Е.В. Спекторский ЛИБЕРАЛИЗМ362

Слово «либерализм» появилось в начале XIX века в Испании. Во французский академический словарь оно было введено только в 1878 году. Этимологически «либерализм» происходил от liber, свободный.

Для того, чтобы из смыслового хаоса слова «свобода» выделить то именно значение, которое специально свойственно либерализму, следует прежде всего различать три смысла свободы: физический, метафизический и социальный.

О свободе в физическом смысле учили основоположники воз­никшего в XVII столетии механического понимания природы.

⁵⁶²Либерализм. Библиотека Русской Матицы. №3. Любляна, 1935 г.

о воде, свободно движущейся по руслу реки, Спиноза — о свободно падающем камне. Даламбер утверждал даже, что свободно движу­щееся тело «выбирает» то направление, по которому оно движется. Выходило, что порядок и равновесие существуют в природе потому, что, как уверял Шиллер, она «основана на свободе». Современная механика учит о «степенях свободы».

Но та, физическая свобода косной природы совсем не совпадает с метафизическою, буквально, сверхприродною свободою человека. Сущность этой свободы состоит в том, что человек, хотя и входит своим телесным составом в природу, все же не порабощается ею. Он может воздействовать и на нее, и на самого себя и на других людей. И он способен к инициативе и творчеству. Такая свобода может быть своим чередом понята или технически или этически.

Техническая свобода состоит в том, что человек ставит себе ту или иную цель и сообразует с этим свое поведение. Такою свободою обладает, например, тот «политический» человек, которым заинте­ресовался Макиавелли, и который вместо «преступления» говорит «предприятие», ибо считает, что целью, а именно захватом и удер­жанием власти, определяются все средства. Такова же свобода того «экономического» человека, который все свое поведение подчиняет одной цели, именно личному обогащению какою бы ни было ценою. Такова же свобода технического человека, одержимого духом меха­нического строительства, машинизмом, тем что один немецкий эко­номист назвал furor technicus.

Этическая свобода состоит в том, что освобожденный от рабства природе человек не остается в положении разнузданного вольноотпу­щенника, или «либертина», считающегося только с правилами целе­сообразности. Его поведение повелительно связывается нравствен­ными регулятивами, т.е. руководящими началами добра, справедли­вости, благопристойности и т.п.

Социальная свобода состоит в том, что люди в своей личной и публичной жизни независимы от общественного или государствен­ного принуждения. Объем такой свободы очень велик: от стихийного своеволия и самочинного самодурства до закономерного и благочин­ного пользования собственным правом. У такой свободы два смысла, отрицательный и положительный. Отрицательный ее смысл означает

освобождение человека или целой группы людей от той или иной принудительной зависимости. Положительный смысл состоит в пре­доставлении людям возможности жить по собственному праву, без руководства и контроля. Когда такие требования основываются на индивидуалистическом понимании совместной жизни людей, опти­мистическом понимании человеческой природы и формальном пони­мании свободы, тогда и получается «либерализм».

Индивидуалистическое понимание совместной жизни людей состоит в утверждении, что средоточием этой жизни является не семья, сословие, экономический класс, нация, государство, церковь или иные объединения, а индивид, т.е. отдельный человек. Общество считается состоящим только из отдельных индивидов. Сообразно с этим вопрос об отношении между общим и частным в социальной жизни решается не в смысле предпочтения общего начала частному, а в смысле предоставления полной свободы всему частному. Всякий сам по себе и всякий сам для себя. Такой индивид, по выражению Бергсона, не открытый человек, а закрытый. Он довлеет самому себе. Он живет личною жизнью. И это считается не недостатком, а достоинством. Все для индивида. Ничего без индивида. И ничего против индивида.

Последовательный индивидуализм как бы исключает какие бы то ни было общественные связи. Вместо них или гордое одиноче­ство самодовлеющих личностей, или ожесточенная борьба всех про­тив всех, или в лучшем случае что-то напоминающее кучу песка.

Сущность этой природы можно понимать двояко: или пессими­стически или оптимистически. В первом случае человек, взятый сам по себе, считается «далеко не прекраснейшею системою», как выра­зился Платон, или, согласно христианскому воззрению, «поврежден­ным», т.е. лишенным гармонии существом. Предоставленный самому себе, такой человек являет жалкое зрелище или хаоса противовоюю- щих друг другу стихий или же торжества низов над верхами. Чтобы человек действительно стал настоящим человеком, свободную игру природных стихий должно заменить внутреннее и внешнее руковод­ство. В человеке духовное начало должно господствовать над душев­

ным и телесным. Физика и психика должны служить метафизике. Сознание и совесть должны руководить чувствами и вожделениями и в свою очередь руководствоваться идеею долга. Отсутствие такой внутренней, автономной, т.е. самозаконной дисциплины должно воз­мещаться дисциплиною внешнею, гетерономною, т.е. инозаконною. Тогда педагогика должна быть авторитетною. Она строится на убеж­дении, что из ребенка, предоставленного самому себе и лишенного специального воспитания и обучения, вырастает невежественный и себялюбивый дикарь, не умеющий и не желающий справляться с самим собою и быть если не полезным, то хоть сносным членом общества. Тогда правовой, государственный и хозяйственный строй должен основываться на таких началах, которые во имя общего блага или по крайней мере безопасности обуздывают противообществен­ные поползновения и с помощью праведной силы предупреждают или карают злодейское насилие.

Между тем, согласно оптимистическому взгляду, всякий человек, по существу, всегда добр. Предоставленный самому себе, он непогре­шим.

Не все либералы убеждены, что альтруизм составляет сущность человеческой природы. Но те из них, которые утверждают, что этой природе, напротив, свойственен эгоизм, все же продолжают оста­

ваться оптимистами. Они оправдывают и эгоизм. При этом они обыкновенно приводят два довода. Или, как английские утилитари­сты, они утверждают, что если каждый человек заботится о себе, то получается если не всеобщее благополучие, то наибольшее благопо­лучие количества людей. Или, как французский экономист Бастиа, они утверждают, что, заботясь только о собственной выгоде, человек, особенно хозяйствующий, сам того не замечая, содействует и общему благополучию.

С оптимизмом либералы связывают формальное понимание сво­боды. Это значит, что свободного человека не следует связывать ни внутренними, ни внешними императивами. Ему не предъявляют определенных требований: делай именно то-то и не делай именно того-то.

Либерализм исповедался и проповедовался в XVIII веке как про­тест против политического и хозяйственного закрепощения личности в т.н. полицейском государстве. Такое государство называлось также абсолютным, буквально, освобожденным. Это, однако, отнюдь не значило, чтобы абсолютная свобода относилась к населению госу­дарств. Оно, напротив, принципиально считалось абсолютно подчи­ненным. Полная же свобода относилась только к публичной власти с монархом во главе. Однако его самодержавие не отождествлялось с самодурством. И свобода власти при несвободе населения пони­малась не формально, а материально. Власти ставилась совершенно определенная цель. Эта цель разумелась как забота не только о внеш­ней и внутренней безопасности государства и его жителей, но также и о их благосостоянии и даже совершенствовании. Верили, что в этом отношении власть может творить чудеса. И эту веру разделяли даже такие скептики, как Вольтер. Духом полицеизма в хозяйственной области была проникнута т.н. меркантильная политика, чрезвычайно стеснявшая частную предприимчивость во имя общего блага и во многих отношениях предварявшая современное увлечение «управля­емым хозяйством».

И вот такое понимание в XVIII веке стал подрывать либерализм. Абсолютизму публичной власти был противопоставлен абсолютизм самоопределяющейся личности. Явилось учение о том, что всякий человек уже только потому, что он человек, получает от самой при­роды неотъемлемое право на свободу. Единственным оправданием и признанием публичной власти может быть только обеспечение личной безопасности граждан. Что же касается их благосостояния, то оно наилучшим образом достигается их собственными усили­ями. Посему власть должна совершенно устраниться от этой заботы. Некоторые либералы, не боясь наступления анархии, мечтали даже о полной безгосударственности. Философ Фихте, прежде чем стать пламенным проповедником немецкой государственности, одно время утверждал, что «цель всех правительств — сделать правительства излишними».

Французская революция, как и всякая вообще революция, была насилием, исключавшим какой бы то ни было либерализм. Но ее вдохновители и руководители заявили, что насилие — это только средство и что настоящая цель революции — это водворение именно либерализма. Его скрижалью и символом веры стала провозглашен­ная в 1789 году «Декларация прав человека и гражданина». Сложный вопрос об отношении между личностью, обществом и государством декларация упрощает таким образом, что заботится только о лич­ности и ее субъективных правах. Права личности объявляются свя­щенными. О ее обязанностях не говорится ни слова. Не упоминается и государство как таковое. Совместная жизнь людей создает только общество, и притом понятое не реалистически как самостоятельное единство, а номиналистически как совокупность, или «ассоциация» свободных и формально одинаковых индивидов. В этой ассоциации принципиально отвергаются какие бы то ни было иерархические или качественные различия. Посему задача общества чисто формальная, не творческая, а консервативная: «сохранение природных и неотчуж­даемых прав человека». Все остальное предоставляется инициативе и личному усмотрению отдельных индивидов.

Программа декларации в значительной степени была осущест­влена. Революция существенно видоизменила строение французского общества. Личность была раскрепощена. И, как выразился Ройе-Кол- лар, на ногах остались только индивиды. Вертикальная структура заменилась горизонтальною. Вместо иерархической лествицы сосло­

вий и корпораций с неодинаковыми обязанностями и правами — «народ», состоящий из формально равных индивидов с одинаковыми правами и единственной обязанностью — уважать одинаковые права других индивидов. Начиная с Франции в пореволюционной Европе такое общественное строение стало отчасти действительностью, отчасти же идеалом, за который боролись и который стремились во что бы то ни стало осуществить поколения, считавшие себя передо­выми. Так началось царство либерализма.

Классическим его выражением в области права был Наполеонов гражданский кодекс, изданный в 1804 г. и с некоторыми изменениями доныне действующий во Франции. Главные начала этого кодекса — это свобода личности, частной собственности и договора.

Основою гражданской жизни провозглашается индивид. Он не получается путем вычитания из семейного или хозяйственного объ­единения. Совсем напротив, всякие объединения получаются путем сложения индивидов. Личность свободна и своеправна. Посему ей представляется широкое самоопределение при одном условии — не стеснять чужого самоопределения. От нее не требуется, чтобы она заботилась о других личностях. Но в свою очередь и она не имеет права требовать, чтобы другие личности или общество или государ­ство заботились о ней. Всякий для себя. Всякий — кузнец своего счастья. Но вместе с тем и всякий — единственный виновник своего несчастья.

Сообразно с этим понимается и частная собственность. Это воз­можно более неограниченное и бесконтрольное господство лица над принадлежавшими ему вещами, не стесняемое ни горизонтальными социальными зависимостями, ни вертикальными государственными повинностями. У кого есть собственность, тот имеет право требовать, чтобы никто не нарушал этого его права и не вмешивался в его осу­ществление, т.е. в то, как он владеет, пользуется и распоряжается сво­ими вещами. У кого же собственности нет, тот должен пенять только на себя.

Наконец, главною основою взаимных отношений между людьми провозглашается свободный договор. Ни отдельные лица, ни обще­ство, ни государство не могут принудить личность выйти из состо­яния замкнутости. Это дело его доброй воли. Нет обязанностей без предварительных обязательств. Обязательства же устанавливаются договором, т.е. согласием двух или более воль, создающих из ничего

правоотношения между личностями. Так устанавливается граждан­ский оборот. Так заключаются даже браки и возникает семья. Все здесь решает личность. Она свободна. Но раз она сама себя связала договором, она обязана его выполнить, хотя бы это приносило ей ущерб. Volenti non fit injuria (желающему не причиняется неправда) и pacta sunt servanda (договоры должны соблюдаться).

Во всех этих правоположениях последовательно проводится дух юридического либерализма. Он притязает на соответствие требова­ниям справедливости. Но это не та дистрибутивная, т.е. распредели­тельная справедливость, которая воздает по заслугам и поддержи­вает слабых. Это т.н. коммутативная, т.е. меновая справедливость, принципы которой: do ut des, «я даю, чтобы и ты дал», и vigilantibus jura sunt scripta, права написаны для бдительных. Это ставка на силь­ных. Это та же жестокая и холодная справедливость, во имя которой французский министр Гизо давал неимущим совет «обогащайтесь», а английские либералы Милль и Спенсер принципиально отвергали благотворительность.

Плодом либерализма в государственной жизни после того, как уда­лось ликвидировать «полицеизм», стала политическая демократия. В отличие от социальной демократии, стремящейся к обобществле­нию производства, распределения и потребления хозяйственных благ, такая демократия ограничивается обобществлением только публич­ной власти. Это значит, что управляемое государство заменяется самоуправляющимся обществом или, как выразился Карлейль, само­управлением толпы через толпу. Вместо авторитарной, начальствен­ной, иерархической организации политический коллектив, состоя­щий из индивидов, обладающих одинаковою формальною свободою. Вопрос о воле такого коллектива решается арифметически или, как выразился Шарль Бенуа, молекулярно. Общая воля — это воля всех или, в случае разногласия, воля большинства. Конечно — такая воля может подавить или подвергнуть т.н. майоризации и волю отдельных индивидов. Посему иные либералы не доверяют демократии и даже опасаются ее. Ратенау предпочитал ей «акратию», т.е. отсутствие какого бы то ни было господства. Но оптимисты полагают, что сво­боде не страшна демократия, ибо она обеспечивает всякой личности возможность, вербуя себе союзников, влиять на число и на общую

волю. Если же при этом получается партийность, то и это приветству­ется как проявление самоопределения и соревнования.

Типичным выражением либерализма в хозяйственной жизни является т.н. классическая политическая экономия. Ее герой — homo economicus, хозяйствующий индивид, озабоченный личным обога­щением. В свободном соревновании с другими индивидами, не под­держиваемый, но также и не стесняемый ни общественным, ни госу­дарственным вмешательством, он создает не только свое собственное благосостояние, но, как оптимистически уверяли классические эко­номисты, особенно автор «Экономических гармоний» Бастиа, также и общее благосостояние. Юридический либерализм дает экономиче­скому человеку необходимые правовые условия. Политическая демо­кратия дает ему возможность воздействовать на общую, т.е. государ­ственную волю. Если последствием хозяйственного соревнования, так же как и правового или политического, является то, что, оста­ваясь формально одинаковыми, одни поднимаются по общественной лествице, а другие спускаются или даже падают на дно, то это не смущает либералов: формальная возможность занять высшее поло­жение всегда имеется для всякого; а кто не умеет пользоваться своею свободою или злоупотребляет ею, тому приходится нести все послед­ствия естественного отбора, происходящего в обществе, так же как и в природе. Французский экономист Дюнуайе оправдывал нищету как ад, куда по заслугам попадают лица, не сумевшие хорошо распоря­диться своею свободою.

В течение долгого времени принципы либерализма, и юриди­ческого, и политического и экономического, считались идеалом, к которому надо было стремиться и за который надо было бороться. Философы освящали эти принципы метафизическим авторитетом. Романтики облекли их поэтическим ореолом и сблизили поэзию сво­боды с прозою либерализма: Виктор Гюго объявил, что «романтика это либерализм в литературе». Для ряда поколений либерализм стал символом социальной веры. В 1860 году маловерный Ренан уверял, что «у Франции в действительности есть религия, а именно либера­лизм». Бенедетто Кроче сводит всю историю XIX века к либерализму. Доныне имеются убежденные либералы, которые на все делаемые им упреки в отсталости возражают, что не может устареть то, что вечно.

Однако одновременно с либерализмом появились и враждебные ему учения. Против него были выдвинуты социальная теория общества и социально-политическая теория государства.

В самом начале XIX века в виде реакции против революцион­ной программы появилось учение о том, что не отдельный человек предшествует обществу, а, напротив, общество и хронологически и принципиально предшествует ему. Бональд утверждал, что обще­ство делает человека. Главным деятелем совместной жизни людей стало считаться национальное, хозяйственное или иное обще­ственное целое. Задуманная Огюстом Контом новая наука, именно социология, принципиально или подчиняет личность социократии, т.е. господству общественности, или совсем растворяет личность в общественной стихии: Конт уверял, что реально существует только человечество как целое; Маркс объявил, что личность это ничто, а хозяйственный класс — всё. Единичный человек — это, как уверял Пьер Леру, химера. Если человек вообще признается, то только как homo socius, общественный человек, получающий от социального целого свое бытие и несущий служебную функцию по отношению к этому целому. Общество фактически детерминирует, т.е. опреде­ляет жизнь человека. Оно же принципиально требует от него службы себе. Либерализму пришлось защищаться от натиска общественно­сти. Этот натиск стал особенно воинственным, когда начали распро­страняться социалистические идеи, требовавшие обобществления хозяйства. После революции 1848 года положение либерализма стало еще труднее, ибо ему пришлось защищаться и от натиска государ­ственности, того, что французы называют этатизмом. Усомнились в том, что, как уверял Бастиа, свобода, подобно копью Ахиллеса, сама излечивает наносимые ею раны. Стало распространяться убеждение, что публичная власть не может оставаться только безучастною зри­тельницею конкуренции между индивидами и борьбы классов или даже, как стали уверять иные социологи, было только созданием этой борьбы. Она, как выразился Лассаль, призвана к более значительной задаче, чем исполнение роли ночного сторожа, охраняющего сон обывателей. Она должна быть активна. Одни стали требовать от нее социальной политики, т.е. вмешательства в соревнование как инди­видов, так и общественных групп с тем, чтобы смягчить их борьбу и

поддержать слабых. Другие шли еще дальше и провозгласили госу­дарственный социализм, т.е. огосударствление разных сторон жизни, особенно хозяйства.

Когда во время Великой войны был поставлен вопрос о ее целях, то в числе других была выдвинута и программа либерализма. Много говорилось о «самоопределении» как отдельных личностей, так и целых народов. Масарик объяснял, что идет борьба между демокра- тиею и теократиею, т.е. боговластием, Вильсон утверждал, что идет борьба между демократиею и автократиею, т.е. самовластием. Однако к этому присоединились и другие мотивы: исторические права и политические интересы государств, подчинение и лич­ности и государства социальному принципу и т.п. В конце кон­цов восторжествовали иные начала, чем либерализм. И вновь образованные демократические государства не были построены из чистого металла свободы. Далеко не либеральным духом про­никнут итальянский фашизм с его приматом государства: «всё для государства, ничего без государства и в особенности ничего против государства». Не либерален и режим национального соци­ализма в Германии, строящийся на господстве вождя и дружины (Fuhrer und Gefolgschaft). Обособленности индивидов все чаще и чаще противопоставляют корпоративную и национальную инте­грацию, т.е., в отличие от дифференциации, не расчленение и разъединение, а собирание и объединение. Пафос личной свободы бледнеет перед пафосом дисциплины. И религия либерализма отступает перед религиею национализма, который видный еврей­ский деятель Зангвиль признал даже «может быть, единственною будущею религиею». При этом национальность понимается не в смысле французской либеральной «избирательной» теории как «ежедневный плебисцит» согласно формуле Ренана (nationalite elective), а как стихия, которая властно подчиняет себе и увлекает всякую личность. Динамика социального движения втягивает лич­ность, стандартизирует ее, как говорят в Америке, т.е. отнимает у нее всякое своеобразие и независимость. Торжествует принуди­тельное своеобразие (Gleichschaltung Гитлера). Идея «планового» или «руководимого», вообще связанного хозяйства сейчас гораздо более популярна, чем идея свободного хозяйства. Наконец, когда

Третьему интернационалу удалось захватить власть над Россиею, то в одной шестой части земного шара были с необычайной жесто­костью искоренены всякие следы либерализма.

Так наступили сумерки либерализма. Проповедник неолибе­рализма фон Визе заметил, что современная молодежь связывает с понятием «либерал» запах халата и туфель, отсталости и узости. Один молодой англичанин, питомец Оксфорда и член парламента, откровенно признался знаменитому американскому профессору: «мне надоело слушать, как вы говорите о свободе». По словам Мус­солини, «мир устал от свободы».

Такова в самых общих чертах история величия и упадка либера­лизма. Как же отнестись к нему принципиально? Поскольку идет речь только о метафизической, технической и этической свободе человека, постольку и можно и должно, даже и не будучи либералом, призна­вать и отстаивать ее, памятуя слова апостола Павла: «к свободе при­званы вы, братия» (Гал.У, 13). Отказ от такой свободы ведет к про­возглашению человека существом неспособным ни к творчеству, ни к ответственности, рабом естества и внешней среды. Поскольку же речь идет о социальной свободе, и притом не в смысле разнузданного своеволия и самодурства, а в смысле одинаковой для всех индивидов правовой, политической и хозяйственной независимости, т.е. о либе­рализме в собственном смысле, то к нему применимы слова Лейб­ница о том, что все системы истинны в том, что утверждают, и ложны в том, что отрицают. Истина либерализма состоит, во-первых, в том, что нельзя от среднего человека требовать самозабвения и жертвен­ности, во-вторых, в том, что всякому человеку на известном уровне культуры независимость так же необходима, как рыбе вода и птице воздух, наконец, в-третьих, в том, что без инициативы отдельных личностей слишком оскудеет общественная жизнь. Духовная, соци­альная и материальная несостоятельность сделанного большевиками эксперимента над Россиею является серьезным предостережением против увлечения идеею абсолютно несвободного общества.

Ошибка либерализма состоит в том, что сложный вопрос об отно­шении между личностью, обществом и государством слишком упро­щает и односторонне решается только в пользу личности. Это непра­вильно и принципиально и фактически.

Принципиально индивидуальная свобода является хотя и суще­ственным, но далеко не единственным составным элементом нор­мального и законченного человеческого существования. Выдаю­щийся государствовед Б.Н. Чичерин (которого не следует смешивать с более известным публике его племянником, бывшим «наркомин- делом») насчитывал четыре таких элемента: свободу, власть, закон и общую цель. Довольствуясь вопреки мудрому замечанию Гегеля «истина это целое» только частью вместо целого, либерализм прин­ципиально недостаточен. Человек, живущий в обществе и государ­стве, не может быть только частным человеком. Он должен быть и социальным и публичным человеком, сообщественником и государ­ственником.

Если сопоставить либерализм с фактами, то окажется, что это не более как теория, во многих отношениях существенно расходящаяся с действительностью. И правовая, и политическая, и хозяйственная жизнь гораздо сложнее, чем это утверждают либералы.

Совершенно изолированный человек гражданского либерализма, собственно говоря, нигде не существует. Все люди всегда тесно свя­заны всевозможными узами — семейными, хозяйственными, наци­ональными, государственными и другими. Частная собственность всегда ограничивается и в пользу общества, и в пользу государства. Вместо свободного и индивидуального соглашения мы видим очень часто принудительный и коллективный договор.

Теория политического либерализма противоречит сделанному новейшими социологами открытию, что во всех государствах, не исключая и демократии, действует, как выразился Роберт Михельс, «железный закон олигархии», в силу которого всегда образуется пра­вящий политический класс, господствующий над мнимо свободными индивидами. Формальная демократия, это не более как попусти­тельство по отношению к такому господству или к ниспровержению господства одной группы, потерявшей умение и охоту власть употре­бить, другою группою, не стесняющеюся в средствах. В этом смысле т.н. коммунистическая опасность, угрожающая всем современным, и особенно демократическим государствам, вовсе не состоит в том, что естественная эволюция хозяйства ведет к его обобществлению, а в том, что всюду имеются «ячейки» ждущих момента, чтобы, выра­

жаясь словами Троцкого, «нанести кулаком удар паралитику», захва­тить власть и удержать ее с помощью того мощного принудительного аппарата, которым располагает современное государство.

Теория экономического либерализма не считается с неравно­мерною хозяйственною мощью отдельных людей. Благодаря этому полная свобода для сильных является возможностью эксплуатации слабых, а для слабых, как выражались французские социалисты, сво­бодою умирать с голоду. Пока отношения между капиталом и трудом были совершенно свободны от государственного вмешательства, не было ни охраны женского и детского труда, ни социального обеспе­чения, ни ограничения рабочего времени. Фактически получались хозяйственный абсолютизм и диктатура на одной стороне и безза­щитное бесправие на другой, возмещавшееся стачками, саботажем и классовою ненавистью. Популярность марксизма в значительной степени объясняется успехом критики тех тяжелых последствий, к которым в действительности вела либеральная экономика, не смяг­ченная социальными соображениями. Мрачный драматизм и даже трагизм действительности вопиюще противоречил идиллической маниловщине теории.

С точки зрения этики против последовательного либерализма воз­ражают, что он к добру и злу постыдно равнодушен и ведет к инди­видуальному и социальному попустительству. Свобода понимается как право, а не как обязанность. Она не стесняется ни нравственными нормами, ни государственными императивами. Либералы обраща­ются и к личности, и к коллективу с молитвою Господнею «да будет воля твоя». Вопрос же о содержании и направлении этой воли счита­ется не подлежащим оценке, ибо свобода, как таковая, представляет непреложную ценность и этим оправдывается всякое ее проявление.

Следует ли из этих недостатков либерализма сделать вывод, что он вообще несостоятелен и что нынешняя его непопулярность пред­решает его фактическое уничтожение? Отнюдь нет. В общественной и особенно политической жизни нет абсолютного добра, ни абсолютного зла. Кто смотрит на нее реально, а не утопически, тому чаще прихо­дится иметь дело с необходимым злом или с меньшим злом, чем с бес­примесным добром. Зло свободы следует оценивать не само по себе, а в сравнении со злом принуждения и особенно насилия. Общество без всякой свободы — это коммунистический муравейник. Мудрость тре­

бует не искоренения свободы, а ее уравновешения другими началами. Анархия, к которой неизбежно ведет крайняя свобода, так же невыно­сима, как и рабство, к которому ведет крайнее подчинение.

Те же, которые торопятся навсегда похоронить принцип свободы, забывают, что исторический процесс — это смена акций и реакций. Сейчас несомненно идет более или менее бурная акция против либе­рализма. Но есть веские основания предвидеть, что рано или поздно наступит реакция и тогда личность опять станет отстаивать свою независимость.