А.С. Пушкин в литературно-критических работах И.А. Бунина

Восприятие личности и творчества А.С. Пушкина в наследии Бунина - тема, к которой многократно обращались исследователи^[43]. По признанию самого писателя в одном из ранних интервью (1912 г.), Пушкин оказался в числе тех литературных «кумиров», которые произвели на него «наибольшее впечатление» в юности^[44].

Бунинский интерес к автору «Евгения Онегина», безусловно, объясняется и тем, что род Ивана Алексеевича пересекался с родом Пушкина: супруга сына А.С. Пушкина, Александра Александровича, - из Буниных^[45]. Кроме того, их объединяет дворянское происхождение. В своих позднейших воспоминаниях Бунин передавал слова Максима Горького при их первой встрече в 1899 году следующим образом: «Вы же последний писатель от дворянства, той культуры, которая дала миру Пушкина и Толстого!»^[46].

С ранних лет Бунина начала занимать тема поэта, художника, творца. Поэтому неудивительно, что вся его творческая жизнь прошла в восхищении талантом Пушкина. В бунинском наследии немало произведений, написанных в подражание классику или посвященных ему. Нас интересуют особенности восприятия Буниным некоторых традиций, идей, тем, мотивов и образов,

сюжетных линий, берущих начало в творчестве Пушкина, в его литературно­критических и творческих работах.

Впервые в публицистическом жанре Бунин обращается к опыту Пушкина в ранней статье «Недостатки современной поэзии»^[47](1888 г.), когда размышляет об идеале художника.

Но основной корпус литературно-критических работ, посвященных Пушкину, создавался им в 1920-1930-е годы.

48

другие^[48][49].

Как и до эмиграции, так и в творческих исканиях эмигрантского периода Бунин неизменно подчеркивает свою принадлежность к миру Пушкина.

В статье «Думая о Пушкине» он утверждает, что на протяжении всей жизни Пушкин был для него воплощением «простоты, благородства, свободы, здоровья, ума, такта, меры, вкуса», и признается, что мечтал «написать что-нибудь по- пушкински, что-нибудь прекрасное, свободное, стройное, желание, проистекавшее от любви, от чувства родства⁴ к нему, от тех светлых (пушкинских каких-то) настроений, что бог порою давал в жизни» [7, т. 6, с. 619-620].

Весьма показателен пример из статьи: обдумывая вопрос анкетного листка «Каково ваше отношение к Пушкину?», Бунин отвечал цитатой из своего рассказа: «Никак я не смею относиться к нему.

И все-таки долго сидел, вспоминал, думал. И о Пушкине, и о былой, пушкинской России, и о себе, о своем прошлом.» Очевидно, что чувство пресекающейся связи с пушкинским временем находится у Бунина в прямой зависимости от неудовлетворенности событиями современности.

В статье Бунин цитирует стихотворения, которые были спутниками его молодости: «К Делии», «Ночь», «К морю», «Блаженство», «Ненастный день потух, ненастной ночи мгла...», «Нереида». В 1921 году строки этих стихотворений, взятые Буниным для статьи и романа «Жизнь Арсеньева» (1927-1929, 1939 г.), были отчеркнуты им при чтении берлинского собрания сочинений Пушкина в 4-х томах^[50]. Бунин пишет: «Вот я сижу в весенние сумерки у раскрытого окна темной гостиной, и опять он со мной, выражает мою мечту, мою мольбу: “О, Делия драгая, спеши, моя краса, звезда любви златая взошла на небеса.” Вот уже совсем темно, и на весь сад томится и цокает соловей, а он спрашивает: “Слыхали ль вы за рощей в час ночной певца любви, певца своей печали?” Вот я в постели, и горит “близ ложа моего печальная свеча”, - а не электрическая лампочка, - и опять его словами изливаю я свою выдуманную юношескую любовь: “Морфей, до утра дай отраду моей мучительной любви!” А наутро чудесный майский день, и весь я переполнен безотчетной радостью жизни, лежу в роще, в пятнах солнечного света, под сладкое пенье птиц, - и читаю строки, как будто для меня и именно обо мне написанные:

В роще сумрачной, тенистой,

Где, журча в траве душистой, Светлый бродит ручеек.

А там опять “роняет лес багряный свой убор и страждут озими от бешеной забавы” - от той самой забавы, которой с такой страстью предаюсь и я. А вот осенняя, величаво-печальная осенняя ночь и тихо восходит из-за нашего старого сада большая, красновато-мглистая луна: “Как привидение, за рощею сосновой луна туманная взошла”, - говорю я его словами, страстно мечтая о той, которая где- то там, в иной, далекой стране, идет в этот час “к брегам, потопленным шумящими волнами” - и как я могу определить теперь: бог посылал мне мою тогдашнюю муку по какому-то прекрасному и печальному женскому образу или он, Пушкин?

А потом первые поездки на Кавказ, в Крым, где он - или я? - “среди зеленых волн, лобзающих Тавриду”, видел Нереиду на утренней заре, видел “деву на скале, в одежде белой над волнами, когда, бушуя, в бурной мгле, играло море с берегами” - и незабвенные воспоминания о том, как когда-то и мой конь бежал “в горах,

дорогою прибрежной”, в тот “безмятежный” утренний час, когда “все чувство путника манит” -

И зеленеющая влага

Пред ним и плещет и шумит Вокруг утесов Аю-дага.» [7, т. 6, с. 621-622].

В статье даны начальные строки стихотворения Пушкина «Слеза», которое Бунин, еще будучи ребенком, слышал, как читает его мать. Оно обозначено пометкой: «Плохо»⁵¹. Но оно было для него как бы некой частью того прекрасного поэтического мира, где росла его мать, «где в усадьбах было столько чудесных альбомов с пушкинскими стихами, и как же было не обожать и мне Пушкина, - пишет Бунин, - и обожать не просто как поэта, а как бы еще и своего, нашего?

- “Вчера за чашей пуншевою с гусаром я сидел.” - с ласковой и грустной улыбкой читала она, и я спрашивал:

- С каким гусаром, мама? Дядя Иван Александрович тоже был гусар?».

Думая о Пушкине, Бунин вспоминает свое пребывание в имении Клеевка, в Нащокине Себежского уезда Витебской губернии. Для него это было особенное «лето в псковских лесах», когда «соприсутствие Пушкина не оставляет» его «ни днем, ни ночью», и он пишет стихи «с утра до ночи, с таким чувством, точно все написанное» он «смиренно» слагает к его стопам, «в страхе своей недостойности и перед ним, и перед всем, что породило нас:

Вдали темно и чащи строги.».

Ранние впечатления о времени, проведенном Буниным в Клеевке, нашли отражение в его стихотворении «Псковский бор» (23 июля 1912 г.):

Под красной мачтой, под сосной Стою и медлю - на пороге В мир позабытый, но родной.

Достойны ль мы своих наследий?

Мне будет слишком жутко там, Где тропы рысей и медведей Уводят к сказочным тропам[7, т. 1, с. 263].

51

Там же, с. 119.

В «сказочных тропах» Бунина прочитывается отсылка к прологу «Руслана и Людмилы» (у Пушкина: «Там на неведомых дорожках / Следы невиданных зверей.» [10, т. 4, с. 5]). О том, что пролог к пушкинской поэме он считал одним из лучших творений русской поэзии, узнаем из поздравительной речи М.А. Алданова, посвященной 80-летию Бунина: «“У лукоморья дуб зеленый.” Но он сам мне когда-то говорил - и, кажется, все-таки не вполне одобрительно: “Какое такое лукоморье? Не знаю, что это значит. А вышло у него изумительно Просто волшебство!”»^[51]. Поэтому «Псковский бор» так явно соотносится с мыслью Бунина о преемственности, о его духовном родстве с Пушкиным.

В эмиграции Бунина не оставляла мысль о трагической судьбе любимого русского поэта. На пушкинских вечерах в 1937 году в честь 100-летней годовщины со дня смерти Пушкина он не раз выступал с речью либо читал произведения поэта^[52] и, по свидетельству В.Н. Муромцевой-Буниной, «читал очень хорошо»^[53].

В юбилейные дни («Страшные дни, страшная годовщина»^[54]) строками «Красуйся, град Петров, и стой / Неколебимо, как Россия», взятыми из «Медного всадника»^[55], трагической поэмы о русской истории, он начал свое стихотворение о Петербурге и включил их в миниатюру «Пушкинские торжества» для альбома известного театрального деятеля и пушкиниста С.М. Лифаря^[56].

Бунин говорит о гибели Пушкина: «одно из самых скорбных событий во всей истории России, что дала Его. И сама она - где она теперь, эта Россия?» и смело продолжает пушкинские строки, как бы дописывает их, ставя рядом имена Поэта (Пушкина) и Царя (Петра I):

.

Хоть на единый миг земной Поэт и Царь расторгли ныне! ^[57]

В этой коротенькой, но чрезвычайно емкой записи Бунин не только выражает свою скорбь, склоняя голову над могилой первого поэта России. Здесь есть и безотрадная дума о русской истории, о самом себе, о своей печальной судьбе, одиночестве и оторванности от родины, от русского народа. Таким образом, Пушкин становится мерой и для самого Ивана Бунина. По словам В. Сахарова, «глубоки и пронзительно печальны эти искренние строки, ибо Бунин написал их, думая о Пушкине»^[58].

В миниатюре «Пушкинские торжества» обращение Бунина к поэме «Медный всадник» (в подзаголовке названной поэтом «Петербургской повестью») нас интересует еще и потому, что писатель нечасто упоминал и еще реже изображал Петербург в своем творчестве. Но тема Петербурга, «града Петрова», воспетого Пушкиным, приобретает развитие в некоторых произведениях Бунина дореволюционного периода и созданных им в эмиграции.

Несмотря на то, что Бунин признавался однажды Г.В. Адамовичу «с глазу на глаз» в своем восхищении «пушкинским» Петербургом: «блестящий, парадный, “люблю тебя, Петра творенье”»^[59], в его наследии находит воплощение иной, отличный от созданного поэтом, образ города. Эти слова - продолжение их с критиком разговора о «прескверном Достоевском», одно из немногих свидетельств того, что Бунин, критикуя автора «Преступления и наказания», все же не может не признать его писательский талант в созданном им «удивительном» образе Петербурга. По мнению Бунина, Достоевский «первый показал что-то совсем другое, изнанку пушкинского.», как и «лубочный писатель» Гоголь («Акакий Акакиевич и все в этом роде»)^[60]. Тем не менее, образы города, созданные Гоголем и Достоевским, тоже во многом остались чужды бунинскому восприятию.

В дневниковых записях и статьях Бунина разных лет неизменным остается его внимание к трагической смерти поэта: «Все перечитываю Пушкина. Всю мою долгую жизнь, с отрочества не могу примириться с его дикой гибелью! Лет 15 тому назад я обедал у какой-то герцогини в Париже, на обеде был Henri de Renier^[61]в широком старомодном фраке, с галльскими усами.

ним, он мне сказал, что Дантес приходится ему каким-то дальним родственником и: “que voulez-vous?^[62]Дантес защищал свою жизнь!” Мог бы и не говорить мне этого» (12 февраля 1945 г., Грасс)^[63][64].

21 июня 1949 года в публичном собрании в Париже по случаю 150-летия со дня рождения Пушкина он произносит «Слово о Пушкине». Свое выступление Бунин начинает так: «Полтора века тому назад Бог даровал России великое счастье. Но не дано было ей сохранить это счастье. В некий страшный срок пресеклась, при ее попустительстве, драгоценная жизнь Того, Кто воплотил в себе ее высшие

65

совершенства» .

Тем самым, размышления о пушкинской судьбе и поэзии помогают русскому писателю, оказавшемуся вдали от Родины, лучше понять и выразить свои переживания, высказать себя.

1.2.