О НЕКОТОРЫХ ТЕНДЕНЦИЯХ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ СКИФОЛОГИИ

Р. Б. И смагилов (Алма-Ата)

«Скифский вопрос», проблема происхождения этноса и культуры скифов, давно считается своеобразным нервным узлом в субсистеме археологии степной Евразии раннего железного века.

Актуализации проблемы в 70—80 гг. XX в. способст­вовали блестящие результаты раскопок кургана Аржан в Туве в 1971 —1974 гг. под общим руководством М. П. Грязнова. Последние годы жизни этого исследо­вателя были посвящены теоретическому осмыслению Аржана, попыткам определить его место в ряду памят­ников ранних кочевников Евразии ¹.

Исследователь поставил перед собой важную цель — установить относительную и абсолютную дату тувинско­го кургана. Справедливо исходя из факта существова­ния ближайших аналогий ряду датирующих предметов Аржана в доскифских древностях юга Восточной Евро­пы, М. П. Грязнов совершенно правильно отнес его к VIII—VII (IX—VIII) вв. до н. э., включив эти взаимо- коррелирующиеся памятники в состав древнейшей фа­зы развития культур скифского типа Евразии, названной нм аржано-черногоровской ^[547][548]. Тем самым М. П. Грязнов как бы обозначил направление принципиального реше­ния сверхзадачи: в сторону одной из традиционно су­ществующих гипотез о происхождении скифской культу­

ры, а именно — центральноазиатской. Однако второго шага в том же направлении исследователь так и не ре­шился сделать, предпочтя «классическим» гипотезам свою собственную, получившую название «полицентри­ческой» или, точнее, «ацентрической» ^[549].

Суть новой гипотезы в самом сжатом виде состоит в следующем. В отличие от утвердившихся в науке пред­ставлений, основанных на идее моноцентрического воз­никновения важнейших элементов раннескифского комп­лекса, условно названного «скифской триадой», она из­начально, в принципе отвергает саму возможность фор­мирования в каком-то районе (или культуре), входящем в степной пояс, локального очага типологически обособ­ленного и устойчивого комплекса инноваций, способного в последующем быть перенесенным своими носителями в другие районы. Природа предложенного М. П. Грязно­вым феномена объясняется, по его словам, тем, что «от­личия эпохальные в это время были более значительны, чем этнические, и нам трудно теперь уловить (курсив наш.— Лет.), какие группы населения куда переселя­лись, кто, откуда и что заимствовал». Конечную цель исследования он видел не в стремлении искать «какого- то гипотетического предка, родоначальника всех скифов, саков, массагетов.., а в том, чтобы изучать и определять роль в процессе скифо-сибирского культурного единства каждой из составляющих его... областей и каждой пле­менной группы» ^[550].

При всей внешней привлекательности (вкупе с оче­видной, на наш взгляд, противоречивостью предпосы­лок и выводов) новой гипотезы легко заметить, что ее автор не до конца представлял всю сложность и много­плановость задач, возникших в связи с Аржаном. Эле­менты новизны ограничены, по существу, только декла­рацией о необходимости сочетать при изучении культур ранних кочевников конкретность с видением общей исто­рической перспективы. Вряд ли этого достаточно.

Общая программная установка, предпосланная изу­чению положения дел в отдельных «этнокультурных районах», достаточно последовательно была реализова­на самим автором гипотезы. В качестве примера рас­смотрим, следуя за Грязновым, Северное Причерно­

морье — один из таких районов, который археологиче­ски исследован лучше других и возможность контроля которого обеспечена письменными источниками.

Бросается в глаза сразу же при взгляде на метод М. П. Грязнова отказ от общепринятых в науке поло­жений о двухкомпонентной ^[551]или диахронической ^[552]при­роде «предскифских» древностей Северного Причерно­морья. Объединив все памятники южнорусских степей — как ранние, черногоровские, так и относительно более поздние, новочеркасские — в составе аржано-черного- ровской фазы, он тем самым стер все границы между ними: хронологические, территориальные и культурные. В итоге в одной группе оказались: погребения как с вос­точной или северо-восточной, так и с западной ориенти­ровками; как массивные асимметрично-ромбические, так и легкие длинновтульчатые наконечники стрел; как стре­мечковидные (с соответствующими им трехдырчатыми стержневидными псалиями), так и двукольчатые удила с трехпетельчатыми ложковидными псалями. Справедли­вости ради следует отметить, что в составе памятников новочеркасской культуры, действительно, имеются пред­меты, аналоги которым можно найти в комплексах аржа- но-черногоровской группы. Но, во-первых, их очень мало (трехжелобчатые застежки и отдельные типы наремен- ных бляшек сбруи и костяных наконечников стрел) и, во-вторых, они не имеют точных ни хронологических, ни территориальных привязок, будучи довольно широко распространены в интервале между IX и VI вв. до н. э. в ряде районов степной и лесостепной Евразии (в погре­бениях черногоровской, собственно новочеркасской, ран­нескифской и некоторых других культур). Все это застав­ляет критически оценивать возможность ввода в состав черногоровской фазы новочеркасских памятников вто­рой половины VIII — середины VII вв. до н. э.: они не только моложе первых, но и существенно отличаются от них по своему культурному содержанию.

Значительно больше оснований, и в этом М. П. Гряз­

нов прав, для сближения между собой памятников ар- жанского и черногоровского типов. Потенциальная воз­можность для такого предположения допустима уже в силу их синхронности: и те, и другие, судя по новейшим хронологическим разработкам ^[553], существовали в преде­лах IX (X) —VIII вв.

Но надо признать, что хотя состав аржано-черного- ровских схождений довольно представителен, его, тем не менее, нельзя назвать ни особенно разнообразным, ни полным. Сходство, по существу, ограничивается лишь близостью вещей, составляющих комплекс узды верхо­вого копя. Конечно, и этим нельзя пренебрегать, посколь­ку оно касается такого важнейшего для кочевников ин­ститута, как всадничество. Однако факт остается фак­том: погребальный обряд, бытовая утварь, украшения, в значительной степени оружие черногоровцев ^[554]достаточ­но сильно отличаются от соответствующих аржанских форм, вопреки мнению А. И. Тереножкина ^[555]и присоеди­нившегося к нему в этом вопросе М. П. Грязнова^[556]. В частности, большинство аржанских бронзовых нако­нечников стрел, несомненно, относящихся к типу Енджа (и составляющих, что очень важно, его наиболее ран­нюю локальную группу), четко отличаются от черного- ровских, выделенных А. И. Тереножкиным в так назы­ваемый малоцимбальский тип.

Приведенные аргументы не позволяют, на наш взгляд, напрямую связывать между собой Аржан и Черногоров-

ку и тем более конструировать особую аржано-черного- ровскую культуру раннескифского типа ^п. Какая-то связь, несомненно, существовала, но, очевидно, ограничивалась лишь заочным и анонимным знакомством носителей двух различных культурных традиций в рамках одного хозяй­ственно-культурного типа, конкретно проявляясь в виде межплеменного обмена или спорадического просачива­ния небольших групп населения из одного конца степи в другой.

Впрочем, сейчас важнее другой аспект проблемы, оставленный М. П. Грязновым без внимания, а именно: наличие в Аржане сформировавшейся «скифской триа­ды» при одновременном отсутствии двух важнейших эле­ментов последней — вооружения и «звериного стиля» — на территории Северного Причерноморья. Этот и многие другие аспекты «скифского вопроса» получили попытку решения в недавно вышедшей книге И. В. Куклиной. В ней, по существу, впервые в отечественной историогра­фии был поставлен вопрос, вполне назревший с позиций центральноазиатской гипотезы, — о путях скифской ми­грации с восточных окраин степей Старого Света ^[557][558].

В основе взглядов исследователя лежит представле­ние о большей древности, во-первых, восточных, цент­рально- и среднеазиатских памятников скифского типа (Аржан, Уйгарак, Тагискен и пр.) сравнительно с запад­ными, переднеазиатскими и северопричерноморскими и, во-вторых, переднеазиатских сравнительно с причерно­морскими ^[559]. Вполне естественно, что И. В. Куклина, спе­циалист по классической филологии, без методов архео­логии не могла решать специфических вопросов опреде­ления дат скифских памятников, а могла опереться толь­ко на разработки специалистов в этой области. К сожале­нию, выбор не всегда был удачным. О справедливости первой части ее хронологической установки, обоснован­ной М. П. Грязновым, уже писалось выше. Что касается второй, то она была сформулирована еще в послевоенные годы М. И. Артамоновым ^[560]. С тех пор в науке многое изменилось, и к настоящему времени идея о хронологи­

ческом приоритете скифских памятников Передней Азии (имеется в виду прежде всего Саккызский комплекс)' над причерноморскими выглядит явным анахронизмом. В настоящее время в скифологии принято начало скиф­ской эпохи в Северном Причерноморье и на Северном Кавказе относить к середине VII в. до н. э.^[561], что уже значительно древнее предложенной для них М. И. Арта­моновым даты.

Итак, некритически восприняв точку зрения М. И. Ар­тамонова о соотношении датировок скифских памятни­ков Передней Азии и Северного Причерноморья, И. В. Куклина сделала естественный с точки зрения ее гипотезы вывод о том, что восточные скифы могли по­пасть из среднеазиатского междуречья (бывшего, по ее мнению, транзитным пунктом их миграции) сначала в Переднюю Азию ^[563]и лишь спустя около века через кав­казские перевалы — в степи Предкавказья ^[564].

Частью компилятивно, частью оригинально и мне­ние этого исследователя относительно происхождения киммерийцев: они объявлены родственным скифам пле­менным объединением, определены в качестве их голов­ного отряда и также выведены из глубин Азии ^[565]. Осно­ванием для столь смелого и неожиданного вывода, в корне противоречащего традиционному взгляду на ким­мерийцев как па коренных обитателей южнорусских сте­пей, послужило следующее. Прежде всего мнение Л. А. Ельницкого ^[566]о переносе греками-колонистами ми­

фологических представлений о киммерийцах, связывав­ших их первоначально с территорией Передней Азии, на территорию Северного Причерноморья; далее выведен­ная И. М. Дьяконовым этимология этнонима «киммерий­цы» как «находящиеся в движении» (в смысле «подвиж­ный конный отряд»^[567]); и, наконец, собственное заключе­ние о том, что древнейшая греческая литературная традиция и данные древневосточных хроник выводят ким­мерийцев (как и собственно скифов) с территории Пе­редней Азии и Ближнего Востока, а не с восточноевро­пейского юга.

Точка зрения Л. А. Ельницкого уже была подвергну­та справедливой критике ^[568]. К этому следует добавить, что, даже если согласиться с возможностью предложен­ного Л. А. Ельницким обоснования, то затруднительно объяснить отсутствие возникших якобы в Малой Азии и аналогичных северопричерноморским представлений о киммерийцах на территории Средней Азии времен Кира и Дария. Предки персов определенно сталкивались на своей родине с северянами-киммерийцами, но это отнюдь не стимулировало желания персов «заселить» Среднюю Азию предшествующего времени киммерийцами, а сов­ременную— наполнить пластом киммерийской топони­мики. Отсутствие в Средней Азии названий, связанных с киммерийцами, и, напротив, наличие их в степном При­черноморье является, на наш взгляд, серьезным лингви­стическим аргументом против точки зрения Л. А. Ель­ницкого и И. В. Куклиной. Нет, впрочем, и никаких археологических доказательств среднеазиатского проис­хождения киммерийцев уже хотя бы потому, что в этом регионе пока остаются неизвестными следы такого силь­ного кочевого союза, каким являлось киммерийское объ­единение.

Этимологическое объяснение И. М. Дьяконовым с позиций иранского этнонима киммерийцев как иноназва- ния в смысле «подвижный отряд» с общеисторических позиций в принципе вполне допустимо. В то же время

это, на наш взгляд, не исключает возможности исполь­зования указанной этнонимической единицы и в качест­ве самоназвания, поскольку имя киммерийцев известно также некоторым европейским народам, не связанным с территорией Передней Азии и не говорившим на иран­ских языках. В качестве примера можно отметить вели­кана-людоеда Корморана в известной английской (resp. кельтской) сказке «Джек — покоритель великанов».

Доказывая невозможность пребывания киммерийцев в Северном Причерноморье, И. В. Куклина допускает еще один логический сбой, когда пытается вывести из тезиса о том, что «... первое упоминание киммерийцев в греческой литературе связывает их с Малой Азией» и что «в Передней и Малой Азии их впервые упоминают и восточные источники»^[569], заключение о локализации этих кочевников именно и только в районах Древнего Востока. Думается, ассирийцы или греки могли позна­комиться с киммерийцами не где-нибудь, а лишь в Перед­ней Азии. Колонизаторские амбиции греческих полисов в то время не распространялись далее южного побе­режья Понта, точно так же не выходили далее северных границ Урарту и пределы известной ассирийцам ойкуме­ны. Носителями реальной информации о своей далекой северной родине были тогда только сами киммерийцы. Но в доантичное время, пожалуй, найдется немного примеров если не искренней любознательности, то хотя бы праздного любопытства древних народов к историче­скому прошлому своих врагов, особенно если последние находятся на более низких ступенях культурного разви­тия. Уж на что, казалось бы, хорошо должны были быть знакомы с теми же гуннами позднейшие европей­цы, но кроме самых общих фраз они не могли ничего сказать о происхождении этих «варваров».

Очень важен рассмотренный И. В. Куклиной круг вопросов, связанных с локализацией Рипейских гор. В последние годы в нашей литературе стала преобла­дать точка зрения о тождестве Рипов с Уралом^[570]. Спра­ведливо возражая ее сторонникам, исследователь, в свою очередь, вслед за некоторыми авторами склоняется к мнению о среднеазиатской локализации этих легендар­ных гор, понимая под ними прежде всего современный

Тянь-Шань ²⁵. Какие же имеются для этого основания?

Обобщенный образ Рипейских гор, судя по описани- ям, встречающимся в произведениях многих античных писателей, выглядит следующим образом. Они 1) отли­чаются большой высотой и имеют покрытые глетчерами вершины; 2) ориентированы в широтном направлении;

3) расположены в поясе умеренного климата с продол­жительной суровой зимой и довольно коротким летом;

4) в этой местности постоянно, особенно в холодное вре­мя года, дуют сильные, иногда ураганные северные ветры; и, наконец, что очень важно, 5) недалеко от наз­ванных гор, в северном направлении, находится крупный водоем.

Очевидно, нельзя считать Рипейскими горами систе­му Тянь-Шаня, если из пяти перечисленных критериев она отвечает только двум первым, в то время как три последние, более специфические, и, следовательно, бо­лее важные пункты характеристики соотнести с Тянь- Шанем невозможно. Нам кажется, дальнейший поиск местоположения Рипейских гор имеет смысл вести гораз­до восточнее «Небесных гор» (Тянь-Шаня), а именно — в районе Монгольского Алтая или вообще Саяно-Алтая. Только географо-климатические особенности этого регио­на, охватывающего центральные и западные районы сов­ременной Монголии и Южное Прибайкалье, в полной мере отвечают требованиям греческого трафарета пред­ставлений о Рипах и их окрестностях. Самое же неожи­данное, что следует из подобной локализации легендар­ных гор, это то, что с загадочным морем гипербореев Геродота (IV, 13), Скифским, Ледяным, Восточным, Се­верным океаном (морем) других античных авторов мо­жет быть поставлено в связь только знаменитое «Си­бирское море» — озеро Байкал.

Г. М. Бонгард-Левин и Э. А. Грантовский ²⁶оконча­тельно доказали, что море гипербореев греко-римских писателей было хорошо известно не только в скифское, но и в гораздо более раннее время — эпоху совместного проживания индоарийцев и древних иранцев. Так, напри­мер, в «Ригведе» оно выступает в качестве Молочного океана, а в «Авесте» — моря Вурукаша. Полное совпаде­ние основных характеристик этих водоемов в указанных

²⁵ Куклина И. В. Этногеография Скифии. С. 176 сл.

²⁸ Бонгард-Левин Г. М., Грантовский Э. А. От Скифии до Ин­дии. С. 43, 44.

источниках дает возможность прийти к принципиально важному выводу о территориальном совпадении геогра­фических ареалов арийской и скифской прародины.

Круг письменных источников о Северном океане не ограничивается сведениями, имеющимися в произведе­ниях литературы на индоевропейских языках. В мифах и исторических трудах еще одного народа (весьма дале­кого по своему происхождению от названных выше) — древнекитайского—неоднократно встречаются весьма интересные сведения о Байкале, по содержанию (а иног­да и по форме) прямо перекликающиеся с данными древ­них индийцев, иранцев и греков. Факт игнорирования средневековых и более ранних китайских документов, большинство которых было переведено и опубликовано Иакинфом ^[571]на русском языке около 150 лет тому назад, достоин сожаления, ибо именно данные китайских лето­писей, возможно, позволят окончательно решить вопрос о локализации этого загадочного моря.

В хронике Таншу, например, при упоминании племе­ни гулигань (курыкан орхонских рунических надписей) говорится, что «их земли на севере достигают моря и от столицы (Китая. — Авт.) чрезвычайно удалены. А если на севере перейти море, то [там] дни длинны, а ночи коротки». Эти сведения дополняет Танхуйяо: «Гулигань находится к северу от северной стороны Ханьхай (Хан- гайское нагорье в центральной части Монголии. — Авт.)... Их страна на севере граничит с ледовым морем». Такая же информация с большим количеством конкретных де­талей о племенах гу-ли или кули (т. е. тех же куры­кан. — Авт.), живущих на реке Ан-кэ-ла (Ангара. —Авт.), содержится в летописи Юаньши. Как отмечает привед­ший в своей статье эти, использованные нами перево­ды, китаист Ю. А. Зуев ^[572], любопытные параллели к ним содержатся также в «Худуд ал-Аламе» («Родословной тюрок») Абулгази и некоторых других средневековых письменных памятниках арабоязычной литературы.

Как известно, одна из рек, впадающих в озеро Бай­кал, и знаменитый северный ветер, дующий над озером

в осенне-зимний период, носят название Баргузин. Не исключено индоарийское происхождение первой части этого слова со значением «широкий» (особенно вероят­ное в случае, если бы оно первоначально относилось к самому озеру), сопоставимого, например, с наименова­ниями типа Вурукаша, Борисфен, Бараба (?) и др.

На китайском языке озеро называлось «Бей-хай», что дословно означает «Северное море» или «Ледовое море». Оба значения, первое из которых отразило пространст­венное положение водоема относительно Китая, а дру­гое— один из характерных качественных признаков, не­зависимо от того, представляют ли они китайскую каль­ку с индоиранских названий или даны китайцами само­стоятельно, имеют, таким образом, точную параллель в индоевропейских письменных источниках. Этот факт, особенно с учетом приведенных выше сведений, доказы­вает, что море гипербореев надежно отождествляется с Байкалом.

Современная наука еще не сделала окончательного выбора между двумя наиболее вероятными значениями тюркского по происхождению названия горной страны, расположенной в секторе к юго-западу от Байкала,— Алтая. Часть исследователей выводит его этимологию от слова «пестрый» (ср. с Алатау, одним из хребтов Тянь- Шаня, что означает буквально «Пестрая гора»), другие находят в этом названии корень со значением «золото». Вторая этимология (при равенстве чисто лингвистиче­ских доказательств с первой) выглядит предпочтитель­нее в силу некоторых исторических фактов. Устойчивая связь в греко-скифской, иранской и индоарийской тра­дициях понятий о «священных» горах (Рипейских, Ме­ру, Хара Березайти и др.) и «золотом» очевидна. Воз­можно, решающим выводом в пользу такого значения названия этой горной страны является опять-таки китай­ское название Алтая — Цзинь-Шань (буквально «Золо­тые горы»).

Из вышедших в последнее время работ Н. Л. Члено­вой остановимся только на двух^[573], посвященных обосно­ванию приуральской локализации Рипейских гор.

Как уже говорилось, принимать за Рипейские горы Урал, оставаясь на почве фактов, известных из сообще­ний античных писателей, вряд ли возможно. Нет ничего общего у меридионально ориентированного невысокого (абсолютная высота наивысшей точки Южного Урала — горы Ямантау— 1640 м), узкого и легко проходимого в любом месте хребта с протянувшейся в широтном нап­равлении, сверкающей упирающимися в небо белоснеж­ными вершинами горной страной, какой виделись Рипы информаторам греков. Близ Урала нет ни одного более или менее крупного водоема, который можно было бы сопоставить с морем гипербореев. Принять за последний современный Ледовитый океан не позволяет слишком большая удаленность от южной оконечности хребта (около 2тыс. км пути в условиях сильно пересеченной местности, широколиственных лесов, темнохвойной тай­ги, тундры и болот).

Урал, без сомнения, был хорошо известен как грекам, так и, разумеется, скифам. Более того, часть последних, так называемые отделившиеся скифы, очевидно, именно здесь и жили ^[574]. Археологическим доказательством тому служит, в частности, раскопанный в 1980 г. Большой Гут маровский курган начала VII в. до н. э. на правобережье Сакмары (Кувандыкский р-он Оренбургской обл.). Оче­видная близость погребения № 3 этого кургана с дру­гими древнейшими скифскими погребениями Восточной Европы (Енджа и Белоградец — в Западном Причерно­морье, Алексеевский хутор — в Предкавказье) позволи­ла выделить древнейший этап скифской археологической культуры, названный гумаровским (первая половина VII в.). Если это так, то Южный Урал следует отождест­влять отнюдь не с недоступными Рипами, а с западным участком каменистой неровной земли в описании Геро­дота (IV, 23).

По мнению Н. Л. Членовой (точнее Б. Н. Гракова^[575], с которым она солидаризировалась), Южный Урал в эпоху раннего железа был соединен с Северным Причер­номорьем торговым путем, отмеченным находками брон­зовых зеркал ольвийского типа^[576]. Вывод в принципе

приемлемый, хотя, пожалуй, на предметах только одной категории надежно обосновать его довольно сложно. Ав­тор же приводит данные о распространении подобных зеркал и в некоторых других районах Восточной Европы (Карпаты, Северный Кавказ), хотя сведений о торговых связях между последними и Причерноморьем в письмен­ных источниках нет. Имело бы смысл расширить факто­логическую базу, подключив к рассмотрению и иные категории археологических источников, что придало бы выводам Н. Л. Членовой о греко-скифском торговом пу­ти в Южное Приуралье большую убедительность.

В подтверждение своего мнения об обитании аргип- пеев именно на Южном Урале исследователь привлека­ет данные ряда наук: археологии, ботаники, этнографии, лингвистики. Так, в частности, указывается на наличие у современных тюркоязычных народов Поволжья и При­уралья, татар и башкир, вишневого напитка аче, асе, сопоставляемого (со ссылкой на своих предшественни­ков) с напитком асхи аргиппеев, который последние до­бывали путем выдавливания плодов дерева понтик (Ге­родот, IV, 23) ^[577]. Это незаслуженно широко распростра­ненное в науке мнение вот уже на протяжении почти 150 лет кочует из одной работы в другую и стало едва ли не решающим ботанико-лингвистическим аргументом защитников приуральской локализации аргиппеев.

В языках современных татар и башкир словами аче, асе обозначается только само понятие горько-кислого на вкус, но никак не напитка и уж тем более именно виш­невого^[578]. Древность этого слова (зафиксированного в V

древнетюркскую эпоху в форме (Acig) ^[579], наличие его во многих современных тюркских языках, принадлежность к категории имен прилагательных, выполняющих в пред­ложении функции определения при имени существитель­ном, а также полное отсутствие упоминаний о названии такого напитка в татарском или башкирском фолькло­ре— все это, по нашему мнению, дает серьезный повод для сомнений в справедливости предположения Н. Л. Членовой. К тому же у нас нет абсолютно никаких

доказательств столь раннего присутствия какого-либо тюркского диалекта в Южном Приуралье ^[580].

Величину дерева понтик Геродот сравнивает с разме­рами фигового дерева (смоковница, инжир). Степная, или дикая, вишня представляет собой низкорослый кустар­ник, не превышающий 1 —1,5 м, что и делает сравнение этих растений между собой, а следовательно, и призна­ние в понтике вишни маловероятным. По-видимому, есть смысл вернуться к ранее высказанному предположе­нию ^[581]о тождестве загадочного понтика с широко из­вестным в лесостепной полосе крупным древовидным кустарником — калиной обыкновенной. По своим разме­рам (4—5 м) она вполне способна выдержать сравнение со смоковницей. Собранные в гроздья плоды — кругло­овальной формы, достигающие в поперечнике 0,7— 1,0 см, с мягкой косточкой, горьковато-кислые на вкус. Широко используются в национальной кухне многих на­родов нашей страны, причем, в отличие от вишни, идут в пищу вместе с гущей, т. е. с косточками. Ягода очень водянистая, дает густой сок темно-коричневого цвета. Судя по отрывку Геродота, плоды понтика составляли существенную часть пищевого рациона аргиппеев, что находит параллели в этнографической старине народов Приуралья и юга Сибири. Даже в настоящее время в бо­гатых калиной районах, например, в местах проживания казанских татар и башкир, сезонной заготовке калины (балан), начинающейся после первых осенних замороз­ков, придается серьезное значение. Ягода хорошо хра­нится зимой в связках прямо на морозе, не теряя при этом вкусовых, пищевых и целебных качеств. Из числа блюд с калиной в татарской и башкирской кухне наибо­лее употребительны пироги (балан балеше).

И все-таки, где же обитали аргиппеи, если на Урале их определенно быть не могло? Помочь ответить на этот вопрос может одно обстоятельство. Геродот в своем опи­сании торгового пути, при определении как протяжен­ности, так и вектора движения, точен только до райо­на отделившихся скифов. До этого места расстояния от

одних народов до других обозначены в днях пути, а по­ложение отдельных племен относительно других уточ­няется указаниями на стороны света (север, восток). Затем идет фраза, которой исследователи обычно не придают должного значения (IV, 23): «Если пройти большое расстояние этой неровной (курсив наш. — Авт.) страны,...то у подножия высоких гор обитают (аргип- пеи —'Авт.)». Начиная с этого места тщетно было бы ис­кать в тексте описания точные оценки дней пути — они заменяются расплывчатыми указаниями типа «большое расстояние», «далее» и т. д., а замечания о сторонах све­та перебиваются ремаркой «выше» и др. Совершенно очевидно, что дальнейший путь был знаком информато­рам историка уже значительно хуже. Можно предполо­жить, что торговый путь заканчивался именно в При­уралье, в стране отложившихся скифов, замыкавших, таким образом, с востока первое европейское звено Ге­родотовой диафесы племен и народов, которое было от­делено от второго, азиатского звена, согласно Геродоту, «большим расстоянием».

Хотя направление движения к аргиппеям греческим историком вроде бы прямо и не указано, можно думать, что оно по-прежнему остается восточным, поскольку в одном из предыдущих предложений говорится о том, что «выше иирков, если отклониться к востоку (курсив наш.— Авт.), живут... скифы, отложившиеся от царских ски­фов...» (IV, 22). Этот вывод хорошо согласуется с дан­ными анализа физической карты Евразии. Поскольку западное, южное и северное направление пути к аргип­пеям по разным причинам априори исключается из ана­лиза, то реальный выбор может быть сделан только меж­ду двумя следующими направлениями: юго-восточным, выводящим к Памиру и Тянь-Шаню, и восточным, веду­щим к Саяно-Алтаю.

Юго-восточный вариант предполагает движение че­рез Мугоджары, которые являлись частью участка «не­ровной земли», а затем, через обширную (шириной око­ло 700 км) Туранскую низменность, к горным хребтам Средней Азии. Именно это обстоятельство — наличие на предполагаемом пути большой равнины, даже не упомя­нутой историком, заставляет усомниться в реальности такого направления движения. В то же время географи­ческие реалии восточной траектории (примерно на ши­роте 50-й параллели) гораздо точнее отвечают условиям,

заданным в тексте: Мугоджары (абс. высота — 675 м) — Тургайское плато — Казахский мелкосопочник (1565 м) —■ Алтай. Единственный разрыв в этой системе возвышен­ностей, надлежащих преодолеть на пути к аргиппеям и исседонам,— Тургайская ложбина — настолько несуще­ственен (ширина в самом узком месте — в районе оз. Кушмурун — всего около 50 км), что им можно пре­небречь. Чрезвычайно любопытным выводом, следую­щим из предложенной нами реконструкции пути от причерноморских скифов к аргиппеям и исседонам, пред­ставляется то обстоятельство, что основные его ориен­тиры, по существу, точно соответствуют северной грани­це Великого пояса степной Евразии.

Приведем еще несколько замечаний по поводу работ Н. Л. Членовой. Пэрии, которых автор, правда, не очень решительно пытается сопоставить с греческим северным ветром Бореем ³⁸, в башкирской мифологии никогда не считались духами или, тем более, хозяевами ветра. Это —общее обозначение низших злых духов, проникшее к башкирам, как и к другим тюркским народам, через ислам, а не «воспринятых от местных жителей Урала», как считает Н. Л. Членова ³⁹. Можно согласиться, что золота на Урале действительно добывалось много. Но не меньше его добывалось и на Алтае ⁴⁰, название которого, как было показано выше, в переводе с тюркского, веро­ятно, и означает собственно «Золотая гора». Что касает­ся силы ветров Южного Урала, то их Н. Л. Членова ста­вит в прямую связь с высотой тех или иных гор ⁴¹. Если это так, то уральские Иремель и Ямантау, едва дости­гающие полуторакилометровой отметки, не могут идти в сравнение, например, с теми же алтайскими (г. Белу­ха— 4506 м) или саянскими пиками. Сильные ветры на Урале относительно редки, зато общеизвестна мощь байкальских ветров (баргузин, сарма, шелонник, верхов­ник, горные и др.), достигающих силы урагана и дующих большую часть года ⁴².

³⁸ Членова Н. Л. Где жили аримаспы. С. 24; Она же. Предысто­рия. С. 58.

³⁹ Членова Н. Л. Где жили аримаспы. С. 25. Она же. Предысто­рия. С. 60.

⁴⁰ Марфунин А. С. История золота. М., 1987. С. 138, 139.

⁴¹ Членова Н. Л. Где жили аримаспы. С. 23, 24; Она же. Преды­стория. С. 58.

⁴² Кожов М. М. Очерки по байкаловедению. Иркутск, 1972. С. 58; Мельхеев М. Н. По берегам Байкала. Иркутск, 1977. С. 8.

Сомнительна локализация «местожительства» одно­глазого великана из казахских сказок именно на Юж­ном Урале ^[582]только на том основании, что только одна из восьми записанных у этого народа сказок о великанах помещает его в «район Орска», а большинство же одно­глазых чудовищ фольклорных произведений локализо­ваны иначе.

Как отмечено ранее, только к первой, европейской части (от Понта до Урала) пути, соединявшего причер­номорских скифов с исседонами, достоверно приложимо наименование торгового. Употребление такого же наз­вания по отношению ко второй, азиатской ее части (от Урала до Алтая) вряд ли возможно, во всяком случае, оно требует некоторых уточнений. Торговые операции греков с отдаленными областями Азии в рассматривае­мую эпоху вряд ли могли носить регулярный характер. Думается, появление возможностей для сношений евро­пейского населения (скорее скифов, чем греков) с цент­ральноазиатским, способствовавших, в частности, пере­носу комплекса представлений о далеких восточных зем­лях на запад, разумнее искать в событиях совсем иного плана, охвативших в начале I тыс. до н. э. всю степную полосу. Результаты этих глобальных изменений хорошо известны: трансформация оседлых и полуоседлых пасту­шеских культур степной бронзы в грозные союзы коче­вых племен, появление в Европе «скифской триады» и пр. Переход к кочевому образу жизни, появление в степи принципиально новых систем социально-экономи­ческой, политической, культурной и идеологической ори­ентации могли лишь создать предпосылки для более- быстрого распространения достижений культуры от од­них групп кочевников к другим. Реализация этой про­граммы, особенно на начальных этапах процесса, нахо­дилась в зависимости от определенного конкретного ме­ханизма, имманентно присущего институту кочевого скотоводства. Имея в виду первичное оформление ран­некочевнического культурного комплекса именно скиф­ского типа на востоке, в Центральной Азии, и учитывая большую скорость его распространения, вряд ли можно объяснить появление этого комплекса в других районах Старого Света в отрыве от предположения о миграции на запад определенной части населения Центральной Азии.

Ее следствием, на наш взгляд, и явилось лавинообраз­ное распространение из одной точки по степному кори­дору вплоть до западного Причерноморья, не отдельных разрозненных элементов нового комплекса, а всей «скиф­ской триады». В южнорусских степях на почве тесней­шего взаимодействия, слияния политически подчиненно­го местного и господствующего пришлого компонентов, субстрата и суперстрата произошло образование качест­венно нового сплава — «классической» скифской культу­ры, обогащенной контактами с переднеазиатскими, гре­ческой и фракийской цивилизациями.

Слабая изученность культуры ранних кочевников на территории современной Западной Монголии и в сосед­них с нею районах — исходной точки миграции — не дает возможности исследовать этот вопрос во всем его объе­ме. Судить о начальном этапе движения мы можем пока только на основе весьма ограниченного банка данных, та­ких, как особенности распространения оленных камней и изображений звериного стиля на наскальных рисунках Центральной и Средней Азии и Южной Сибири.

В настоящее время как будто нет исследователей, сом­невающихся в восточном, центральноазиатском проис­хождении оленных камней, известных уже практически чуть ли не во всех районах степной Евразии, вплоть до Центральной Европы. По нашему мнению, их распро­странение связано именно со скифской миграцией, а усилия киммерийцев в 3τoκ⅛ деле, очевидно, сильно пре­увеличены ^[583].

Наибольшее количество оленных камней известно на территории Монголии, Прибайкалья, Тувы и Алтая. Ран­ние изваяния (как правило, тщательно обработанные,' с большим количеством стилизованных фигур оленей и оружия карасукского типа) сосредоточены в основном в центральных аймаках Монголии и в Забайкалье. На северо-западе Монголии, в Туве и на Алтае как будто начинают преобладать изваяния более простого типа, относящиеся, на наш взгляд, к более позднему времени. Впрочем, эту закономерность с некоторыми исключения­ми можно считать типичной для оленных камней не толь­ко Центральной Азии. К моменту появления изваяний в Восточной Европе традиция изображения на их плос­

костях собственно оленей исчезает совсем. Все сказан­ное следует рассматривать в русле предположения о продвижении на запад не оленных камней, а самих носи­телей культуры оленных камней ^[584].

Точных причин активного движения на запад цент­ральноазиатского населения мы пока не знаем. Каковы бы они ни были, не исключено, что этому могли способ­ствовать военные неудачи в начавшихся столкновениях с носителями восточномонгольско-забайкальской куль­туры плиточных могил. В этой связи крайне любопытны приведенные в книге В. В. Волкова^[585]факты находок оленных камней во вторичном использовании — в ка­честве перекрытий и угловых камней могильных ям насе­ления названной культуры, которое, как известно, олен­ных камней не изготовляло ^[586].

Для доказательства того, что носители культуры оленных камней входили в непосредственный контакт с носителями культуры плиточных могил и что взаимоот­ношения их между собой непременно носили характер военных действий, разумеется, только одного этого факта недостаточно. Тем не менее, сопоставляя свидетельства Аристея о причинах ухода скифов из Азии с некоторыми другими данными, частично рассмотренными выше, мож­но найти, по нашему мнению, определенные основания для того, чтобы видеть в носителях двух крупнейших культур Центральной Азии соответственно скифов и ис- седонов. В свете этого факта любопытным и многозна­чительным представляется факт несомненного языково­го и исторического созвучия, очевидно, скифского по своему происхождению этнонима исседон и осетинского глагола κssκndynсо значением «топтать», «крошить», «попирать», «угнетать» ^[587].