О месте автора и читателя в художественном тексте

Сложные вопросы о месте, которое автор отводит в художественном произве­дении самому себе и читателю, об отношениях между автором и читателем в ху­дожественной речи выходят за рамки нашего исследования.

1. Иногда автор для создания комического эффекта оставляет привычную по­зицию всеведущего и играет роль наблюдателя-невидимки:

(1) Он [чичиковский ящик для денег] всегда так поспешно выдвигался и задвигался в ту же минуту хозяином, что наверно нельзя сказать, сколько было там денег (Н. Гоголь, Мертвые души, т. 1, III).

(2) [Разговор автора с читателем]: «А где воротник?»—спросите вы. «А я-то почем знаю,—отвечу я — Он отдан был прачке, с нее и спрашивайте» (Тэффи, Жизнь и воротник).

(3) Потом уж очевидцы, присутствующие при начале пожара в Торгсине на Смо­ленском, рассказывали, что будто бы оба хулигана взлетели вверх под потолок и там будто бы лопнули оба, как воздушные детские шары. Это, конечно, со­мнительно, чтобы дело было именно так, но чего не знаем, того не знаем (М. Булгаков, Мастер и Маргарита, 28).

(4) Воробушек же тем временем сел на подаренную чернильницу, нагадил в нее (я не шучу), затем взлетел вверх, повис в воздухе» (М. Булгаков, Мастер и Марга­рита, 18).

Отметим, что в устном рассказе о подлинных событиях реплика Я не шучу вполне нейтральна.

2. В отличие от обычного речевого общения, где говорящий и слушающий ак­тивно взаимодействуют, в художественной литературе обращения автора непо­средственно к читателю не часты и, как правило, серьезны, ср.:

(5) Кстати, читатель, заметили ли вы, что человек, необыкновенно рассеянный в кружке подчиненных, никогда не бывает рассеян с лицами высшими? Отчего бы это?Впрочем, подобные вопросы ни к чему не ведут- (И. Тургенев, Рудин).

Подтрунивание над читателем— явление достаточно редкое, требует полной раскованности мысли и технической изощренности.

Она казалась верный снимок Du сотте И faut- (Шишков, прости*.

Не знаю, как перевести).

(А Пушкин, Евгений Онегин, 6, XLIV).

Мечты, мечты! где ваша сладость?

Где, вечная к ней рифма, младость?

Ужель и вправду наконец,

Увял, увял ее венец?

(А. Пушкин, Евгений Онегин, б, XLIV).

Однако даже у Пушкина этот прием удивлял, а то и возмущал читателей и охот­но использовался пародистами. Вот еще строки из «Евгения Онегина» (гл. 4, XLII):

И вот уже трещат морозы И серебрятся средь полей- (Читатель ждет уж рифмы розы,

На, вот возьми ее скорей!)

Пушкин подшучивает над читателями (и, разумеется, над поэтами, довольст­вующимися избитыми рифмами). Но при этом Пушкин использует смелый прием, делающий его самого легкой добычей пародиста:

Обилие стихов и прозы Завбибов делает бодрей.

(Читатель рифмы ждет*, колхозы!

На, вот возьми ее скорей!)

(А. Архангельский; завбиб— заведующий библиотекой).

Впрочем, Архангельский пародирует здесь не столько Пушкина, сколько со­ветских поэтов, с языка которых не сходило слово колхозы.

3. Еще несколько примеров игры с читателем — из произведений других авторов:

(6) Я дал Соне сто рублей и вексель на столько же, взвалил на плечи чемодан и по­шел на вокзал.

Нет ли, господа, у кого-нибудь взаймы ста рублей?

(А Чехов, Из воспоминаний идеалиста).

(7) Ну, а в комнате белой как прялка стоит тишина.

Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала.

Помнишь, в греческом доме, любимая всеми жена—

Не Елена—другая—как долго она вышивала?

(О. Мандельштам, Золотистого меда струя...)

В (7) — необычный, «отрицательный» способ задания имени. Мандельштам де­лает вид, что он забыл имя Пенелопы. В обыденной речи подобные обороты не­редки (ср.: Приходил товарищ Пети — не Антон — другой, тот, который с длин­ной шеей).

24*

4. Еще одно отличие спонтанной разговорной речи от языка художественной литературы (нарратива) — возможность автокоррекции, поправок (Я видела его вчера— нет, позавчера} (см.

(8) [О картине «Сапожник» Кочетова]:

Сюжет по дарованью и по силам Умея для картины выбирать,

Художник хорошо владеет» шилом—

Тьфу!— кистью —я хотел сказать (Д. Минаев).

(9) [Федор Константинович наблюдает за прохожими на улице]: Немедленно затем пересек улицу Александр Яковлевич,—нет, ошибка,—даже не очень похожий на него господин (В. Набоков, Дар, III).

5. Иногда обыгрывается стирание грани между художественным текстом и способом его создания, как это делается в пародии А. Иванова на Давида Самой­лова «Ужин в колхозе», где пародист и пародируемый как бы меняются местами: рассказ ведется от лица пародируемого автора — Самойлова:

«Ну, наконец-то!— думал я — Чичас!

Закусим, выпьем, эх, святое дело!»

(В графинчике проклятая белела!),

Лафитник выпить требовал тотчас!

Я сел к столу» Смотрела Цыганова,

Как подцепил я вилкой огурец.

И вот когда, казалось, всё готово,

Тут Иванов (что ждать от Иванова?!)

Пародией огрел меня, подлец?