БОРЬБА С ОРДОЙ И УКРЕПЛЕНИЕ МОСКОВСКОГО ЦАРСТВА

Белградские историки не ставили своей целью создание целост­ного курса русской истории. Их внимание к разным периодам и

аспектам, естественно, не равномерно. Одной из центральных, несо­мненно, была проблема возникновения древнерусского государства, основы государственного, политического и культурного быта, рас­сматриваемые с точки зрения самобытности Руси, взаимоотноше­ний с соседними народами и ее места в международной системе того времени.

Мы не найдем специальных работ, касающихся татаро-монголь­ского ига и отношений с кочевыми народами, однако представляется вполне возможным реконструировать основные позиции по этим проблемам на основе мыслей, высказанных в обобщающих исследо­ваниях, либо в связи с конкретными историческими сюжетами.

В отличие от евразийцев, видевших одну из своих главных задач в переосмыслении взаимоотношений с Ордой, историки белградского круга остаются в русле традиционной историографии.

Отмечая включенность Русской земли в европейскую жизнь через династические связи, путешествия, паломничество, тор­говлю, характерные для Руси эпохи Ярослава Мудрого, Е.В. Спек- торский пишет: «Пока не пришло татарское иго, превратившее сво­бодный народ в азиатскую райю, Русь не отвращалась от общения с другими христианскими народами... Не столько Польша, гордо называвшая себя antimurale christianitatis, сколько именно Русь своею грудью спасала европейскую культуру от натиска восточных кочевников...»^[139]

Татарское иго в соответствии с фольклорной и летописной рус­ской традицией оценивалось как один из наиболее мрачных периодов русской истории. При этом отмечалось, что борьба со Степью была одним из тех исторических факторов, который заставлял мужать и крепнуть русскую государственность.

привели к ослаблению как единой государственности, так и каж­дого из княжеств в свою очередь. Иго трактуется русским сознанием «как наказание за грехи». В соответствии с таким подходом А. Соло­вьев говорит о том, что эпоха татарского ига углубила христианское сознание Руси. Мало-помалу возрождается государство... Идеалом борьбы за веру с погаными окрашены в народном сознании все ска­зания о Куликовской битве... Величественный апофеоз Задонщины, когда перед вел. кн. Дмитрием пересчитывают 253 тысячи убитых, весь проникнут крестоносной мыслью... Недаром в памяти народной так тесно сплелись личности благочестивого князя, святого Сергия и воинов монахов Пересвета и Осляби. На Куликовском поле власть Московского государя освятилась религиозным благословением и истинно христианским подвигом»^[141].

Если Г. Вернадский и евразийцы в целом впервые столь комплек­сно и последовательно попытались рассмотреть историю Руси в Средние века «сквозь призму истории империи Монголов», к которой после падения Византии «перешла роль объединительницы культур Запада и Востока», то историки белградского круга рассматривали Русь в системе центральноевропейской семьи народов, особое вни­мание уделяя взаимовлиянию Руси и южных славян.

Такое внимание полностью соответствует европоцентричной миро­воззренческой ориентации и базируется на огромном фонде перво­источников, к которому русские историки получили доступ, оказав­шись в эмиграции на Балканах. Именно поэтому основные творче­ские научные удачи белградского круга связаны с освоением, ана­лизом и включением в традиционный круг русской историографии новых исторических памятников, имеющих византийское, славян­ское, турецкое происхождение. В этой области русские белградцы Тарановский, Мошин, Кульбакин, Соловьев, Острогорский добились мирового признания своего вклада в науку.

Методологическая основа такого подхода сформулирована Ф. Тара- новским в статье «Восток и Запад в истории славян», опубликованной в старейшем сербском научном журнале «Летопись Матицы серб­ской» на сербском языке в 1933 г. Антитеза Восток—Запад восходит к идеям Гегеля и Огюста Конта. Первый считал, что славяне стоят

в мировой истории особняком, ибо они разделены европейской и азиатской духовностью, второй сводил христианство к католицизму, так как только в нем видел движущую силу. Негативное отношение к Византии и православию искусственно разделяло славян. Приме­нительно к славянскому миру вероисповедание затмило общность происхождения и языковое родство. Славянам с Запада искусственно противопоставлялись русские, болгары и сербы как народы, подпав­шие под влияние Византии, а затем азиатских завоевателей.

Искусственно такое деление внедрялось в историографию, и только исследования последних лет убедительно доказали, что «рез­кое деление славян трудно привести в соответствие с фактами. Вос­точные славяне восприняли влияние не только Византии, но и Запада. Тарановский подробно рассматривает переплетение воздействия Запада и Востока в средневековой Сербии, применительно к русской истории, как самый вопиющий факт насилия над истиной, он при­водит пример “норманнской теории”. Тот факт, что у русских “госу­дарство основано варягами — норманнами, чье влияние распростра­нялось на многие страны западного побережья Европейского конти­нента — от Скандинавии до Сицилии, включая острова Великобри­тании”, логически должен был бы рассматриваться в лоне “общности судеб”, однако он служит только к доказательству отсталости России. С другой стороны, азиатские завоеватели «не смогли навязать славя­нам свою культуру, их влияние ограничивалось притеснением», а их влияние многие исследователи склонны абсолютизировать. Обраща­ясь к имперской православной идеологии, Тарановский совершенно справедливо замечает, что она не является специфически восточным феноменом. В соответствующей системе координат французский король этого времени «по своей идеологии полностью соответствует московскому царю, более того превосходит его в святости»^[142], — не без сарказма указывает Ф.В.

Творчество и самого Тарановского, и всех русских белград- цев было направлено к тому, чтобы преодолеть это искусственное клише. То, что усилия в этом направлении были успешны, признали в первую очередь сербские ученые. При вручении Тарановскому звания действительного члена Сербской Академии наук ее Прези­дент Б. Гаврилович сказал: «Ваши работы в области славянского

права (и истории — добавим мы) — русского, польского и серб­ского — признаны мировой наукой. Эти работы, столь прекрасно рисующие наше средневековье с точки зрения права, сделали эту сторону нашей жизни не менее изученной, нежели западноевропей­ское средневековое право»^[143].

Не имея возможности подробно характеризовать научную работу русских ученых-славистов, так как основной своей задачей мы счи­таем исследование их взглядов на историю России, назовем лишь основные их труды, которые реализовывали «программу Таранов­ского» и существенно обогатили, в том числе и источниковедческий фонд по русской истории.

Ф. Тарановский: «Душанов законник и Душаново царство», «Majestas Carolina и Законник царя Душана», «История российского права» (издана по-польски в Львове в 1928 г.), «Энциклопедия права» и др.

A. В. Соловьев: «Владимир Святой в изображении польского исто­рика XVI века», «Избранные памятники сербского права (XII — кон. XV века)», «Законодательство Стефана Душана, царя сербского и греческого», «Книга всех реформаций города Дубровника», «Лекции по истории славянского права», «Сербы и византийское право в Ско­пье в начале XIII века» и др.

Г. А. Острогорский: «Византийский временник»—около 40 выпусков, «Автократор и самодержец», «Ирония. К истории феодализма в Византии и в южнославянских землях», «История Византии» и мн. др.

B. А. Мошин: «Акты из Святогорских архивов» (совместно с Соловьевым), «Русские на Афоне и русско-византийские отношения в XI—ХП веках», «Переписка русского самозванца Ивана Тимошки Акундинова с Дубровником, год 1648», «Из истории сношений Рим­ской курии, России и южных славян в середине XVII века», «Собра­ние славянских рукописей в Югославии» и др.

Достаточно полно взгляд на русскую историю в ее взаимосвязях с историей южных славян отразился в классическом исследовании В.А. Мошина, написанном в конце 50-х г., в котором он во многом суммировал свои исследования и труды своих коллег^[144].

Мошин на основе многолетнего изучения источников, как южно­славянских, так и византийских и русских, свидетельствует, что куль­турные потоки между Русью и Балканами шли в оба направления и следует говорить как о южнославянском влиянии на русскую культуру, так и об обратном процессе, руководствуясь конкретными данными. «При рождении русской литературы в пер. пол. XI в. толчок дали хри­стианизация и связанные с ней переустройство общественных связей и новая государственная идеология...», и в этот момент Русь широко использовала плоды южнославянской учености. В XIII—XIV вв. Россия «вернула славянам балканского полуострова почти все, что приняла от них во время создания своей письменности... процесс восстановления южнославянских литератур после 200-летней визан­тийской ромеизации и инквизиционного искоренения славянской письменности осуществился в течение очень короткого промежутка времени — в первые десятилетия, и в данном случае следует гово­рить о процессе прихода русской книжности на Балканы^[145]. Второе южнославянское влияние на Русь связано с могучим пробуждением национального духа после победы над татарами в 1380 г. Мошин подробно останавливается на анализе агиографической литературы, выявляя общий для Руси и южных славян пласт «восточноевропей­ского предвозрождения» (Мошин использует термин Д.С. Лихачева).

Историк осуществляет интересные расследования судеб раз­личных литературных произведений, прослеживает, какими путями попадали на Русь сведения о событиях на Балканах. Так, во время путешествия в Царьград русского митрополита Пимена в 1389 г., один из членов его свиты оставил чрезвычайно интересные записки, он услышал и записал первые свидетельства о Косовской битве, о смерти султана Мурата, о подвиге Милоша Обилича и о гибели князя Лазаря.

Важно для истории увидеть параллельность процессов, происхо­дивших в XIV веке в России и на Балканах. Мошин указывает, что третья четверть четырнадцатого века была эпохой «апогея политиче­

ского могущества Сербии и Болгарии. Душаново царство “сербов и греков” предполагало в перспективе завоевание Константинополя и переход к Сербии политической и культурной роли Византии». Ана­логичные тенденции можно проследить и в Болгарии при Иоанне Александре, когда появляются миродержавные мечты о Тырнове как столице «Третьего Рима». Однако они понимали свои ограниченные возможности и с надеждой обращали свои взоры к России, учиты­вая «ее экономическую базу, в частности экономические ресурсы Москвы, которые в то время составляли довольно важную графу в бюджете константинопольского патриарха. Южнославянское влия­ние в России должно было явиться как результат культурной экспан­сии гордых своим политическим возвышением и культурным авто­ритетом славянских царств на Балканах. Эта экспансия встретила братский прием на Руси, которая в эту эпоху развития своих воен­ных и материальных сил сама тяготела к подъему культуры и искала учителей и примеры подражания в Царьграде, Болгарии и Сербии со Святой Горой»^[147].

Мошин, исследуя культурные взаимовлияния, подчеркивает, что уже в творчестве Епифания Премудрого проявляется самобытный способ художественного оформления южнославянского трафарета, опирающийся на древнюю литературную традицию Илариона и Кирилла Туровского. Сокрушается историк и о несметных книж­ных богатствах, которые много бы рассказали о культурной истории наших народов, которые погибли во время «варварского разорения Тоштамышем Москвы в 1382 году». «...Сгорели церкви до стропил наполненные книгами, которые при приближении татар были со всей округи принесены в Москву... подобные зверства совершали татары повсюду, где проходили... но московское разорение было для истории русской книги особенно трагическим...» Мошин сравнивает его с уничтожением старославянской письменности в эпоху византийской эллинизации и антибогомильской инквизицией на Балканах. После этих актов насилия над южнославянской культурой книжный фонд восстанавливался по русским рукописям.

В одной из более ранних работ В. Мошина, написанной в 1934 г. «Третий Рим и южные славяне», рассчитанной на сербских чита­телей, мы находим обобщающие формулировки и характеристики

русской истории периода XV—XVII вв. Московских князей исто­рик характеризует следующим образом: «Бережливые, лукавые, осторожные, упорные в достижении своих целей, московские кня­зья с помощью русской церкви постепенно объединили бескрайние удельные княжества вокруг Москвы и сделали ее столицей нового государства»^[148]. Мошин подчеркивает роль церкви в процессе обра­зования централизованного государства. Отказ от Флорентийской Унии и изгнание митрополита Исидора, по мнению Мошина, при­вели к разрушению веры русских в «непогрешимость греков», что было подтверждено и падением Константинополя, рассматривав­шимся как наказание Византии за предательство веры. «Венчание Ивана Грозного на царство в 1547 году и возведение русской митро­полии в ранг патриаршей в 1589 году были логическим заверше­нием процесса, который развивался в России, начиная со второй половины XIV столетия»^[149]. Признание венчания Ивана Грозного со стороны царьградского патриарха и церковного Собора имело судь­боносное значение для развития отношений России с православным Востоком.

Мошин подробно останавливается на развитии связей, которые особенно расширяются в эпоху Ивана Грозного, по линии бабушки породнившегося с древним сербским родом Якшичей. Историк при­водит многочисленные свидетельства «писем из различных сербских монастырей, упоминающие защиту, предоставленную им от царя Ивана, царя Федора, цитируют жалованные грамоты Бориса Году­нова и царя Василия Шуйского. В XVII веке эти связи становятся постоянными и непрерывными».

Ежедневно в пограничный российский город Путивль прибы­вают сербские епископы, архимандриты, иеромонахи, дьяконы и другие посланцы сербских монастырей Хиландара, Студеницы, Милешева, Хопова, Крушедола, Беочина, Охрида, Костура и пр. и просят разрешение на путешествие до Москвы, где Хилендар- скому монастырю был подарен отдельный монастырь для приема приезжающих сербов. Мошин пишет: «Частое путешествие в Рос­сию много способствовало взаимному знакомству двух славян­

ских народов и позволило установить прочные культурные связи». Историк подчеркивает, что Россия не только оказывала помощь тем, кто приезжал в Москву, но со времен Грозного сама активно помогала восточным патриархам, митрополитам и отдельным монастырям. После ослабления связей в период Смуты они с новой интенсивностью развиваются в эпоху Алексея Михайло­вича. «Со времен первых Романовых характер отношения России к христианскому Востоку приобретает характер политического покровительства. Постепенно мысль о необходимости освобожде­ния южных братьев — православных славян Россией от турецкого ярма “входит в сердцевину народного сознания”. Весь русский народ начинает верить, что на нем лежит задача решить “восточ­ный вопрос”»^[150].

Мы еще вернемся к статье Мошина, когда будем характеризовать видение истории России императорского периода.

Ученые-эмигранты обращались в своих исследованиях к раз­личным аспектам исторического развития — к экономике, полити­ческому процессу, культуре, стремясь не выпускать из своего поля зрения русские земли во всем их объеме, Московскую Русь, юго- западные, северо-западные территории, временно утратившие связи с центром.

Среди работ русских историков белградского круга, посвященных истории XIII—XVII вв., не так много исследований конкретно-исто­рического плана. Одно из таких — статья В.Г. Прокофьева «Ростислав Михайлович русский князь XIII века»^[151]. Этот герой не пользовался вниманием русских ученых, так как большая часть его жизни прохо­дила в Венгрии, однако его деятельность имела большое значение как для Восточной Европы, так и южнорусских земель. Статья написана с привлечением материалов русских летописей, греческих, чешских, венгерских материалов, папских писем. Автор владеет несколькими языками и свободно ориентируется в венгерской литературе вопроса, цитируя и вступая в полемику с такими историками, как Корнидеш, Венцель, Вертнер, знает и использует чешских историков — Палац- кого, болгарских авторов — Палаузова.

Он видит свою исследовательскую задачу в том, «чтобы просле­дить роль и значение славянского (русского) элемента в венгерской истории», а также попытки «венгерского проникновения в юго-запад­ную Русь». Как известно, Ростислав Михайлович, князь Галицкий, рос и воспитывался при дворе Белы IV, женился на его дочери Анне, с 1247 г. он провозглашается банном «всей Славонии» (хорватские земли), а после свадьбы его дочери с болгарским царем Михаилом- Асенем и смерти всех мужских представителей болгарской династии он практически управлял всеми болгарскими делами. При этом, под­черкивает Прокофьев, Ростислав в Болгарии выступал «представи­телем интересов католического Запада». В 1261 г. на другой дочери Ростислава женится чешский король Оттокар, который умирает в 1264 г. Как указывает историк, в результате браков дочерей Ростис­лава объединились Польша, Чехия, Венгрия под властью Вацлава III (правнука Ростислава Михайловича).

Эта малоизвестная страница истории особенно интересна нам как свидетельство прекрасно выполненной исследовательской работы молодого историка, воспитанного белградской школой, как свиде­тельство преемственности научных традиций^[152].

Проблемы политической истории рассматривает в своих работах А.В. Соловьев. В статье «Белая и Черная Русь» (опыт историко-поли­тического анализа) он рассматривает проблему не в филологическом плане, а делает историко-политический анализ постепенного разви­тия понятия «Русь», его объема и расчленения. Следует отметить, что научная важность исследования Соловьева засвидетельствована активным использованием ее современными авторами^[153]. Соловьев делает весьма интересное указание на аналогичные «цветные» назва­ния у кочевников урало-алтайской группы и приходит к выводу: «цветные названия “Белый и Червонный” явились на родине древ­них Хорватов под влиянием восточных кочевников, вернее всего под аварским влиянием... параллелизм цветных названий не мог иметь этнографического значения... эти названия держались как пережиток далекого аварского влияния».

Позднейшие исследования хорватских историков подтвердили верность гипотезы Соловьева и уточнили, что применительно к хор­

ватам белый означал западную, а красный — южную страны. Сложнее с понятием «Белая Русь», оно появляется вновь после эпохи Констан­тина лишь в XIV веке, а в следующем веке становится широко упо­требляемым. Чаще всего оно употребляется применительно ко всей Северо-Восточной Руси. Так, согласно мнению самого компетентного польского сановника XVI века польского примаса Яна Лаского, «Русь делилась на две части: все подчиненное вел. князю Василию III — составляет Белую Русь, все подчиненное королю Жигмонту I — Русь Красную (Червонную)»^[154]. Этимология термина «Белый» в данном случае восходит к значению «Великий». Далее Соловьев приходит к выводу, что постепенно «москвичи сами отбрасывают от себя то название, которое применялось к ним раньше, и дают ему новое содержание». С середины XVII века появляется «новая трихотомия», в титуле Алексея Михайловича обозначены «вся Великая и Малая и Белая Россия». Только с этих пор эти термины, имеющие прежде всего политический объем (Московская, Польская и Литовская Русь), стали постепенно приобретать и этнографическую окраску^[155].

Эпохе Ивана Грозного, как уже отмечалось, отводилось одно из центральных мест в процессе становления русской государствен­ности, когда начинает складываться структура управления «цар­ством» — приказная система, когда происходят коренные измене­ния в социальной структуре общества и в его идеологии. Личность этого монарха также вызывала разноречивые оценки. В статье «Иван Грозный до начала опричнины» Л.М. Сухотин обратился к молодым годам царя и проанализировал его психологический облик^[156].

Как известно, в детские годы на его характере негативно сказалась борьба за власть между боярами, которые вовлекали в свои интриги малолетнего Ивана. Сухотин считает, что, по-видимому, первым волеизволением великого князя (ему тогда было 10 лет) было рас­поряжение выпустить Бельского из заключения, арестованного по наговорам Шуйских. Сухотин пишет: «Своевольство и самоуправ­ство Шуйских должно было возмущать и самого великого князя и митрополита, и бояр, составлявших партию противную им...» После

казни кн. Андрея Шуйского бояре «стали иметь от государя страх и послушание». Это было первое пролитие человеческой крови со стороны 13-летнего великого князя. Сухотин обращает внимание на то, что тот «легко опалялся по наговору, совсем не проверенному, необыкновенно легко решался на убийство наиболее близких ему людей». Однако, как справедливо пишет исследователь, царь не мог без «боярского суда приговорить бояр к смертной казни». Следова­тельно, боярские усобицы способствовали проявлениям царского гнева, а не предотвращали его.

Сухотин положительно характеризует период до 1560 г., когда было сделано много полезного для развития государства, когда в результате подлинного душевного перелома в 1549 г. произошло при­мирение царя с боярством. За 13 лет близости к Грозному О. Сильве­стра и Адашева не состоялось ни одной боярской казни. Анализируя причины последующей опалы этих удачливых советников, Сухотин вслед за Курбским большое значение придает разговору Ивана с быв­шим епископом Васьяном Топорковым, который, дескать, присовето­вал Царю «не держать советников умнее себя». Обращает внимание Сухотин и на утверждение Курбского «о сознательном выхождении Грозного на широкий диавольский путь».

В целом Сухотин привлекает очень широкий документальный материал: летописи, письма Курбского, собрание государственных грамот и договоров, свидетельства иностранцев о России, исто­рические сочинения Татищева, Карамзина, Устрялова, Милюкова, Максимовича и др. При этом Сухотин не пренебрегает критическим анализом первоисточников. Он пишет: «При оценке сведений, кото­рые сообщает летопись, не следует упускать из виду, что летопись XVI века — официальный источник, сам Грозный, быть может, уча­ствовал впоследствии в ее редактировании. Объяснение причины, почему Шуйские выступили против Воронцова (а раньше Бельского), похоже на то, что это дело рук официального редактора летописи, освещающего события в духе великого князя».

Безусловно, статья Сухотина имеет компилятивный характер, ставя своей целью обобщить максимально широко охваченный известный материал и дать свое видение ранее известным фактам. Однако такие работы имели большое значение в условиях эмиграции, выполняя как функцию просветительскую, так и сохранения преем­ственности в исторических исследованиях.

Сухотин занимался проблемой опричнины еще до эмиграции, уча­ствуя в выявлении и издании новых материалов по Смуте к 300-летию Дома Романовых, в 1911 г. в «Журнале министерства народного про­свещения». В двадцатые—тридцатые годы в Белграде он продолжил свои исследования. Так появился цикл статей, или, как говорил сам Сухотин, этюдов^[157]. В статье «Еще раз к вопросу об опричнине»^[158] он дает подробный анализ различных мнений в русской историогра­фии. Сухотин характеризует взгляды на опричнину С.Ф. Платонова, Виппера, с которыми он не согласен, ставит в упрек С. Соловьеву и Кавелину тот факт, что они рационализируют опричнину и стоят на стороне усиления государства, стремившегося «сломить вельможе­ство», «поставить на место рода и кровного начала» личное достоин­ство (Кавелин).

Сухотин считает, что их схема только послужила «затемнению истории». Цитирует Сухотин также высказывания К.С. Аксакова, Костомарова, Ключевского. Особенно развернуто он полемизирует с советскими учеными И.И. Полосиным (смесь Виппера и Покров­ского), острие полемики направлено на более тщательное изучение записок иностранцев о России (Таубе, Крузе, Штаден, Шлихтинг, Гваньини, Флетчер и др.) и писем Курбского. С помощью этих источ­ников «предстоит подойти к тому, что представляла из себя оприч­нина... И отрешиться от некоторых взглядов, ставших традицией (Платонов)». Он оспаривает господствующее мнение, что опричнина, «будучи переименована “в двор”», продолжала существовать под этим именем и после 1572 года, как считали Соловьев, Платонов, Виппер.

Обращаясь к датировке периода опричнины, Сухотин настаи­вает на том, что она завершилась «после победы над крымцами» в 1572 году. В этом он опирается на материалы нового для того вре­мени документа — записки Штадена. В определении крайней даты опричнины Сухотин следует линии Карамзина.

Он считает, что отношение Грозного к опричнине стало меняться уже с 1570 г. И в особенности после сожжения Москвы крымским ханом в мае 1571 г., когда опричнина не справилась с задачей. «.. .Опричнина была уничтожена вовсе с запрещением поми­нать ее ненавистное для земщины имя, и правительство приступило к возврату тех поместий и вотчин, которые отбирали у земских людей...

поэтому не основательно мнение, в русской науке господствующее, будто опричнина продолжала существовать и после 1572 года под другим именем — “двор”».

Продолжая изучение XVI века, Л.М. Сухотин пишет еще одну работу: «Несколько наблюдений о составе Боярской Думы в XVI веке» на основе материалов Шереметьевской книги, напеча­танной Новиковым. Свои наблюдения историк ведет над периодом в 125 лет, с 1490 по 1614 г., и ставит следующие исследовательские задачи: уточнить численность Боярской думы (минимум 18 — макси­мум 63, в каком возрасте назначались члены думы (не моложе 50 лет, как правило), члены каких фамилий попадали в Боярскую думу).

На этом вопросе Сухотин останавливается подробнее и приходит к выводу, что “круг выборных” ограничивается 28 родами и 49 фами­лиями, которые можно было бы назвать боярскими в том смысле, что из их состава на протяжении рассматриваемого периода чаще всего назначались бояре и окольничие: из общего числа 364... — за этот период в думу назначенных, из этих родов было назначено 250, т.е. более двух третей»^[159]. Сухотин приходит к выводу, что «государи при назначении в Думу далеко не всегда выбирали знатнейших предста­вителей служилого класса».

Цикл работ Сухотина по истории XVI века был замечен и колле­гами, и широкой публикой. На статьи Сухотина ссылались его кол­леги, учитывали в историографических обзорах, упоминали в пере­писке^[160].

Позицию Сухотина разделял и Г. Вернадский, в «Начертании» он писал: «Опричнина справилась с внутренней крамолой, но была бес­сильна против внешнего врага... После набега Девлет Гирея... нача­лась реакция... наступил перелом в истории опричнины». Однако Вернадский оговаривается, что опричнина не была уничтожена сразу^[161]. Думается, что, если бы биография Сухотина сложилась иначе и он смог бы безраздельно заниматься наукой и не был бы отлучен от основного фонда источников по интересующему его периоду русской истории, он оставил бы более заметный след в историографии.

В ряду конкретно-исторических исследований ученых белград­ского круга достойное место занимают статьи молодого ученого

А.А. Олесницкого. Одна из них освещает малоизвестные события похода великого визиря Кара-Мустафы паши на крепость Чигирин и называется «Борьба русских и турок за Малороссию»^[162]. Источником для Олесницкого послужили материалы поэмы боснийского поэта Али-бега Вуслети, описавшего падение Чигирина в августе 1678 г. Это совершенно новый источник, впервые вводимый им в научный оборот, он перевел текст поэмы полностью на русский. Историк дает прекрасно исполненную картину международных отношений рассматриваемого времени, расстановку сил основных соперников. Попытка гетмана Дорошенко вступить в союз с Турцией и Крымом подрывает его престиж, и Москва, и Варшава солидарно выступают против него. В сентябре 1676 г. Чигирин берут русские войска. Высо­кая Порта решает помериться с Москвой силами, началось столкнове­ние. Все дальнейшие события самым подробным образом отражены в поэме Вуслети, которую и исследует молодой ученый. Он приво­дит результаты своих разысканий о биографии Вуслети, ему уда­лось установить, что поэт происходит из знатного рода и уже 22 года состоит со своим полком на службе у падишаха. Вуслети — тонкий знаток персидского и турецкого языков. Язык его сочен, форма стиха изящна.

Для историков особенно интересны особенности русской жизни, которые тот отмечает в своей поэме (описания устройства города, колокольного звона, русской зимы, бой и гибель русских воинов).

Олесницкий подробно анализирует ход Русско-турецкой войны 1678 г. и значение взятия турками Чигирина. Параллельно с поэмой Вуслети Олесницкий широко применяет материал дневника Гор­дона, и, таким образом, мы получаем картину событий с двух сто­рон. Олесницкий подчеркивает, что Вуслети не политик и для него цель войны — обращение огнем и мечом жителей Украины в лоно ислама.

Историк приходит к выводу, что «поэма Вуслети является цен­ным историческим источником. Характеризующим эпоху и во многом дополняющим наши сведения о русско-турецкой войне 1678 года». Олесницкий указывает, что этот эпизод — взятие Чиги­рина — не нашел достойного освещения у русских исследователей. Как известно, фортуна отвернулась от турок, и спор между Россией

и Турцией о судьбе Малороссии был именно в 1678 г. разрешен навсегда в пользу России. В Приложениях Олесницкий публикует полный текст поэмы Вуслети в собственном переводе на русский. Поэма большая — 2705 строк, публикация выполнена с учетом всех археографических требований.

Подводя итог нашему обзору исследований по русской истории периода XIV—XVII веков, созданных в Белграде, можно свиде­тельствовать, что приоритет был отдан сравнительно-историческим исследованиям из области отношений России со славянскими стра­нами, политическим и культурным связям, сопоставлению памятни­ков права. Вопросами внутренней истории России этого периода бел­градские авторы занимались значительно меньше, чем проблемами Древней Руси и проблемами России XVIII—XX веков. С нашей точки зрения, это в первую очередь объясняется отсутствием серьезной Источниковой базы по этому периоду, возможностей работы в рус­ских архивах и библиотечных собраниях. Если по истории Древней Руси большая часть источников в той или иной редакции была опу­бликованной, то по периоду позднего Средневековья основной фонд в 20-х—30-х гг. еще не был выявлен и обработан. История нового времени в большей мере базируется на литературных источниках, периодике, научных исследованиях, а этот материал как раз был более доступен в Белграде и Праге. Тот факт, что эпоха Московского цар­ства силами белградских историков не обеспечивалась, хорошо ими осознавался, и поэтому для чтения курсов лекций по этому периоду были приглашены специалисты из Праги: «Московская Русь: государ­ственное и общественное ее устройство» читал в 1929 г. А.А. Кизе- веттер, «Юго-Западная Русь, Литва и Польша в их историческом вза­имоотношении» читал в 1929—1930 гг. И.И. Лаппо, «Экономическая история России в связи с образованием государства и общим куль­турным развитием страны» читал П.Б. Струве в 1928—1929 гг. и в 1931—1932 гг., «Географические особенности русской территории и их влияние на исторический ход событий в жизни русского народа» читал в 1930 г. Е.Ф. Шмурло. В числе лекций по истории этого пери­ода, которые были прочитаны в стенах Русского научного института в Белграде в конце 20-х — 30-х гг., наиболее интересны следующие: «Идея русского народа в Малороссии в XVI—XVII столетиях» — И.И. Лаппо, «Проблема русского феодализма», «История наименова­

ния “крестьянин”» — П.Б. Струве, «Из истории сношений Римского престола с Московским государством — 1657 год» — Е.Ф. Шмурло. Следует указать также семинар Ф.В. Тарановского 1931—1932 гг. на тему: «История русского права земского периода».