ЗАМЕЧАНИЯ О ФОРМАХ НА -А, СЛУЖАЩИХ ВЫРАЖЕНИЮ ПРЯМОГО ОБЪЕКТА

Вопрос о статусе указанных в заглавии форм обсуждался неоднократ­но. Тем не менее и сейчас остается еще много неясного: не осмыслены мно­гие противоречия, не сведены воедино различные точки зрения, которые, впрочем, нелегко примирить.

Тут же, естественно, возникает вопрос: а как истолковывать формы имен существительных в таких, например, древнерусских параллельных конструкциях, как «посъла рабъ свои» и «посъла раба своего»? Что это? Различные падежи или, в принципе, две формы одного падежа, отражающие возможность семантического формообразования? Если считать в интере­сующих нас случаях важнейшим синтаксическую функцию и значение ука­занных форм, то по необходимости придется говорить о винительном паде­же или, точнее, о факте флективной синонимии.

А.И.Соболевский в своих «Лекциях» предупреждал: «К смешению име­нительного и винительного падежей не следует относить употребления форм именительного единственного женского рода при неопределенном наклоне­нии, очень частого в новгородских, смоленских и московских памятниках до конца ХУЛ века». Единственный довод А.И.Соболевского заключается в том, что «здесь мы имеем дело с употреблением именительного падежа (=подлежащего) при неопределенном наклонении (дополнении), извест­ным, кроме русского, также в других языках, между прочим в санскритском и литовском».

Между тем, именно «Лекции» А.И.Соболевского представляют яркую картину взаимодействия именительного и винительного падежей, ведущего в конечном счете к почти повсеместной омонимичности форм. «В русском

языке в первое время его истории,- писал А.И. Соболевский, - все формы именительного двойственного были вместе с тем формами винительного двойственного, большая часть форм именительного единственного была тождествена с формами винительного единственного и значительная часть именительного множественного совпадала по звукам с формами винитель­ного множественного. В ХШ-ХІУ веках некоторые формы именительного единственного, не сходные с винительным единственного, вроде камьі, по- видимому, уже почти прекратили свое существование...В то же время формы именительного падежа множественного мужского рода стали уже смеши­ваться с формами винительного множественного, т.е. употребляться одни вместо других». При таком положении вещей было бы непросто объяснить, как мы думаем, полную изолированность существительных типа «правьда» в этом широком и длительном процессе преобразования русской падежной системы.

Многое в данном случае зависит от признания того, является ли обяза­тельным для формирования рассматриваемых конструкций присутствие именно независимого инфинитива или объектные формы на -а столь же ра­но могли использоваться при наличии других форм глагола. «Можно счи­тать установленным,- пишет Ф.П. Филин,- что употребление форм -а(-я) при причастиях и деепричастиях, при зависимом инфинитиве и личных формах глагола и в других позициях является производным от оборота с независи­мым инфинитивом, представляет собой расширение исходной ограниченной позиции».

«Самые ранние случаи употребления конструкции, - пишет А.М.Сабенина, - не подтверждают положения о первичности приинфини­тивных сочетаний. Так, Д.С.Ишенко обнаружил недавно в рукописи «Уста­ва студийского», относящейся к 70-м годам ХП века, следующий пример: Вина же всей той ндли ни единому причястити ся не достоитъ, нъ въ него мѣсто чр’іппють мьнихомъ ривифиная оуха. Именительный прямого объек­та стоит здесь при личной форме глагола». При незначительном количестве соответствующих конструкций в древнейших памятниках русского письма этот пример действительно весьма показателен, как, впрочем, показательны 164

и многие другие примеры, приводимые Сабениной и Ломтевым. Правда, не все они в одинаковой степени достоверны. Так, вызывает недоумение сле­дующее замечание А.М.Сабениной: «В наших материалах зарегистрирова­ны еще более ранние случаи употребления формы -а,-я в неприинфинитив­ных сочетаниях: възьмъ же кънижица.

Такого же рода «неточности» с разной степенью уверенности можно видеть и в раде других аналогичных примеров, которыми оперируют авто­ры. Ср.,например, следующее место из П Псковской летописи, которое при­водится в «Исторической грамматике»: И стояша оу города 18 днии, порокы биющи, городы своя придвигающе, за лесами Л’Ьзуще, и л’Ьствица исчини- ша, хотяще через стѣноу л^сги[170 об.]. Ясно, что речь идет не об одной ле- ствице, а о лествицах, необходимых для взятия города (см.радом «дом свя­тыя Троица» - с -а вм. юса). Другой пример: розосла милостыня по собор­ным церквам(Лет.Моск., л.436). Пример из книги Т.П.Ломтева: Видех под алтарем душа избиенных за слово божие. (Авв.Кн.Бес., 203) и т.д. Иногда за форму именительного единственного принимается форма родительного па­дежа, выступающая, в частности, при инфинитиве, наследующем супин. Ср.,например: псковичи...поехаша воевати земля Немецкыя(Лет.Пск.П, л.174;) и т.д. Таких сомнительных (ошибочных?) примеров, в общем, нема­ло. Тем не менее факт достаточно раннего и широкого использования форм на -а при различных глагольных образованиях вполне очевиден и, оставаясь на позициях строгой документальности, с ним нельзя не считаться.

Связывая возникновение интересующих нас конструкций с независи­мым инфинитивом, Ф.П.Филин замечает: «Очень важно и другое обстоя­тельство: количество примеров сочетания формы на -а(-я) не при инфинити­ве с течением времени относительно возрастает...Такая тенденция развития указывает на то, что исходной формой данной конструкции является соче­тание с независимым инфинитивом, что признается почти всеми исследова­телями.

Такое понимание дела, естественно, предполагает критическое отноше­ние к тому общеизвестному объяснению происхождения рассматриваемых конструкций, которое дается А.А.Потебней. В настоящее время едва ли не все, кто касался обсуждаемой проблемы, склонны видеть в обороте «такова правьда възяти» сравнительно позднее явление, в разной степени представ­ленное в различных говорах древнерусского языка. «Согласно гипотезе А.А.Потебни, - писал Ф.П.Филин, - оборот «инфинитив + -а(-я)» должен был быть в праславянском языке, в котором он был унаследован от индоев­ропейского состояния. Однако факты склоняли других ученых к выводу о том, что «инфинитив + -а(-я)» всегда был специфической диалектной осо­бенностью восточнославянского севера Так в 1927 году полагал С.П.Обнорский, так считал и считает В.И.Борковский и некоторые другие лингвисты. Действительно, В.И.Борковский неоднократно писал о том, что указанная конструкция «является новгородской особенностью и распро­странялась по путям новгородской колонизации». Остается неясным, как связать приведенное утверждение со сказанным выше: «Каковы условия возникновения рассматриваемой нами конструкции? Мы полагаем, что этот вопрос был решен А.А.Потебней в 1874 году, когда вышло первое издание второй части его труда «Из записок по русской грамматике». Очевидно, ус­тановить эту связь нелегко, и приходится согласиться с Ф.П.Филиным, что гипотеза А.А.Потебни многими «была принята на веру за неимением луч­шего объяснения».

Все сказанное выше является, как мы думаем, подтверждением необхо­димости известного пересмотра существующих точек зрения и, вместе с тем, подводит нас к вопросу: что мешает тому, чтобы видеть в обозначающих объект образованиях на -а закономерный результат замещения форм, т.е. просто винительный падеж, воспринявший форму именительного, как это случилось в склонении существительных мать, пламя и под. Очевидно, что­бы ответить на этот вопрос, необходимо прежде всего рассмотреть те реаль­ные условия, в которых могло бы осуществиться схождение интересующих нас форм. Ф.П.Филин был, без сомнения, прав, когда он подчеркивал зна­чимость перечислительных конструкций, в которых (при возможности от­ражения живых интонаций) синтаксические связи могли нарушаться, созда­вая предпосылки для указанной замены. В этих конструкциях могли присут­ствовать как инфинитив, так и личные формы переходных глаголов. В ряде случаев глагол, по-видимому, мог только подразумеваться и необходимость в нем оказывалась далеко не очевидной. Примеры, приведенные Ф.П.Филиным , чрезвычайно показательны: А се далъ есмь сыну своему князю Дмитрью: икону святый Олександръ, чепь золоту великую врану с крестомъ золотымъ, чепь золоту колчату, икона золотом кована Параміпи- на дѣла, шапка золота...(Духовная грамота великого князя Ивана Иванови­ча ок. 1358 г.); Оу Тешена возяле .к. гривено и гривна из ногато (Новгород­ская берестяная грамота № 392, ХШ-Х1У вв.; 3, сгр.477). Другие примеры: за княжь конь, иже с пятномъ, 3 гривны, за волъ гривну,..за теля 5 рѣзанъ, за яря ногата, за боранъ ногата (Новг.1 лет.,Ком.сп., лл. 81-81 об.); А огород дадут также и Садовская деревня къ святому Михаилу (АСВР, Ш, 28); велѣл есми дати...къ Въздвиженью Володимеровѣ церкви рубль, к Веденью на Си-

мановьское подворье полтина, на Стромыню в манастырь рубль (АСВР, П,361) ит.д.

Интересны те случаи, где в перечислении соседствуют существительные женского рода на -ь и на -а при наличии у первых омонимии именительного и винительного падежей. Так, форма «дочь» (вм. «дочерь») достаточно рано начинает выступать как форма винительного падежа. Ср.: дал ес- ми...девочку Марфицу Рослякову дочерь, да девочку Марфицу ж Иваникову дочь(АСВР, 1, 394); хто дочь даст замуж и та дочь помрет (Суд.1589 кр., 35) и т.д. Соответственно форма «дочерь», как известно, могла служить выра­жению обоих падежных значений. В связи с этим в нижеследующем тексте обращает на себя внимание форма на -а собственного имени, поддержанная, как кажется, соседствующей формой: дал есми.-.паропка Михалца Макари- кова сына, да сестру его Окулиницу, да жонку Огафьицу, Панфилову до­черь, да дочерь ее Аньница(АСВР, III, 67а). Так или иначе, история сущест­вительных «мать» и «дочь» представляет известную аналогию той замене, которая предполагается в отношении существительных на -а.

Широкое распространение синонимии образований на -у и на -а отме­чалось неоднократно. Она отражается как в составе однородных конструк­ций, так и в пределах одного документа. Самый ранний пример, иллюстри­рующий сказанное, встречается, как известно, в Смоленской грамоте 1229 года: таку правдоу взяти роусиноу в ризЬ(52), но - така правда взяти роуси- ноу в ризЬ(55) (Смол.грамоты ХШ-ХІУ веков. М.,1963, стр.26). Другие примеры: гсдрву службу служить (Южн. отк.165), но - гсдрва служба слу­жить (там же, 36; примеры С.И.Коткова); вина сворить асмину...родители поменуть (там же, 59), но - вина сворить осмика родителей помёнуть (там же, 54) и т.д. Часто формы на -у и на -а выступают в качестве однородных членов. Примеры: взяти...за волъ гривну,..за яря ногата (1 Новг.лет.,см.выше); слюбуемъ держати цЬлую правду и чиста вЬра (Гр. Дм. Олгердовича, 1388; пример А.А.Потебни) и т.д. «В грамотах ХУ1-ХУП ве­ков, по наблюдениям Д.С.Станишевой, - пишет А.М.Сабенина, - «подобный параллелизм - явление постоянное». Важно при этом учесть также то об­стоятельство, что конструкция с формой ВП на -у, -ю при инфинитиве пере­ходных глаголов всегда преобладала над конструкцией с приинфинитивной формой на -а, -я. Ясно, что наблюдаемая картина, при отсутствии семанти­ческих различий, свидетельствует скорее о неустойчивости проявляющейся морфологической тенденции, чем о четкой синтаксической обусловленности морфологического факта.

Последняя ярко проявляет себя в противопоставлении неотрицатель­ных и отрицательных конструкций, где форма на -а в качестве формы, так сказать, настоящего винительного падежа соотносится с формой родитель­ного. «При отрицании,- пишет Л.А.Булаховский, имея в виду интересующие нас сочетания, - наблюдается как обычное - управление инфинитива роди­тельным падежом. Ср. частую договорную формулу в грамотах московских великих князей: «А Орда знати тобе, великому князю, а мне Орды не зна­ти»;...и тому, у кого тот заклад был, взять на заимщике своего долгу полти­на, а другие полтины не имать (Улож.царя Алексея, гл.Х, 198)». Ср. с него тамги не имати.., у них имати тамга (АСВР,Ш,23) и т.д. Ясно, что дело в

данном случае касается не только внешних особенностей формы, но и функ­ции этой формы при передаче типовых отношений.

Особое внимание, как мы думаем, должно уделяться характеру лексики, участвующей в оформлении рассматриваемых конструкций. Если допус­тить, что фактором, поддерживающим появление в винительном падеже форм на -а, являются падежные отношения, характеризующие другие кате­гории слов, то придется признать, что особое место в данном случае должны занимать имена «одушевленные» ввиду развивающейся в их склонении омо­нимии винительного и родительного падежей. Иными словами, аккузатив- ные новообразования на -а должны быть свойственны, главным образом, именам «неодушевленным», поскольку именно они должны были в первую очередь послужить источником аналогии. И действительно. Превосходный материал, который приводит в своей работе С.И.Котков, не оставляет со­мнения в том, что категория одушевленности сыграла немалую роль в огра­ничении круга задействованных существительных. «Только по южным «От­казным книгам», - пишет С.И.Котков, - соотношение форм с имен, и вин. падежами выглядит так.

Пашня пахать - 46 пашню пахать - 3 служба служить -17 службу служить - 3 земля пахать - 5 землю пахать -1 девка кормить -1 девку кормить -1

Остальные примеры единичны и представляют либо винительный,либо именительный падеж.

Вода имать - 3, рыба ловить - 2, вода пить -1, глина имать - 1, животи­на гонять -1, животина поить -1, племянница кормить -1, пчела садить -1.

Вдову кормить -10, тетку кормить - 5, тещу кормить - 3, бабку кормить -1, вдову понять -1, жену кормить -1, землю мерять -1, землю написать -1, мачеху кормить -1, поляну написать -1, сестру кормить -1.

Общий итог по южным отказным книгам - 80 бесспорных употребле­ний формы именительного падежа и 34 винительного». Легко заметить, что в кругу имен, принимающих в винительном падеже окончание -а, «оДушев- ленно-личные» существительные единичны (на 80 случаев приходится всего два примера), тогда как среди существительных, выступающих в соответст­вующих конструкциях с окончанием -у «одушевленно-личные» существи­тельные составляют подавляющее большинство(24 из тридцати четырех). Иными словами, для исследованных памятников являются типичными сле­дующие отношения: а ему Роману служба служить, а вдову Анисю за себя понять.

Категория одушевленности (лица), восходящая к дописьменному про­шлому, интересна для нас и еше в одном отношении: она проявляется преж­де всего в склонении существительных мужского рода, а между тем по от­ношению к ним вообще не возникает вопроса о специфическом употребле­нии именительного падежа. Ср.: того жалобника казнити (Суд.1550, 34) и под. В общем следуя традиции, Л.А.Булаховский писал: «Может быть, пер­воначально именительный падеж употреблялся только при независимых инфинитивах...Удовлетворительного объяснения, однако, при таком толко­вании не получает важная деталь вопроса, почему данная конструкция ох­ватила только формы женского рода». Очевидно, предлагаемое понимание 168

отношения правду-правда в интересующих нас конструкциях полностью снимает поставленный Л.А.Булаховским вопрос.

Как известно, в случаях развития флективной синонимии, независимо от ее происхождения, наблюдаются, как правило, дифференцирующие тен­денции, отражающие стремление как-то осмыслить (оправдать) возникаю­щий параллелизм. Эти тенденции проявляют себя с разной степенью актив­ности, либо ослабевая, либо закрепляясь в процессе формирования новых языковых категорий. Иными словами, речь идет об их специфическом про­явлении в условиях определенного времени и места. В отношении обозна­чающих объект форм на -а (при обычных формах на -у) в настоящее время многое известно: установлены области их распространения, установлен круг источников, наиболее полно отражающих эти формы, собрано множество примеров, позволяющих представить себе общую картину использования этих форм при различных глагольных образованиях, а главное - установле­на та функционально-семантическая сфера, которая является наиболее ха­рактерной для новообразований на -а: это сфера конструкций, включающих независимый инфинитив и выражающих долженствование. Данные конст­рукции, естественно, находят особенно широкое отражение в законодатель­ных актах, предписывающих определенные действия, в духовных грамотах, где перечислению объектов обычно предшествует формула «кому ми что дати и у кого что взяти», в грамотах договорных и т.д. Эти показания пись­менных источников, безусловно, находятся в полном соответствии с тем, что было представлено в живой устной речи. Таким образом, есть все основания думать, что указанные конструкции с независимым инфинитивом являлись той «экологической нишей», которая поддерживала сохранение новообра­зований на -а. Иными словами, можно говорить о тенденции формирования своеобразной грамматической категории долженствования, не сохранив­шейся в литературном языке и не отличающейся устойчивостью в диалек­тах. Если эти соображения верны, то очевидная зависимость формы на -а от независимого инфинитива должна быть признана вторичной по отношению к тем общим условиям, в которых осуществлялось взаимодействие падежей.