ДРЕВНЕРУССКИЕ ФОРМЫ НАСТОЯЩЕГО ВРЕМЕНИ

§ 227. Спряжение глаголов в настоящем вре­мени.

Рассматривая формы спряжения тематических глаголов в на­стоящем времени, в них можно обнаружить ряд особенностей, отличающих древнерусский язык от старославянского.

Эти отличия касались 1-го л. ед. ч. и 3-го л. мн. ч., где вместо старославянских [9], [$] выступали [у] и [а] в результате ран­него изменения носовых в гласные чистого образования у восточ­ных славян (др.-русск. идоу, станоу, пишоу, хвалю — ст.-слав, идж, станж, пишж, \валіж; др.-русск. идоуть, станоуть, пишоуть, хвалять — ст.-слав, иджтъ, стдмжтъ, пишжтъ, \вллатъ), а также 3-го л. ед. ч. и 3-го л. мн. ч., где выступало окончание [ть] в отли­чие от старославянского тъ (примеры см. выше). Кроме того, в старославянском языке были различные формы во 2-м и 3-м л. дв. ч. (ср. 2-е л. ыесетд, 3-є л. ыесете), тогда как в древнерус­ском здесь было одно и то же окончание.

Бо всем остальном в начале исторического периода разви­тия древнерусского языка отличий в формах настоящего времени по сравнению со старославянским языком в древнерусском язы­ке не было.

Нетематические глаголы

Древнерусские формы настоящего времени нетематических глаголов также обнаруживают некоторые отличия от старосла­вянского языка. Эти отличия касаются опять-таки форм 3-го л. ед. ч. и мн. ч. ([ть] в др.-русск. языке при тъ — в ст.-слав.) и 2—3-го л. дв. ч. (одно окончание [та] в др.-русск. и различные окончания (та — во 2-м л. и те — в 3-м л.) — в ст.-слав.). Кроме того, следует иметь в виду, что глагол ѣсти, а следовательно, и все его формы настоящего времени выступали в старославянском языке с начальным [ja]: ср. ст.-слав. іасти— [-е л. іамь, 2-е л. ГАСИ и т. д. (см. § 91).

§ 228. История форм настоящего времени.

Если говорить об истории форм настоящего времени нетема­тических глаголов, то прежде всего следует еще раз сказать об 316

исконной малочисленности данной группы, включающей в себя только пять глаголов.

Памятники XI в. отражают все формы наст, времени этих глаголов в том виде, в каком они реконструируются для исход­ной системы, однако уже с XII и особенно в XIII—XIV вв.

Если учесть, что глагол вѣдѣти был заменен в истории рус­ского языка однокоренным глаголом вѣдати, который относился к III классу, а глагол имѣти уже с XI в. обнаруживал переход в этот же класс (напр., в Изб. 1073 г. имѣю, в Изб. 1076 г. имѣвши, имѣеть, в Сказ, о Бор. и Гл. имѣете и т. д.), то можно утверждать, что формы этих глаголов, образованные по образцу нетемати­ческого спряжения, оказались полностью утраченными. Утрачен­ными оказались и исконные формы глагола быти: в современ­ном русском языке сохранилось лишь 3-є л. ед. ч. есть и отчасти 3-є л. мн. ч. суть. Однако если форма есть широко выступает в русском языке и самостоятельно, и в качестве связки, то суть по существу сохранилось в сугубо книжном стиле речи, да и там употребляется крайне редко.

Следовательно, внимания заслуживают лишь формы 1-го л. ед. ч. глаголов дати и ѣсти. Возникновение в этой форме твердого [м] на месте исконного [мь] привело к совпадению ее с формой имен. п. мн. ч. Такое совпадение не могло укрепиться в языке, ибо возникла нежелательная омонимия форм разных чисел. Поэто­му необходимо было найти средство, чтобы вновь разграничить эти формы. Это средство было найдено в употреблении в качест­ве 1-го л. мн. ч. формы повелительного наклонения дадимъ, ѣдимъ (см. § 251). Такие формы отмечены в памятниках XII—XIII вв.; например, нъ мы потребоу дадимъ брат (Панд. Ник. Черн. 1296 г.), кдѣ соуть глщии ѣдимъ и пи и мъ. Это обстоятель­ство повлекло за собой использование формы повелит, наклонения и во 2-м л. мн. ч., где вместо др.-русск. дасте, ѣсте, появились дадите, ѣдите (например, в Лобк.

Что касается 2-го л. ед. ч., то в нем исконные др.-русск. даси, ѣси, широко зафиксированные в памятниках и сохраняющиеся еще в некоторых северновеликорусских диалектах, с XIV в. начина­ют выступать с -ши (напр., в Псалт. XIV в.: вдаши, до избытка ѣши; в Прол. 1383 г.: о(т)даши) по образцу тематического спряжения. В дальнейшей истории закрепились формы дашь, ешь, которые трактуются по-разному. Одни лингвисты полагают, что эти формы развйлись, как и формы 2-го л. ед. ч. тематическо­го спряжения, в результате редукции [и] до нуля звука (см. §229),

другие же (как например, А. И. Соболевский) считают, что и в этой форме, как и в 1—2-м л. мн. ч., наблюдается проникно­вение бывшей формы повелительного наклонения дажь, ѣжь, изменившейся после утраты [ь] и оглушения [ж] в дашь, ѣшь. Возможно, что эту точку зрения подтверждают факты памятни­ков письменности, в которых зафиксирована форма ѣлсь как в значении наст, времени, так и в значении повелит, наклонения. Например: медъ обретъ в оудобьи ѣж ь, еда пресытився выблю­ешь (Пчела, кон. XIV в.), еже потѣ лица своего ѣж ь хлѣбъ свои (Панд. Ник. Черн. XIV в.) — форма ѣжь в функции наст, врем.; глша ему встани и ѣжь (Лобк. прол. XIII в.), рци ему се о(т) бжихъ даровъ ѣжь пии (Панд. Ник. Черн. XIV в.) —форма ѣжь в функции повел, накл. Эту точку зрения также, вероятно, подтверждают те некоторые современные говоры, которые со­храняют полузвонкость согласных на конце слов и в которых произносится [даж’], Пеж’].

Форма 3-го л. ед. ч. дасть, ѣсть, сохранявшая [т’] чуть ли не до XVII в., изменилась в даст, ѣст, как видно, под влиянием подобного же изменения в 3-м л. ед. ч. тематических глаголов (см. § 229). Такое же изменение конечного [т’] в [т] наблюдает­ся и в форме 3-го л. мн. ч. глаголов дати, ѣсти, но, кроме того, здесь были и иные изменения.

§ 229. Тематические глаголы претерпели в своем развитии меньше изменений, причем ряд этих изменений носил чисто фо­нетический характер. Речь идет об изменении [е] > [о] во 2— 3-м л. ед. ч. и 1-м л. мн. ч. ([нес’бш], [толкн’ош], [нес’от], [тол- кн’от], [нес’ом], [толкн’ом] и т. п. из [несёши], [тълкнёши], [не- сёть], [тълкнёть], [несёмъ], [тълкнёмъ] и т. п.) и о появлении этого [о] по аналогии во 2-м л. мн. ч. ([нес’оте], [толкн’оте] из [несёте], [тълкнёте]).

Однако, кроме этих, в целом прозрачных по характеру изме­нений, тематические глаголы пережили и иные, более сложные, требующие специального рассмотрения.

Так, внимания заслуживает форма 2-го лица единственного числа, где в старославянском языке выступало только окончание [ши]. Древнерусские памятники XI в., а также более позднего 318

времени фиксируют форму с окончанием -ши, реконструирован­ную для исходной системы, однако начиная с XII в. в них появля­ются формы с окончанием -иль: тружаеиль (Ев. XII в.), прѣтъкнешь (Пант. ев. XII — XIII вв.); емлешь, вѣдаешь, дѣешь (Гр. ок. 1300 г.), погубишь, молвишь, избавишь (Лавр, лет.) и мн. др. Если учесть, что праславянским окончанием, вероятно, было [ши], то едва ли можно предполагать, что древнерусские [ши] и [шь] были просто параллельными образованиями: скорее всего, [шь] —это продукт изменения первоначального [ши], возник­шего в результате тенденции сокращать слоги-окончания, кото­рые и после этого создают законченный облик морфологической формы.

Что касается 3-го л. ед. и мн. числа, то древнерусские памят­ники до XIII в. фиксируют в этих формах окончание -ть (т. е. пос­ле падения редуцированных [т’]), и этой особенностью они отлича­ются от старославянских памятников, имеющих здесь тъ (т. е. после падения редуцированных [т] твердое). Однако с XIII в., а особенно в XIV в. в древнерусских памятниках появляется на­писание тъ в 3-м л. ед. и мн. ч., что отражает твердое произно­шение конечного [т] в этих формах. Так, например, в Рус. Пр.: дѣлитъ, исцѣлитъ, в Па рем. 1271 г.: расыплетъ, чтоутъ, в Лавр, лет.: даетъ, крьнетъ, оускочитъ, в гр. ок. 1374—1375 гг.: иметъ, цѣлоуютъ, в Смол. гр. 1229 г.: купитъ, в Ев. 1339 г.: пиетъ, възгла- голютъ, в берестяной гр. № 157: биютъ и мн. др.

Вместе с тем начиная с XI в. в 3-м л. ед. и мн. ч. наст. врем, в памятниках письменности обнаруживаются формы без оконча­ния -ть или -тъ. Для нетематических глаголов такие формы отме­чаются большей частью у глагола быти: чьто е воля бжия, е ли ти жена, е ли ти жъ влдка (Изб. 1076 г.), е ли тебѣ црь, трѣбе ми е клѣть (Син. пат.), іавѣ же е, трѣбе е (Панд. Ант. XI в.), е ли у него роба (бер. гр. № 109), а от гривны е мечнику куна (Рус. Пр.); су ли ты чада, су ли-ты дъщери (Изб. 1076 г.), су (Добр. ев. 1164 г.), та же су седмь грѣхь (Георг. Am. XIII — XIV вв.); у дру­гих нетематических глаголов такие формы отмечаются реже: иму (Гал. ев. 1144 г.), водадя (бер. гр. № 163). У тематических гла­голов формы 3-го л. ед. и мн. ч. фиксируются достаточно часто: а къто горазнѣе сего напише, възгласи (Остр, ев.), объвѣшта- вае, призывае, не хоще (Панд. Ант.), кто може побѣдити (Син. пат.), къто може о(т)пущати, возлюби (Арх. ев. 1092 г.), гле нарицае, умирає, боли, боуде, бывае (Изб. 1073 г.), радость англы принося тебѣ дѣтели ...нося (Мин. 1096 г.). К XIV в. количество таких форм увеличивается: аще буде кто убогъ, хоче добра, се ид е Русь, уста свои о(т)верзе, ис того лѣса потече Волга, а кнгини х о ч е за вашь кнзь, не возмо- ж е, кнзь ... почне слати (Лавр, лет.), а то поиде, что п е- 319

рейде (Гр. 1314 г.), пр иде часъ (Панд. Ник. Черн. XIV в.), приде (бер. гр. № 43), поведе (бер. гр. № 53), гнѣвъ его обла­дав (Палея 1406 г.); кто ... створи криво, стужи ми, сто- полкъ сѣди коневи (Лавр, лет.), ся пригоди (Рус. Пр.), приходи, достои (Добр, ев.), проси (Гал. ев.) и др.; а тѣ п о и д у къ Новгороду (Гр. 1314 г.), поидоу (Новг. лет.), тѣхъ в ыд а в а ю (Гр. 1294—1301 гг.), ся у р яд я (Смол. гр. 1229 г.), грады раз­биваю яже стоя до нынеиіняго дне (Лавр, лет.), испълня (Гал. ев.), прось, въсхыть (Холм. ев. XIII — XIV вв.).

Таким образом, формы 3-го л. ед. и мн. ч. наст. врем, в па­мятниках XI — XIV вв. имеют три способа образования, отражаю­щиеся на письме в виде написания на конце этих форм -ть, -тъ или отсутствия того и другого. В исходной системе была форма, имев­шая на конце -ть, которая господствует в памятниках XI в. Сле­довательно, для эпохи до падения редуцированных на конце этих форм выступало [т’ь]. Вместе с тем уже в этот период древнерус­ский язык знал и формы 3-го л. без окончания, причем для XI в. такие формы были у глагола быти и у тематических глаголов на -ати, -чи, -сти, т. е. у тех, которые относятся ныне к I спряжению. Важно, что такие формы отмечаются в XI в. в памятниках как явно северного (берест, гр., Новгор. минеи), так и южного про­исхождения (Арх. ев., Изб. 1073 г., Панд. Ант.). Форма 3-го л. ед. ч. без флексии для глаголов на -ити, -ѣти, т. е. современного II спряжения, отмечена только в трех случаях, и только в южных памятниках. Поэтому можно предполагать, что форма 3-го л. ед. ч. без окончания была шире распространена в XI в. на юге Древней Руси, охватывая тематические глаголы всех типов образования; на севере же эта форма была ограничена только глаголами совре­менного I спряжения.

Для 3-го л. мн. ч. сделать какие-либо выводы о характере рас­пространения формы без окончания в XI в. трудно в силу малого количества зафиксированных в памятниках фактов.

В XII — XIV вв. формы без окончания распространяются ши­ре: они фиксируются у разных нетематических глаголов, причем во мн. ч., и у тематических всех типов и в ед., и во мн. ч. Вместе с тем в этот период времени формы 3-го л. без окончания больше всего и шире всего обнаруживаются в северных по происхожде­нию памятниках (Новг. лет. и новг. гр., Рус. Пр., Панд. Ник. Черн.), тогда как южные дают меньше материала. Иначе говоря, источники XII — XIV вв. свидетельствуют о значительном рас­пространении форм 3-го л. без окончания в северных диалектах древнерусского языка, причем эти формы охватывали прежде всего ед. ч. и глаголы I спряжения; во мн. ч. они были характерны больше для глаголов II спряжения.

Опираясь на данные памятников, можно считать, что формы 3-го л. ед. и мн. ч. без окончания были с древних времен принад­лежностью языка восточных славян, но это было диалектное об­разование, неравномерно территориально распространенное и 320

охватывавшее на разных территориях не одни и те же области глагольной системы. Возможно, что до определенного времени эти формы были развивающимся явлением, но они никогда не характеризовали словоизменение всех глаголов и никогда не бы­ли распространены во всем русском языке.

Что касается появления -тъ в 3-м л. наст, врем., то такие фор­мы возникают в памятниках XIII — XIV вв. прежде всего север­ного происхождения (Новг. гр., Рус. Пр.), а также в смоленских и московских грамотах. Вместе с тем письменность XIII — XIV вв. удерживает в этой форме и написание -ть, что для эпохи после падения редуцированных является отражением наличия в ней [т’]. Появление окончания -тъ не может быть связано для этой эпохи со старославянским влиянием, так как оно обнаруживается в оригинальной восточнославянской письменности, далекой от старославянской традиции. Следовательно, надо предполагать, что начиная с XIII в., а особенно в XIV в. на севере Древней Руси в 3-м л. наст. врем, развивается [т], причем оно отмечается как у нетематических, так и у тематических глаголов всех типов.

Появление [т] в одних диалектах древнерусского языка при сохранении [т’1 в других отражается в современных русских го­ворах: в северновеликорусском наречии, во многих средневелико­русских говорах, а также в литературном языке в этих формах произносится [т], тогда как южновеликорусскому наречию и части средневеликорусских говоров свойственно [т’].

Проблема происхождения [т] в 3-м л..глаголов до настоящего времени остается не решенной, хотя в истории русского языко­знания выдвигались различные гипотезы относительно причин его возникновения. Здесь прежде всего заслуживает внимания теория фонетического развития данного явления, выдвинутая в свое время А. А. Шахматовым, согласно которой изменение [т’] в [т] объясняется отвердением после утраты редуцированных конечного мягкого согласного, подобно тому как отвердевали ко­нечные мягкие губные. Эта теория, имеющая под собою, видно, некоторые основания, оказывается все же недостаточной, ибо не объясняет до конца, во-первых, почему такой фонетический процесс охватил лишь северные территории русского языка, а во-вторых, почему при отвердении [т’1 в 3-м л. глаголов сохра­няется мягкость [т’] в таких изолированных образованиях, как опять, вспять, чуть и под. Ведь если речь идет о фонетическом процессе, то это означает, что изменение какого-либо звука осу­ществляется в каком-то определенном фонетическом положении независимо от части речи или формы слова. Для фонетического изменения звука важна позиция последнего по отношению к уда­рению, к качеству соседних звуков или фонетико-фонологической структуре словоформы, а не морфологическая ее характеристика. Поэтому, если бы изменение [т’] в [т] носило фонетический ха­рактер, следовало бы ожидать, что после падения редуцирован­ных каждое [т’1 в конце слова должно было отвердеть, чего в 321

1 1 Заказ 490

действительности в говорах, развивших [т] в 3-м л. глаголов, не произошло. Именно поэтому, в противоположность фонетическо­му объяснению Шахматова, С. П. Обнорским была выдвинута морфологическая теория происхождения [т] в этих формах. По мнению Обнорского, твердое [т] генетически является членом указательно-местоименного происхождения тъ, который присоеди­нялся к глагольной форме, придавая ей значение определенности, тогда как формы без окончания выступали как неопределенные. Однако эта гипотеза оказывается недостаточно аргументирован­ной фактами памятников письменности.

В специально посвященной этому вопросу работе „К истории форм 3-голица наст, времени глагола в русском языке" (Slavia.— XXV / 2.— 1956) П. С. Кузнецов высказал ряд соображений в пользу как фонетического, так и морфологического происхожде­ния [т] в формах 3-го л. наст. вр. По его мнению, отвердение ко­нечных согласных после утраты последующего [ь] вполне объяс­нимо с артикуляционной точки зрения. Русский язык в артикуля­ционном отношении характеризуется постепенным переходом ор­ганов речи от состояния напряжения, при котором осуществля­ются речевые работы, к состоянию покоя. Такое свойство было характерно для русского языка с давнего времени, и с этим свя­зана тенденция конечных согласных к ослаблению артикуляции, служащей для их образования; в этом плане твердые согласные произносятся с меньшим напряжением, чем мягкие, и поэтому все русские диалекты, хотя и в разной степени, отразили отверде­ние конечных мягких согласных. В северновеликорусских говорах артикуляция согласных характеризуется вообще меньшей напря­женностью по сравнению с южновеликорусскими, о чем свиде­тельствуют такие фонетические явления этих говоров, как утрата интервокального [j], интервокальных [д] и [г], конечного [т] в сочетании [ст] и под. Отсюда возможно, что именно в этих диа­лектах могло пройти и фонетическое изменение конечного [т’] в [т].

С другой стороны, по мнению П. С. Кузнецова, есть основания и для принятия морфологического объяснения появления [т] в 3-м л. глаголов, а именно то, что указательное местоимение тъ в др.-русск. языке часто использовалось как подлежащее. В этом плане важным представляется и то обстоятельство, что если [т] в 3-м л. появлялось под влиянием местоимения-подлежащего тъ, то оно должно было сначала укрепиться именно в ед. ч. Некото­рые олонецкие говоры как будто подтверждают такой путь раз­вития: в этих говорах в ед. ч. глаголов I спр. выступает [т], а во мн. ч.— [т’] (у глаголов II спр. во мн. ч. здесь наличествует [т]). При подобном морфологическом объяснении становится понят­ным и отсутствие отвердения в изолированных образованиях типа чуть, опять, вспять, которые находятся вне глагольной систе­мы, и его отсутствие в форме есть глагола быть: ведь утрата спря­гаемых форм этого глагола, по существу, вывела сохранившуюся 322

форму 3-го л. есть из глагольного словоизменения, т. е. из-под влияния процессов, проходящих в рамках этой системы.

Фонетическое объяснение развития [т] в 3-м л. может полу­чить поддержку еще и в том, что существуют определенные фо­нетические изменения, связанные с флексией, т. е. есть особая фонетика флексий. Проявление этой фонетики обнаруживается при избыточности фонемного состава этих флексий. Так, во 2-м л. ед. ч. наст. врем, в результате избыточности [и] во флексии [-ши] произошла редукция конечного гласного до нуля, хотя в ту эпоху [и] вообще не редуцировался. Такая утрата конечного [и] не повлияла на морфологический облик формы, который остался достаточно выраженным. Подобная же утрата избыточного ко­нечного гласного обнаруживается и в истории инфинитива, где по диалектам прошло изменение [т’и] > [т’ь] > [т’], а в части говоров — даже [т’] > [т]. Возможно, что избыточность при­знака мягкости конечного [т’] в 3-м л. глаголов, проявляющаяся в том, что и без .этого признака морфологическая выраженность формы оставалась достаточной, и обусловила отвердение [т’], которая осуществилась в диалектах С- недостаточно развитым противопоставлением согласных по твердости-мягкости (такие диалекты относятся прежде всего к северновеликорусской терри­тории). Особая фонетика флексий не затрагивала других образо­ваний с конечным [т’], как и с конечными [ши], [т’и], и поэтому такие образования сохранили свой исконный фонетический облик.