковые явления на большой территории могут возникнуть при связи, а не при разъединенности отдельных ее частей. Поэтому аканье могло появиться не позже середины XIV в., когда часть русских земель вошла в состав Литвы. Как видно, к этому времени на Курско-Орловской, Рязанской и Тульской территориях уже было аканье и диссимилятивное яканье, развившееся ранее, вероятно, в XIII в.

Итак, аканье, по-видимому, возникло в Рязанской и частично Новгород-Северской и Черниговской землях в XII — XIII вв.

С первоначальной территории своего возникновения, с юго- востока на запад, в пределы Белоруссии, аканье проникло, как уже говорилось, в ту эпоху, когда Курско-Орловская территория вместе с западными областями находилась в составе Литвы, т. е

в XV — XVI вв. На территории современных средневеликорусских говоров аканье проникает с XIV — XV вв., когда начинается объединение русских земель вокруг Москвы, т. е. с эпохи Ивана Калиты. Именно тогда возникают средневеликорусские говоры с северновеликорусской основой и южновеликорусским наслоением.

Особо обстоит дело с укреплением аканья в Москве. Как известно, Москва, входившая в состав Ростово-Суздальской Руси, возникла на территории южнорусского племени вятичей. Однако в Ростово-Суздальском княжестве „количественно преобладающи­ми" и „задающими тон" в социально-экономическом и культурном отношении были потомки восточных кривичей, т. е. севернорусов по происхождению. „Господствующий класс и близкие к нему груп­пы — боярство, служилые люди, духовенство — на первых порах в значительной своей части были выходцами из. . . городов Северо- Восточной Руси и говорили на севернорусском наречии. Низшие же классы населения говорили на разных диалектах: на север от Москвы было распространено окающее наречие, на юг — акаю­щее. . . с давних пор вокруг Москвы находилось население, этни­чески и по своим диалектам неоднородное" (Аванесов. Р. И. Вопросы образования русского языка в его говорах.— С. 136— 137, 152).

Каким же был первоначальный говор Москвы? Рассматривая этот вопрос, Р. И. Аванесов отмечал: „Практически можно не принимать во внимание, что первоначальная территория Москов­ского княжества, в отличие от остальной территории Ростово- Суздальской земли (из состава которой это княжество выдели­лось. — В. И.), заселенной по преимуществу кривичами, была за­селена вятичами, так как в эту отдаленную эпоху еще не опреде­лились основные различия между южными и северными говора­ми. Однако уже с самого начала XIV в., когда эти разли­чия определились, южновеликорусские элементы заметно увеличи­ваются" (Аванесов Р. И. К вопросам образования русского национального языка Ц ВЯ.— 1953. — № 2. — С. 67). Как из­вестно, в 1301 г. к Москве были присоединены Можайск, Коломна, Лопасня, несколько позже — Верея. В течение XIV, XV и XVI вв. к Москве постепенно присоединились и другие южновеликорус­ские территории. Все это не могло не усилить позиций южновелико­русских говоров в Москве и не привести к укреплению аканья. Однако в связи с объединением вокруг Москвы разнодиалектного населения, выработка единого московского говора, московского койне шла медленно: „Ни в XIV, ни в XV веке Москва не могла еще выработать своего языка. . . в Москве одни говорили по-северно­русски, другие — по-восточнорусски, одни окали, другие акали, причем высшие классы употребляли, как кажется, севернорусское наречие" (Ш а х м а т о в А. А. Очерк современного русского ли­тературного языка. — М., 1941. — С. 65). Присоединяясь к этому мнению, Р. И. Аванесов пишет: „В говоре господствующих клас­сов и вообще культурных кругов Москвы северновеликорус -

ское начало господствовало не только в XIV и XV вв., но и значи­тельно позднее: у нас нет никаких указаний на то, чтобы эти круги акали и в эпоху Ивана Грозного". К концу XVI и особенно в на­чале XVII в. „аканье делает успехи в языке господствующих классов: аканье имелось уже в языке царя Михаила Федоро­вича, и оно уже господствовало в языке Алексея Михайло­вича" (Аванесов Р. И. Вопросы образования русского язы­ка в его говорах. — С. 154). В собственноручных письмах Алексея Михайловича 1646—1665 гг. обнаруживаются, например, на­писания: сказавою, по паля(м), Нику лаю, угавариватца; о здо­ровья (и одновременно о здоровье), с те(м)жъ, в воскресеньъ, кнеинъ и др., явно свидетельствующие об аканье.

С опорой на изложенные факты в науке об истории русского языка установилось мнение о том, что выработка едино­го московского койне завершилась в начале XVII в.

Проведенные в 70-х годах С. И. Котковым исследования московской деловой письменности и частных документов, создан­ных постоянными жителями Москвы, принадлежащими разным социальным слоям, позволили ему сделать вывод о том, что однородный безударный вокализм, знаменующий существование в Москве сложившегося стабильного койне, сложился раньше, чем это предполагалось: формирование этого койне, по мнению С. И. Коткова, следует отнести „гораздо ранее", чем XVI в. (Котков С. И. Московская речь в начальный период становления русского национального языка.— М., 1974.— С. 100). В положении после твердых согласных безударный вокализм мо­сковского койне характеризовался аканьем, а после мягких зау­дарным иканьем и предударным еканьем.

Если даже считать вывод С. И. Коткова о „гораздо раннем" укреплении аканья как устной нормы постоянного московско­го населения недостаточно определенным, все же можно согла­ситься с тем, что единое московское койне, средневеликорус­ское по своему характеру (т. е. совмещающее с.-ві-р. и ю.-в.-р. по происхождению особенности), полностью сформировалось в те­чение XVI в.

§ 139. Вопрос о причинах возникновения аканья представля­ется сложным и до сих пор не решенным. Однако попытки объяснить эти причины предпринимались не один раз. Суще­ствует ряд теорий и гипотез, которые стремятся как-то объяснить возникновение аканья. Но пока что ясным является только то, что аканье возникло как результат ослабления гласных в безудар­ных слогах, как результат редукции безударных гласных. Однако вопросы о том, чем была вызвана редукция и почему аканье возникло только на части русской территории, остаются неясными.

Пожалуй, наиболее разработанной, хотя и сложной фонетиче­ской теорией возникновения аканья является та, которую выдви­нул Шахматов. Он связывал возникновение аканья с утратой дол­готы гласными звуками. Именно в отношениях гласных по долго­

те и в изменении этих отношений Шахматов видел начало развития аканья.

Шахматов полагал, что в древнерусском языке в безударных слогах могли редуцироваться три звука: [о], [е] (при этом [6] и [ё] без ударения рано совпали с [о] и [е]) и [а]. Следует помнить, что звуки [о] и [е] были исконно краткими, а [а] — исконно долгим. В связи с тем, что редукции подвергаются лишь краткие звуки, Шахматов предполагал сокращение [а] в более ранний период, чем сокращение остальных долгих: он считал, что [а] сократилось еще до наступления редукции.

Начало аканью кладет сильная редукция указанных трех глас­ных. После твердых согласных [а] и [о], ослабляясь, изменяются в редуцированный среднего ряда [ъ]: вместо [вода], [хвалй], [сторона], [липа], [просо] возникает [въда], [хвълй], [стъръна], [липъ], [просъ]. Такое произношение сохраняется в большинстве акающих говоров в не первом предударном слоге, а в неко­торых — ив первом предударном. После мягких согласных на месте [а ]. [о], [е] в результате их ослабления появился реду­цированный гласный переднего образования [ь]: вместо [п’атй], [с’ело], [бёлйла], [вбл’а], [славё] и т. п. появилось [п’ьтй], [с’ьлб], [б’ьлйлъ], [вбл’ь], [славё]. Такое произношение сохра­нилось только в части ю.-в.-р. говоров, а в остальных под действием звуковых причин или по аналогии [ь] заменился глас­ными [е] или [и].

Таким образом, в древнерусском языке произошла редукция широких безударных гласных (т. е. гласных неверхнего подъема) и не произошло редукции узких безударных гласных (т. е. глас­ных верхнего подъема). Шахматов видел причины такого разли­чия в краткости и долготе гласных: узкие гласные (т. е. [и], [ы], [у], [ё]) были долгими, а широкие — краткими (и поэтому- то, надо думать, [а] сократилось раньше, чем другие долгие). Вследствие раннего сокращения [а] все широкие оказались крат­кими и редуцировались, а все узкие остались долгими и не подверглись редукции.

Появление редуцированных в безударных слогах, по мнению Шахматова, повлекло за собой удлинение гласной под ударением; однако удлиняться могли не все гласные, а лишь те, которые

могли быть долгими, т. е. [и], [ы], [у], [ё], а также [о] под восходящей интонацией.

Следовательно, после появления редуцированных [ъ] и [ь] под ударением могли быть как узкие долгие гласные (т. е. [въды],

[н’ьсй], [б’ьрй], [кълёнъ], [стълу]), так и широкие ([късбй], [пъра], [в’ьс’ёлый], [п’ьрбм]). Слова второго типа не пережили дальнейших изменений, тогда как слова первого типа должны были измениться в силу наступившего здесь впоследствии общего сокращения долгих гласных. Сокращение долгой гласной под уда­рением имело следствием удлинение редуцированного звука пред-

шествующего слога. Удлиняясь, [ъ] изменялся в [а], а [ь] — в [а] или [е] (может быть, несколько различного характера). Таким образом, по Шахматову, возникает древнейший тип аканья, который можно назвать архаическим диссимилятивным. При таком аканье в первом предударном слоге после твердых и после мягких согласных вместо [а], [о], [е] произносится редуциро­ванный звук, если под ударением выступают [а], [о], [е], и произ­носится [а] после твердых, [а] или [е] после мягких при ударении на узких гласных [и], [ы], [у], [ё], [6]. Эта первоначальная система не сохранилась в русских диалектах, ибо вместо общего закона — появления редуцированных на месте [а], [о], [е] во всех безударных слогах — в белорусских и южновеликорусских говорах в первом предударном слоге произносится звук полного образования [а]. И только в небольшой части этих говоров наряду с [а] здесь выступают также и звуки неполного образова­ния, что дает возможность считать их, по мнению Шахматова, более архаичными, особенно тогда,^ѵ когда в первом предударном слоге выступают различные гласные в зависимости от качества гласной под ударением: подобное различие надо признать более древним, чем однообразие, вызванное действием аналогии. Переход же [ъ] в [а] в предударном слоге мог быть только в опре­деленных условиях и был вызван качеством ударяемой гласной. Если в предударном слоге должен был явиться [ъ] и если [ъ] перешел в [а], то, следовательно, произошло изменение ударной гласной, что вызвало изменение безударной. Переход [ъ] в [а] — это удлинение звука, т. е. количественное его изменение, вызванное количественным же изменением ударного гласного. А это измене­ние как раз и заключается в сокращении долгой гласной под уда­рением.

Такова теория Шахматова по поводу возникновения в русском языке аканья. Если попытаться оценить ее, то надо сказать, что она вызывает одно серьезное сомнение, связанное с тем, что очень трудно предполагать сохранение в древнерусском языке коли­чественных различий гласных до эпохи возникновения аканья, т. е. до XII — XIII вв. Если аканье признается поздним по происхождению явлением, то этот вопрос оказывается чрезвычай­но важным и не решаемым предлагаемой теорией.

В 60-е годы проблема возникновения аканья вновь была подвергнута обсуждению, в ходе которого были выдви­нуты определенные гипотезы, объясняющие русское аканье.

Прежде всего здесь следует сказать о том, что была высказана точка зрения, согласно которой аканье было унаследовано из пра­славянской эпохи и представляет собой явление славяно-балтий­ского совпадения в одном звуке индоевропейских б и а. Эта точка зрения была высказана болгарским академиком В. Георгиевым и поддержана некоторыми учеными. По мнению В. Георгиева, индоевропейские б и а совпали в а, которое в дальнейшем 213

изменилось bob любых условиях в окающих говорах и только в ударном положении — в акающих, сохранившись в последних в безударных слогах. Звук же а возник, как это считают и другие лингвисты, из индоевропейских д и а.

Гипотеза, выдвинутая В. Георгиевым, едва ли может быть при­нята, так как она прежде всего не учитывает фонологиче­ской сущности аканья. Эта сущность заключается в том, что аканье не есть просто произношение [а] на месте [о], но оно представляет собой неразличение в первом предударном слоге пос­ле твердых согласных двух, а после мягких — трех гласных неверхнего подъема. Это неразличение является результатом ос­лабления, редукции данных гласных, причем на месте этих пос­ледних могут выступать не только редуцированные как таковые (т. е. [ъ] и [ь]), но и звуки, близкие к гласным полного образования.

Кроме того, остается непонятным, почему [а], когда-то бывшее на месте современных и [а] и [о], в одних случаях изменилось в [о], а в других сохранилось как [а].

Выдвигая указанную гипотезу, В. Георгиев основывался на том, что невозможно объяснить произношение [а] в первом предударном слоге как результат редукции [о], однако надо иметь в виду, что тот краткий гласный [л], который произносится при аканье в первом предударном слоге, занимает промежуточ­ное положение между [а] и [о], но на слух ближе к [а], так как в результате редукции он утратил лабиализацию, характерную для [о]. Иначе говоря, правильная интерпретация фонологического содержания аканья не дает возможности принять рассматрива­емую гипотезу как достаточно аргументированную.

Есть определенные основания утверждать, что аканье являет­ся относительно новым образованием в русском языке, и возникло оно в результате смены музыкального ударения динамическим. Дело заключается в том, что если при музыкальном ударении удар­ные и безударные слоги отличаются высотой тона, то при динами­ческом — силой мускульного напряжения. Отсюда предполагают, что при смене ударения возникает усиление ударного слога, что приводит, с другой стороны, к ослаблению безударных, т. е. к их редукции. Правда, едва ли правомерно непосредственно связывать динамический характер ударения с редукцией и музыкальность с отсутствием такой редукции, ибо есть даже славянские языки, в которых при музыкальном ударении наблюдается редукция глас­ных (таков, например, словенский язык на северо-западе Юго­славии). Однако, как видно, именно смена музыкального ударе­ния динамическим способствовала развитию аканья в части рус­ских диалектов. В возникновении данного явления следует видеть две стороны. Во-первых, надо полагать, что если динамическое ударение сменило политоническое во всех русских диалектах, а аканье развилось только в части их, не охватив полностью русский язык, то, следовательно, между разными русскими гово-

рами было существенное различие по интенсивности произноше­ния ударных и безударных гласных. Это значит, что в опреде­ленных русских говорах (которые и развили аканье) интенсив­ность произношения ударных гласных была выражена более отчетливо, чем в других диалектах; отсюда в первых оказалась большей и сила ослабления безударных гласных. Такое предпо­ложение, конечно, трудно доказать, ибо данных о разной интен­сивности различных слогов в прошлом состоянии русских диалек­тов в общем нет, но это вполне возможно предположить, если учесть, что и современные северновеликорусские и южновелико­русские говоры отличаются друг от друга по указанной интен­сивности, причем именно в южновеликорусских диалектах отличия ударных и безударных слогов по интенсивности оказываются более отчетливыми.

Во-вторых, следует обратить внимание и на фонологическую сторону проблемы аканья, т. е. на то, как оценить отноше­ние к неразличению безударных гласных неверхнего подъема фо­нологической системы русского языка. Ведь, в самом деле, разно­образие типов предударного вокализма, особенно после мягких согласных, в акающих говорах, свидетельствует о том, что харак­тер безударного гласного, его физиолого-акустическая характери­стика оказываются безразличными для говорящих,— безразлич­ными в том смысле, что разная реализация этих гласных не мешает взаимообщению и взаимопониманию людей. Например, слово весна может произносится и как [в’асна], и как [в’исна], и как [в’и^есна], и как [в’есна], а в северновеликорусских гово­рах еще и как [в’осна]. Однако все эти различия не оказы­ваются существенными для говорящих по-русски. Это обстоя­тельство связано с тем, что фонетические свойства безударных гласных дефонологизовались: сохраняясь как фонетические свой­ства звуков, степень подъема и характер лабиализации не играют фонологической роли, не выполняют различительных функций. Поэтому все эти гласные выступают как аллофоны одной фонемы, несмотря на их фонетические различия. Не случаен ведь и тот факт, что в некоторых акающих диалектах наблюдается совпаде­ние в одном гласном не только звуков неверхнего подъема, но и гласных [и] и [у]. Все эти явления в конечном счете связаны с об­щим ослаблением роли вокализма в системе русского языка, с общей тенденцией утраты различительной роли гласными.

Итак, если аканье возникло в результате смены ударения и если фонологическая система не препятствовала возникновению данного явления, то остается один нерешенный вопрос — пред­ставляет ли аканье результат внутреннего развития системы некоторых русских говоров, или это — результат внешнего воздей­ствия. Данный вопрос в настоящее время в науке не решен.

§ 140. Возникновение различий сильных и слабых позиций гласных фонем в результате 215

развития аканья. Появление в русском языке, в большом числе его говоров, редукции безударных гласных, развитие аканья привели к тому, что в таких говорах возникли различия позиций, в которых выступают гласные фонемы. В связи с тем, что редукция обусловила изменение безударных гласных неверхнего подъема ([а], [о], [е]) и совпадение их по качеству в одном каком-либо звуке,— в связи с этим количество гласных фонем, выступающих под ударением, стало отличаться от количества гласных фонем, выступающих в безударных слогах. При этом положение под ударением оказалось такой позицией, в которой различается максимальное количество гласных фонем (для лите­ратурного языка — пять, для некоторых говоров может быть шесть или семь); наоборот, в безударных слогах различается меньшее количество гласных фонем в силу совпадения всех или некото­рых гласных в одном звуке. Так, в литературном языке при раз­личении [о] и [а] под ударением (ср. [дом] — [дам]) в первом предударном слоге на их месте равно произносится [а] — крат­кий звук [а] (ср.: [длма] — [длла]), а в остальных безудар­ных— [ъ] (ср.: [дъмлвой] — [дърлвой]). В тех говорах, где

под ударением выступают [6] и [ё], эти гласные не различаются в безударных слогах, совпадая по своей судьбе с [о] и [е] и т. д. В то же самое время говоры, не пережившие редукции гласных в безударных слогах, не знают и различий между количе­ством гласных фонем под ударением и количеством гласных фонем, выступающих в безударных слогах (за исключением отсутствия в безударном положении фонем [6] и [ё]).

Таким образом, возникновение редукции безударных гласных и развитие аканья обусловили изменение фонетической системы русских диалектов в разных направлениях: в одних говорах по­зиции гласных фонем оказались в общем безразличными по отно­шению к ударению; в других же, наоборот, эти позиции стали тесно связаны с ударностью или безударностью гласного. В этом послед­нем случае возникли сильные и слабые позиции для гласных фо­нем. Сильной позицией оказалась позиция под ударением — пози­ция максимального различения гласных; слабыми же позициями стали позиции безударные, в которых выступает меньшее число фонем.

Все эти процессы, далее, обусловили развитие в акающих гово­рах русского языка позиционной мены гласных, образующей ряды пересекающиеся друг с другом. Как говорилось выше (см. § 59), в древний период истории русского языка его фонетической сис­теме была свойственна такая позиционная мена, которая образо­вывала параллельные, непересекающиеся ряды (первоначально такие ряды образовывали только [а] // [’а] и [у] Ц [у]; впо­следствии такие ряды расширились в связи с усилением воздей­ствия на качество гласных соседних, предшествующих и последую­щих, согласных и отсюда с расширением процессов передвижки гласных в более переднюю зону образования или приобретения

ими напряженности, см. § 150); параллельные же ряды образовы­вали [ы] и [и] с [ьі] и [й] (см. § 60). Эти последние были утрачены после падения редуцированных в связи с изменением [ы] и [й] в [о] и [е] в сильной позиции и исчезновением их в слабой (см. § 113). Непараллельный ряд позиционной мены об­разовывали фонемы [а] и [а] в положении после мягких соглас­ных (см. § 59). Этот ряд был утрачен вместе со смягчением полу­мягких тогда, когда [а] > [а] после мягкого.

Когда развитие редукции безударных гласных и возникнове­ние аканья в части русских говоров привели к появлению разли­чий сильных и слабых позиций для гласных фоцем,— тогда в таких акающих говорах возникли, наряду с параллельными ряда­ми позиционной мены, новые— непараллельные, пересекающиеся ряды. Параллельные ряды в акающих говорах характеризуют ударный слог, где гласные фонемы [а], [у], [о] выступают в разных аллофонах в зависимости от качества соседних соглас­ных, причем эти аллофоны существуют параллельно, не совпадая друг с другом. Иначе говоря, например, там, где выступает [’а] (т. е. [а] после мягкого), там выступают и [у], [6]; там, где вы­ступает [а’] (т. е. [а] перед мягким после твердого соглас­

ного), там выступают и [у*], [o’] и т. д. Непараллельные же, пересекающиеся ряды образуют гласные в безударных слогах, причем в разных акающих говорах здесь обнаруживаются несколь­ко различные системы. Например, в таких говорах, которые сходны по системе вокализма с литературным языком, в первом предудар­ном слоге после твердых согласных на месте [а] и [о] выступа­ет один гласный [л], т. е. происходит мена двух гласных под ударением с одним гласным в первом предударном слоге; в осталь­ных безударных слогах на месте [а] и [о] выступает также один гласный, но более ослабленный, редуцированный [ъ]. В первом же предударном слоге после мягких согласных на месте трех гласных неверхнего подъема— [а], [о], [е] —выступает один гласный [и^е], являющийся эквивалентом этих трех гласных. Таким обра­зом, здесь происходит мена трех гласных под ударением с одним — в первом предударном слоге. Например, [п’атый], [н’ос], [л’ес], но [п’и^етак], [н’и^есу], [в-л’и^есу].

В акающих говорах с сильным яканьем в первом предударном после мягких согласных на месте [а], [о], [е] выступает один гласный [а], т. е. в этом случае в качестве члена пересекаю­щегося ряда выступает уже не особый звук (каким является [и^е]), а один из тех, который выступает и под ударением (ср.: [п’атый], [н’ос], [л’ес] и [п’атак], [н’асу], [в-л’асу]). Подобные различия будут наблюдаться в акающих говорах с иными системами вока­лизма после мягких согласных.

Итак, возникновение редукции безударных гласных и развитие аканья привели к перестройке фонетической системы ряда русских диалектов, переживших эти процессы. После возникновения аканья фонетические системы разных русских говоров стали боль- 217

ше различаться между -собой, ибо в языке развились явления, характерные для одних диалектов и не характерные для других. При этом изменение безударного вокализма оказало влияние не только на систему гласных, но и на систему согласных, где в за­висимости от этого также развились явления, отличающие разные русские говоры друг от друга (см. § 145).