РАЗРУШЕНИЕ СТАРОЙ СИСТЕМЫ ПРОШЕДШИХ ВРЕМЕН И СТАНОВЛЕНИЕ ЕДИНОЙ ФОРМЫ ПРОШЕДШЕГО ВРЕМЕНИ

§ 235. Разрушение старой системы прошедших времен заклю­чается в том, что вместо четырех форм — аориста, имперфекта, перфекта и плюсквамперфекта — на протяжении истории русско­го языка постепенно устанавливается одна, по происхождению восходящая к перфекту.

Следует иметь в виду, что показания памятников, на кото­рые опираются при изучении истории прошедших времен, не­одинаковы в связи с неодинаковостью их в жанровом и стилевом отношениях.

Исходя из показаний памятников и сравнительного анали­за славянских языков, можно думать, что раньше всего был утрачен имперфект: по данным историко-лингвистических иссле­дований, он полностью отсутствует в деловых памятниках, преж­де всего в грамотах даже самого раннего происхождения. Одна­ко письменность XII—XIV вв. отчетливо свидетельствует об упот­реблении имперфектных форм в церковно-книжных памятниках древнерусского языка (в церковно-богослужебных книгах, в житийной литературе, в сборниках церковных постановлений и т. п.); широко представлены имперфектные формы в летопи­сях, особенно в тех их частях, в которых есть повествование о прошлых событиях. Но формы имперфекта совершенно отсут­ствуют в „Русской Правде", в новгородских грамотах XIII— XIV вв., исследованных А. А. Шахматовым, т. е. в памят­никах, наиболее близких живой народной речи XII—XIV вв. Однако следы его исконной принадлежности народно-разго­ворному древнерусскому языку обнаруживаются, по данным А. А. Зализняка, в двух новгородских берестяных грамотах предположительно первой половины XII в.: а возывахо (= възы- вахъ) та (судя по несовершенному виду, это не аорист, а импер­фект) , ты...

В отличие от имперфекта формы аориста употребляются в па­мятниках значительно чаще не только в XI, но и в XII—XIV вв. и даже в XV в., причем не только в церковно-книжных источ­никах, но и в грамотах: докончахо(м), отложихомъ, поставихомъ, выдохомъ (Новг. гр. 1262 г.), приѣхаила послы (то же 1269 г.), написахомъ, прави (то же 1270 г.), повелеиіа (то же 1372 г.), приела, о(т)иде (Смол. гр. 1229 г.), хотѣ (берест, гр. № 179), быхомъ (то же № 66), отложииіа, уставииіа (Рус. Пр.) и др.

Широкая фиксация этих форм вообще и наличие их в деловой письменности XIV—XV вв. позволили историкам русского языка утверждать не только более позднюю утрату аориста по сравне­нию с имперфектом, но и его принадлежность народно-разговор­ному языку относительно поздних исторических эпох. Такое утвер­ждение, можно сказать, является общепринятым, хотя если подхо­дить к языку с последовательно системных позиций, то возникает 328

вопрос, на который пока что нет ответа: если четыре формы прошедшего времени характеризовали исходную систему древне­русского языка не только в плане выражения, но и в плане содержания, то какая форма древнерусского глагола стала выра­жать значение имперфекта после его утраты, ставившее его искон­но в оппозицию к аористу?

По-видимому, вопрос о времени утраты в народно-разговорном древнерусском языке простых форм прошедшего времени должен решаться не только с учетом употребительности их в памятниках, но и с учетом образования и употребления форм аориста и импер­фекта. Письменный язык мог долгое время удерживать такие обра­зования, которые уже не были свойственны народно-разговор­ному языку, так как письменные памятники всегда „отстают" в отражении живых процессов в развитии языка, и поэтому сох­ранение аористных и имперфектных форм в письменности XII— XIV вв.

Вместе с тем все же есть основания полагать, что в народно­разговорном языке аорист удерживался дольше имперфекта. Об этом свидетельствует не только широта распространения аорист­ных форм в памятниках, но и то, что современный язык сохра­нил следы старых аористных форм, тогда как имперфект таких следов не оставил.

По происхождению формой 3-го л. ед. ч. аориста является совре­менная частица чу (от глагола чути «слышать»), а также частица

бьі, восходящая ко 2-му — 3-му л. ед. ч. аориста от быти и слу­жащая теперь для образования условного наклонения (см.§ 249).

,А. А. Шахматов полагал, что остатком аориста являются так называемые глагольные междометия типа хлоп, бряк, бац, прыг и т. п., которые связаны с глаголом и выступают в роли сказуемых и которые по форме тяготеют к простому аористу. Но это мнение, вообще говоря, сомнительно, ибо формы простого аориста в древнерусских памятниках не были употребительны. Если не говорить, конечно, о 2-м — 3-м л. ед. ч., где в глаголах с основой на согласный постоянно выступали формы простого ао­риста. Но образования типа хлоп, бряк, если считать их аористами по происхождению, должны быть возведены к 1-му л. ед. ч. просто­го аориста, что и является сомнительным для русского языка. Бо­лее вероятно другое предположение А. А. Шахматова — о сохра­нении следов аориста в конструкциях с особым употреблением повелительного наклонения для выражения внезапного действия, имевшего место в прошлом, и недлительного, типа возьми и побе­ги, возьми и упади. И по значению, и по форме они связаны с формами 2-го — 3-го л. ед. ч. аориста.

Что касается плюсквамперфекта, то в памятниках XI—XII вв. он употребляется значительно реже всех других форм прошед­шего времени, так как специфичность его значения обусловли­вала редкость контекстов, в которых это значение было бы акту­альным. Однако все же такие контексты есть, и они дают воз­можность утверждать наличие плюсквамперфекта в исходной си­стеме. Так, например, в Син. пат.: нынѣ даю вама имѣние еже ва бѣхъ и преже далъ; б ѣ же и отъ еретикъ п рѣълъ проско- модию; в Жит. Феод. Печ. XII в.: и тако устреми с* къ кыквоу... б ѣ бо слышалъ о манастырихъ, приведоша разбоиникы ихъ же бѣш а ъли въ селѣ; в Мстис. ев. 1117 г.: она же... въста скоро и иде къ немоу не б ѣ же съ нею исъ пришелъ в вьсь, гла ей исъ дажь ми пити оученици бо кго о у ш ь л и бѣ а х о у въ градъ и жены некыъ ъже бѣ ш а исцѣлѣлы отъ нёдоугъ и ранъ и некот.

В отношении характера функционирования этих форм следует сказать, что плюсквамперфект обозначал прошедшее действие, совершившееся ранее другого прошедшего действия, и потому час­то употреблялся в придаточных предложениях (например, в Лавр. 330

лет.: идохо (м) на Олга занеже бяше приложилъ къ половцемъ; см. также примеры выше), но он мог употреблять­ся и в независимом_предложении (например, в Лавр, лет.: и тоу бяхоу моужи двдвы... заход илѣ; см. также примеры выше).

Будучи формой, обозначавшей давнопрошедшее время, плюс­квамперфект испытал иную судьбу, чем другие глагольные формы прошедшего времени, так как его значение было отлично от значения аориста, имперфекта и перфекта, обозначавших про­шедшие действия по отношению к моменту речи: он обозна­чал прошедшее действие по отношению к другому прошедшему действию и только через него — уже отношение к моменту речи.

Однако судьба плюсквамперфекта оказалась связанной с исто­рией других прошедших времен, что получило свое выражение в развитии способа образования данной формы.

Начиная с XIII в. памятники фиксируют новые формы плюс­квамперфекта — формы, образованные сочетанием перфекта от быти и причастия прошедшего врем, на -л-. Правда, полная форма перфекта от быти в плюсквамперфекте употребляется редко: она отмечается, например, в Лавр, лет.: (2-е л.) се уже прелстилъ мя ecu былъ диаволъ, оу дар илъ ecu пятою Новгородъ и шелъ ecu былъ на стрыя; в Новг. гр. 1304—1305 гг.: (1-е л. мн. ч.) а что селъ и свободъ...

Появление перфекта вместо имперфекта или имперфективного аориста в составе плюсквамперфекта связано, без сомнения, с утратой в живом языке аористных и имперфектных форм. Исто­рия плюсквамперфекта, таким образом, подтверждает с иных позиций высказанное ранее положение об утрате аориста уже в

XIII в.

С другой стороны, сам перфект в своей истории достаточно рано утратил вспомогательный глагол в своем составе (см. § 236), а это обусловило его отсутствие и в форме перфекта от быти, когда последний выступал в составе формы плюсквамперфекта. Памятники XIII—XIV вв. отчетливо это обнаруживают; так, на­пример, в грамотах отмечено: а от немецъ были на суде и с к а- л и колокола (1284 г.), юрги былъ выдалъ со двора (берест, гр. № 4), а что былъ о(т)ялъ бра(т) твои (1264—1265), коли ся грамота пена ишлъ былъ о(т) рж(с)тва гня до сего лѣта (1229 г.), которыѣ деревни о т и м а л ъ был князь ... а те деревни потягнуть (1389 г.); в Лавр, лет.: а мене былъ съ братомъ бъ привелъ и володимирци, а кнзь пришелъ былъ на ратника и др.

Таким образом, памятники XIII—XIV вв. свидетельствуют о вытеснении старой формы плюсквамперфекта новой, которую для

XIV в. следует признать присущей народно-разговорному языку и которая выступала как сочетание двух причастий на -л-. Эта форма фиксируется еще в грамотах XV—XVI вв.: язъ велѣлъ былъ

ихъ судити а нонича есми ихъ пожаловалъ (1455—1462 гг.), у меня ту грамоту взьлъ чѣмъ мь былъ пожаловалъ (1490 г.), Я кушъ у поля сталъ былъ да отъ поля сбѣжалъ (1525 г.); и даже XVII в.: и ты былъ грь ... 'помѣстьемъ пожаловалъ меня (Ив. Пересветов), оте(ц) мои б ы (л) н а н я (л) с я под Смоленскъ (1642 г.), казаки были на службу пошли а нынѣ воротилися (1615 г.). Во всех этих случаях формы плюсквамперфекта сохраняют старое значение давнопро­шедшего времени.

Однако судьба этой формы была предрешена: укрепление видовых отношений в русском глаголе приводило к тому, что выражение различий в протекании действия во времени при помощи особых форм переходило к виду или должно было осу­ществляться лексическими средствами; за формой прошедшего времени закреплялось только обозначение прошлого по отношению к моменту речи действия. Поэтому дальнейшая история плюс­квамперфекта оказалась связанной, с одной стороны, с измене­нием его формы и значения. Преобразование формы заключалось в превращении вспомогательного глагола в неизменяемую части­цу было, а преобразование значения — в том, что сочетание формы на -л- с было стало обозначать действие, готовящееся в прош­лом, но не осуществившееся или начавшееся в прошлом, но прерванное другим действием: я хотел было сказать, но не решился; он пошел было дальше, да вернулся. Такое преобразование плюсквамперфекта обнаруживается уже в памятниках XVI—XVII вв.: так же потомъ дядю нашего на насъ подъяша и со тѣми изменники пошелъ было къ новугороду (Поел. Ив. Грозн.), и моея головы искалъ в ыную пору бияше меня на колъ было посадилъ да еще богъ сохранилъ (Жит. Аввак.) а какъ началъ царствовать и в Российском госу­дарстве учалъ было заводить новую вѣру ... и ему того не потерпѣли (Котоших.). Эта конструкция оказалась очень устойчи­вой, и она существует в современном языке.

С другой стороны, форма плюсквамперфекта сохраняется в некоторых русских диалектах, но она обозначает просто прошед­шее действие, т. е. не имеет какого-либо специфического зна­чения, например: зимусь все промерзло было, вчера де­вушка была пришла, у ней была болела голова, изба выгорела была ит. д. И только редко в некоторых го­ворах северного наречия фиксируются факты сохранения старого значения плюсквамперфекта: земля была в ы с о х л а, да опять промокла; был царь, у этого царя была умерла дочь; они устали были, так спали крепко. За исключением этой периферийной области распространения русского языка на всей остальной его территории плюсквамперфект как особая форма про­шедшего времени была утрачена.

§ 236. Реконструированная для исходной системы форма пер­фекта как сочетание форм наст. врем, от глагола быти с крат- 332

ким причастием прошедшего времени на -л-, т. е. по существу как форма именного составного сказуемого, зафиксирована в памятниках XI в.; например, в Син. пат.: сего ради есмь при­шелъ да плачу с*, вѣста како есмь ходилъ съ вама, въ великоу с* ecu славоу... в ъ в е лъ, кыимь с* есть крь стилъ; в Остр, ев.: не далъ ecu козьл*те, вѣмь мко отъ бга ecu пришелъ; в Изб. 1076 г.: гако же оци соуть оу ст а в и л и и заповѣдали. То же наблюдается и в XII в.: се азъ ... по в е лѣ лъ ксмь сноу ... а сем ... д алъ ксмь блюдо ...велѣлъ ксмь бити в нк (Мстис. гр.); въ Критѣ на вечери прѣстоплъ есмь (Ник. Чудотв.); оубо в тъ днь не възбранили соуть (Устав. Студ.).

Однако исходные формы перфекта в ранней древнерусской письменности фиксируются относительно редко, хотя перфект, по-видимому, господствовал в XI и особенно в XII вв.: об этом свидетельствует широкое его употребление уже в преобразован­ном виде — без вспомогательного глагола. Такие формы отмечены прежде всего в ед. ч.: 1-е л.— га имѣлъ нынѣ и вѣдѣлъ (Син. пат.), га далъ роукою свокю (Мстис. гр.); 2-е л. — ты осклабилъ с* (Панд. Ант.); 3-є л. — глѣбъ кнзь мѣрилъ море по ледоу (Надп. на Тьмутар. камне), еже ми отьць д аі&лъ и роди съдаіми...поустилъ же м* а иноую п о і&лъ (бер. гр. № 9), угрьньць п с а лъ (Юрьев, ев. XII в.) и др. Мож­но установить, что пропуск вспомогательного глагола обнару­живается в тех случаях, когда присутствует подлежащее, вы­раженное существительным или местоимением. Если учесть, что в перфекте лицо выражалось формой вспомогательного глагола, то будет понятно, что наличие выраженного подлежащего де­лало связку избыточной. Вместе с тем формы без связки, об­наруживаемые в таких памятниках, как берестяная грамота № 9, относящаяся к XII в. и к северу Древней Руси, и надпись 1068 г., относящаяся к ее югу, могут свидетельствовать о жи­вых процессах, затрагивавших перфектные формы, которые раз­вились в древнерусском языке очень рано, и о том, что ут­рата аналитизма перфектом носила не диалектный, а общевосточ­нославянский характер.

Вместе с тем следует учитывать и то, что исконно перфект имел специфическое значение результативности: отнесенность результа­та прошлого действия к настоящему времени, выражающаяся формой настоящего времени вспомогательного глагола, отличала перфект от других форм прошедшего времени, более того — эта отнесенность к настоящему времени и обозначение существующего состояния вообще выводила перфект из состава типичных форм прошедшего времени.

Утрата вспомогательного глагола в составе перфекта снимала связанность этой формы с настоящим временем в плане выраже­ния и начинала превращать причастие на -л- в простую глаголь­ную форму, обозначающую прошедшее время. Утрата этого гла- 533

гола как средства выражения лица, производящего действие, компенсировалась употреблением существительного или место­имения в качестве подлежащего. Утрата же его как средства выражения отнесенности перфекта к настоящему времени не ком­пенсировалась ничем, а, наоборот, вела к расширению значе­ния перфекта как средства обозначения прошедшего действия вообще: связь этого действия с состоянием субъекта или объекта в настоящем времени или отсутствие этой связи стали выражать­ся только контекстом, а не особой временной формой.

Такое изменение значения перфекта, когда он начинает обоз­начать только действие, завершившееся в прошлом, можно обна­ружить уже в надписи на Тьмутараканском камне: указание на точную дату события, отмеченного в надписи (в лѣто •§ •$•*(£)••• кнзь мѣрилъ. . . ), относит его в прошлое и никакого обозначе­ния состояния в результате прошлого действия не содержит. В Син. пат. в тексте: четь ослоушалъ ecu мене и мяса ѣлъ — форма ѣлъ также обозначает только определенное действие, законченное в прошлом. Точно такое же положение наблюдает­ся в тексте Остр, ев.: пять бо моужь имѣла чей (в прошлом) и ннѣ (в настоящем) чго же (нового мужа) имаши.

В то же время целый ряд употреблений перфекта свидетель­ствует и о сохранении им своего исконного значения результа­тивности. Это выявляется в тех случаях, когда перфект обознача­ет действие, имеющее „вечное" значение, типа записей о даровании имущества монастырям или отдельным лицам; например, в Мстис. гр.: се азъ. ..повелѣлъ чемь отдати боуицѣ стомоу геор- гичви съ данию и съ вирами ...а се я...далъ чемь блю­ло ... в е л ѣ л ъ чемь бити в нч на обедѣ ... — значение дейст­вия распространяется на „вечные времена". Точно так же в Изб. 1076 г.: яко же оци с о у т ь оу став или и заповѣдали тако же створю самъ — то, что „уставлено" и „заповедано", сохраняет свое значение и в настоящее время.

В памятниках XIII—XIV вв. достаточно широко употребля­ются исходные формы перфекта с вспомогательным глаголом: они отмечаются во всех лицах и числах и в памятниках как книжной, так и деловой письменности (в том числе и в берестяных грамотах) независимо от их территориальной принадлежности. При этом сохранение связки обнаруживается как при отсутствии формально выраженного подлежащего (напр., възялъ есмь -к- гренъ а калисту есмь далъ село (Гр. 1270 г.), цто ecu далъ нам (берест, гр. № 370), яко же нывъзлюбилъ е (с) и възнес лъ есть (Лавр, лет.), а то е с мы положи­ли в ысправу (Новг. гр. 1368—1371 гг.), много 5ша п о г о у- били есте (Лавр, лет.), ихъ крщенич прияли соуть (там же) и др.), так и при его наличии (напр., се язъ. ..докон­чалъ есмь (Новг. гр. 1368—1371 гг.), сего ты же е с и хотѣлъ (Лавр, лет.), а иже е с т ь изломилъ [копье] (Рус. Пр.), вы бо есте изнемогли (Лавр, лет.), апли . . . шли соуть 334

в иер(с)лмъ (Чудов, сб. XIV в.) и т. д. Можно было бы пред­положить, что при наличии формально выраженного подлежаще­го употребление связки является, избыточным, однако такое предположение возможно лишь в том случае, если перфект по­терял свое исконное значение результативности: при его сохра­нении наличие связки должно быть признано закономерным.

С этой точки зрения в памятниках, с одной стороны, обна­руживается такое употребление перфекта, которое свидетельствует о сохранении им своего исконного значения; это прежде всего, как и в памятниках XI—XII вв., употребление его для обозначения „вечных" действий, типа записей с принесением клятв: цѣло­валъ есмь крстъ (Смол. гр. 1359 г.), крстъ ecu ко мнѣ цѣловалъ (Лавр, лет.) и под.— клятва сохранялась на „веч­ные времена". Исконное значение перфекта выступает и тогда, когда констатируется сохранение в настоящее время того, что воз­никло в прошлом: (Феодосий) есть основалъ црквь (Лавр, лет.)— церковь существует и поныне; есть монастырь . . . от. . . стыя горы пошелъ (там же) — возникнув раньше, монастырь есть и в настоящее время; есть пошла рус­ская земля, русская земля стала есть (там же) — русская земля существовала издавна, существует и сейчас.

С другой стороны, в памятниках XIII—XIV вв. есть и такое употребление перфекта, когда он обозначает только прошедшее действие без всякого указания на отнесенность его результатов к настоящему времени; например, старъ моужь оуношею былъ есть (Пчела кон. XIV в.) — юность старика полностью отнесе­на в прошлое; ела км о у ecu ли сь м о л и л ъ коли бгоу (Жит. Ниф. 1219 г.) — наличие временного наречия коли (когда-нибудь) обусловливает аористное значение перфектной формы; началъ есмъ писати... м(с)ца генва(р) в -ди*... и кончалъ есмъ м(с)ца марта (Лавр, лет.) —указание на дату начала и окончания действия относит весь контекст к прошлому времени (поэтому в более древних текстах здесь употреблялся аорист; так, напр., в Остр, ев.: почахъ же к писати в лѣ[т] . . . а о к о н- чахъ е в лѣ[т] . . .). Простая констатация факта в прошедшем времени устанавливается и в таких примерах: въ сласть хлѣба есмь ялъ ни воды пилъ, яко злѣ пожилъ въ житии семь (Лобк. прол. XIII в.); что ecu пожилъ бес печали, хотѣлъ есмь переяти, что оуноша о учил сь е с и (Лавр, лет.) и в других. Таким образом, сохранение в составе перфекта вспомо­гательного глагола не обязательно сопровождается сохранением им исконного значения, и потому употребление формы от быти при наличии формального подлежащего оказывается избыточным. В силу этого возможно полагать, что сохранение в памятниках XIII—XIV вв. аналитических форм перфекта представляет уже не живое явление древнерусского языка, а дань традиции.

Это подтверждается широким употреблением в тех же памятни­ках перфектных образований, выступающих в виде одного прича- 335

стия на -л-. При этом отсутствие форм от быти делало обяза­тельным употребление при перфекте формально выраженного подлежащего. „Разрушенный" перфект используется в памятниках разной жанровой принадлежности и разной территориальной отнесенности. Например, 1-е л.— в Лавр, лет.: язъ бо п о ч а л ъ . . . бити, язъ васъ постригалъ; в грамотах: а'зъ ему о т в е ч а лъ (берест, гр. № 3); 2-е л. — в Лавр, лет.: ты ему добра хотѣлъ; в грамотах: ты его товаръ у з ялъ, ты ему не далъ, ты ему велѣлъ (рижск. гр. 1300 г.); 3-є л.— в Лавр, лет.: оць мои о у м е р л ъ, олень мь болъ... одинъ топталъ... дру- гыи. . . болъ, мечь о(т)ялъ, медвѣдь укусилъ... звѣрь с к оч и л ъ; в грамотах: п л а т и л ъ за мене данило (Новг. гр. 1270 г.), не р ел лъ ми есифъ (берест: гр. № 3), братъ дѣгллъ насилие (Новг. гр. 1264—1265 гг.); 1-е л. мн. ч.— в Лавр, лет.: мы. . . на полкоу . . . томь . . . не б ы л и; в грамотах: мы вашее братик не обидѣли ни грабили (рижск. гр. 1300 г.); 3-є л. мн. ч.— в Лавр, лет.: иде(м) по ни(х) . . . гдѣ же не ходили ни дѣди наши; в грамотах: а што селъ поку­пили... бояре (Новг. гр. 1368—1371 гг.), а тоу были бо- і&ре, исправили умнии купчи (Смол. 1229 г.) и мн. др.

Огромное количество примеров употребления одного причастия для выражения временной глагольной формы подтверждает пред­положение о сохранении в XIII—XIV вв. аналитических образова­ний перфекта лишь как традиционной формы. Это предполо­жение подтверждается и тем, что к этому времени личные место­имения широко стали употребляться в качестве показателя лица действующего субъекта. Это означает, что причастие на -л- одно в определенных контекстах было достаточно для передачи не только значения времени, к которому относилось действие, но и ли­ца, производящего действие.

Вместе с тем факты памятников письменности свидетельствуют о потере перфектом исконного значения результативности. Уже само отсутствие в составе перфекта вспомогательного глагола в форме наст, времени может означать разрушение его связи с выражением соотнесенности действия с наст, временем, так как причастие на -л- такой соотнесенности выражать не может. Если же такая соотнесенность вытекает из контекста, то она обозна­чается не временной формой, а лексическим наполнением или вытекает из общего смысла синтаксической конструкции. Так, например, контекст отьць мои умьрлъ может иметь значение простой констатации факта, отнесенного в прошлое, выраженно­го причастием на -л-, но может иметь и результативное зна­чение, если для говорящего этот факт сохраняет свою актуаль­ность в момент речи,— само причастие на -л- обозначает толь­ко прошедшее время.

Таким образом, употребление одного причастия прошедшего времени на -л- в качестве временной глагольной формы привело к утрате бывшим перфектом исконного результативного значения и 336

к превращению его в средство выражения прошедшего по отно­шению к моменту речи действия, к XIV в. перфект в виде причастия на -л- вытеснил в народно-разговорном древнерус­ском языке формы имперфекта и аориста и стал единствен­ной формой прошедшего времени глагола в русском языке. При­частие на -л-, выступающее в предложении как глагольное сказуе­мое, стало восприниматься в качестве одной из спрягаемых форм глагола, однако „причастное" происхождение обусловило неизме­няемость его по лицам (лицо выражается подлежащим), но из­меняемость по родам (только в ед. ч., так как во множествен­ном выступает одна форма для всех родов).