«Божественные» ночи.

Сюжеты последующих гоголевских произведений из «Вечеров...» разворачиваются, как правило, ночью. В ночных темах, в изображении сказочно - гармоничного сосуществования человека и природы, наиболее ярко и своеобразно выразилось романтическое миросозерцание молодого Гоголя.

В отличие от «Ганца Кюхельгартена» в повестях «Вечеров» ночь становится временем максимального проявления в пространстве мира его неведомой, свободной от подчиненности физическим законам таинственной ипостаси, живой, действенной, способной влиять на человека и на все, что

его окружает. В этом Гоголь как бы предвосхищает Ф. Тютчева и его видение ночи: «На мир таинственный духов / Над этой бездной безымянной /Покров наброшен златотканный / Высокой волею богов / День сей блистательный покров Но меркнет день - настала ночь / Пришла - и с мира рокового / Ткань благодатную покрова / Сорвав, отбрасывает прочь...

хаос, страшный в своей непосредственности, в котором заключены драматизм и человеческие фобии. Для Гоголя ночь - это, прежде всего, волшебство, сказка. В его «Вечерах» она является как пространство одухотворенное, живущее своей собственной жизнью, и поэтому потенциально непредсказуемое: в нем может произойти все что угодно - и доброе, и злое. Человек не обособлен от жизни ночи, а находится в теснейшем соприкосновении со всеми населяющими ее необычайными формами. Ночь - неотъемлемая часть сюжета. Ее значимость становится особенно явной тогда, когда необходимо ввести читателя в атмосферу тайны, создать прелюдию каких-то необычайных событий. Ночь - это необходимый фон, родное пространство для магии, тайны, чуда, в котором они только и могут проявиться. «Кому, как не ночи, принадлежит волшебство» ^[97][98], - писал Томас Кэмпион.

«Вечера» идеальны в своей сказочности. При чтении они переживаются как некая реальность, мир, который не замкнут, а дает возможность проникнуть в себя, заставляя человека испытывать чувство то беспокойства, то умиротворенности, то тревоги, то уюта, то страха, то веселья. И подлинность этого воздействия отнюдь не эфемерна. Создатель другого мира, который до сих пор владеет умами многих своих поклонников, Р.Р.

Толкиен писал: «Магия Волшебной Страны не замыкается сама на себя, ее достоинство в том, что она воздействует на других» ^[99]. Для читателя происходит вхождение в иную реальность, точнее, в душу ее творца, который оставил ее открытой в своих произведениях. Но в то же время это вхождение в бездну полную тайн и неведомой жизни. Это одновременно незнакомый и близкий нам космос, потому что в нас такой же. И когда эти миры соприкасаются, то в воспринимающем сознании происходит узнавание в этом космосе своего собственного, до сей поры только смутно ощущаемого, нераскрытого.

Хронологически сюжеты «Вечеров» у Гоголя всегда вынесены за пределы современной ему действительности. Писателю ближе прошлое, единый источник вдохновения романтизма - все необыкновенное и романтическое принадлежит прошедшим векам ^[101]. В доступе к этому

источнику романтику способствует ночное время. Но думается, что это в самой природе поэтической натуры, независимо от ее творческой ориентации. Предполагаемый автор «Поэм Оссиана» Джеймс Макферсон признавался, что именно «по ночам проникали» в его «душу легенды прошлого»^[102]. Видимо, ночь всецело воздействует на душу человека, пробуждая в нем среди прочих чувств и ностальгическое чувство очарования от близости чего-то забытого, навсегда ушедшего во тьму минувшего. Оно становится все более острым и ярким, наяву воскрешая былое, «милую сердцу старину». Ночь затушевывает границы видимого привычного настоящего, стирая его контуры и различия. Чувственное восприятие реальности замещается воображением, моделирующим другое время и другое пространство. Примечательно, что у Гоголя истории, «изданные пасичником Рудым Паньком»(1,59), повествователь рассказывает непременно ближе к ночи, на так называемых «вечерах», говоря о том, что могло произойти не иначе, как только в далеком прошлом.

Истории, рассказываемые в это время, рассказываются к месту. В этот момент слушатель как бы находится на границе двух миров. Один ему знаком - это мир обычный реальный. Но в то же время человек смутно ощущает нечто постороннее, иное, объективно существующее вокруг него и одновременно действующее как бы изнутри, волнующее душу. Здесь вступает в свои права воображение. Человек по-своему пытается представить то, о чем говорит рассказчик. И в темноте ночи эти представления «подпитывает» по большей части страх. «Чего только не расскажут! Откуда старины не выкопают! Каких страхов не нанесут!»(1, 60).

С другой стороны, ночь придает особый колорит и прелесть рассказываемой истории: как бы сдвигая пространственно-временные рамки, она рождает у слушателей чувство реального присутствия в этом месте и в этот час, налицо, единой общности минувшего и чудесного, перемещая в настоящее эпохи, ставшие достоянием преданий и легенд. «Когда совсем смерклось, сверчки за печью завели свою мирную песнь, а в березах у ручья защелкал соловей. Взрослые сыновья вернулись с поля и все бодро и весело сели за ужин. Когда стемнело, к компании присоединился седовласый сосед, дети тут же окружили его и стали приставать, чтобы он им опять рассказал какую - нибудь историю. Сосед не заставил себя долго упрашивать и поведал им легенду о святой Геновеве, затем - о святом Лаврентии, и все погрузились в благочестивое раздумье»^[103].

Ночная поэтика в «Вечерах» и «Миргороде» органично сочетает в себе романтическую художественную палитру и малороссийский национальный фольклор. При этом вся многообразная художественная онтология ночи: «божественная», «очаровательная»(1,114), «ночь-чудо»(1,157), «глухая» (1,142), «непробудная» (1,84), «адская» (2,182), может быть объединена в один единственный художественный образ - это «гоголевская» ночь, своеобразие которой кроется в каких-то таинственных глубинах личности ее творца.

светлую сторону. Иначе как объяснить то завораживающее, чуть ли не гипнотическое воздействие, которое заключено в его «Майской ночи» и «Ночи перед Рождеством». Они самые светлые и «улыбающиеся» из ранних творений Гоголя. Там повсюду художественно воплощенное волшебство, в котором нет ничего негативного. Не случайно Иннокентий Анненский назовет «Вечера.» - «Прекраснымромантическим сном юности» ^[105].

В целом, ночные пейзажи у Гоголя не имеют какого-то «нейтрального» колорита, напротив, они разнополярны. Пользуясь словами самого автора их можно объединить в две категории: «божественная», «очаровательная» ночь - она всегда стоит под знаком света, другая, «глухая», «адская» ночь - под знаком тьмы. Хотя, собственно, «адской» Гоголь называет ночь только в «Вие», похожие, насыщенные инфернальностью пространства и зловещая атмосфера мрака, в которой разворачиваются события других его произведений, например, в «Вечере накануне.», по своему драматизму и трагичности входят именно в эту категорию.

Светлые и темные ночи у Гоголя, по-своему, семиотически однородные пространства. Светлая ночь - это всегда необъятное небо, месяц, звезды, блеск, белизна и т.п. Темная - их отсутствие. Образы ночи часто представлены в метафорическом сравнении - «темно, хоть в глаза выстрели» (1,100), «темно и глухо, как в винном подвале» (1,142), «ночь, в какую одни ведьмы ездят на кочергах своих» (1,141), «божественная ночь» (1,114), «ночь роскошно теплилась» (1,173), «весело смеющаяся ночь» (1,168), «Бог один величаво озирает небо и землю и величаво сотрясает ризу.

восприятия, без которых само существо ночи, ее атмосфера не могли бы быть адекватно представлены. Они усиливают и в то же время завершают художественный образ, доводя его до максимальной полноты, способствуя проникновению в его средоточие.

Для Гоголя принципиально важно ночное «освещение». Через его посредство передается сам характер ночи и того, что в ней происходит. В светлых ночах его источником выступают месяц и звезды. Еще более прозрачной и ясной ночь становится, когда их свет отражается, например, от белых стен хат или от снега. Светом проникнуто все - небо и земля. В таких ночах ничто демоническое не может найти себе места. Чтобы творить зло, ему нужна тьма (в «Ночи перед Рождеством» черт ворует месяц в надежде расстроить планы кузнеца).

«Божественной ночи»(1,114) у Гоголя всегда присуща полнота жизни, изобилие чудес и света. Авторский эпитет - «божественная» не риторический прием, служащий для наибольшего возвышения ночных красот. Для писателя присутствие Бога в мире естественно, нужно только стремиться разглядеть в нем Творца. Это умели романтики, умел и Гоголь. Дело здесь, конечно, не только в богатстве воображения, а в самой природе человеческой души. «В силу стремления, вложенного в нас создателем, мы вечно ищем сближать в себе мир вещей с миром духовным, очищая, просветляя и возвышая свою бренную телесную жизнь божественным прикосновением к ней мира идеального, и в этом заключается вся красота и весь смысл нашего существования» ^[106]. Выросший в атмосфере «патриархальной религиозности»^[107], прошедший курс обучения в Нежинской гимназии Гоголь, разумеется, был знаком с библейским

повествованием о сотворении мира. В христианском сознании весь мир является чудом, поскольку имеет свою причину в Боге. Все мироздание, по слову свт. Григория Нисского, - «дивно составленная песнь в похвалу всемогущей Силе»^[108]. Если перевести слова христианских авторов на язык романтической мысли, то весь универсум предстает как божественная поэзия, как творческое слово абсолютного Художника. « Универсум, - писал Шеллинг, - построен в Боге как абсолютное произведение искусства и в вечной красоте» ^[109]. «Как мне описать сияние вечера, сияние утренней зари? Загадочный лунный свет или пламенное отраженье в потоках и ручьях?... При восходе и закате солнца, при лунном мерцании вся природа повергается в восторг, внезапный и невольный, и она, подобно павлину в гордом великолепии его, еще более щедра, ничего про себя не бережет и радостно распускает блеск своего убранства» ^[110]. Поэт-романтик «читает» эту «поэму» сердцем - «святые таинства, лишь сердце знает вас» ^[111], и в своем слове пытается передать «прочитанное». С этой стороны он выступает как «работник на ниве Господней», приобщая себя и через себя все, что его окружает, божественной гармонии и красоте. Не без основания П. Гайденко назовет поэтическое творчество романтиков «богослужением», «литургией в храме природы» ¹¹². Своему Творцу служит и природа и человек.

Для Гоголя красота и сила звучания этой «дивной песни» различна: ночью она открывается взгляду в кой-то особенной духовности, не видимой днем при ослепительном солнечном свете. В описании ночной природы поэтический слог у автора приобретает характер певучести, словно подчиняясь некоему «музыкальному» началу, бесплотным звукам, которые слышит его душа.

108

109

112

С наступлением ночи небесная, божественная основа бытия становится все более и более явной, природа как бы замирает «предчувствуя скорое появление блистательного царя ночи» (1,111) - месяца. С его появлением открывается волшебство, пребывающее в природе, но оно больше сопереживается, чем познается. «Лунный свет - это одеяние тайны» ¹¹³- писал Э. По. Романтическое умонастроение, позволяет увидеть в ночной природе, в сиянии месяца, органичное сочетание земного и неземного, близкого и далекого, очевидного и неизвестного: «Прелесть лунных ночей меня стремила в область тайны» ¹¹⁴, - говорит Васко в «Камоэнсе» Жуковского.

У Гоголя свет месяца - сияние, мягкое и завораживающее, но в то же время оно исполнено величественности и чистоты. В нем отсутствует яркое великолепие, пронзительность, свойственные солнечному свету. Поэтому природа «высвечивается» в нем со своей потаенной, «обратной» стороны. Лунный свет словно переводит действительное в план иного существования, давая почувствовать причастность природы духовному началу бытия. В его свете эта духовность, пробуждаясь и оживая, становится видимой в своих «потусторонних одеждах». Здесь нет многообразия красок, а только одна единая красота внутренней гармонии жизни. То, что открывалось духовному взору романтиков, находило свое художественное выражение в их творчестве. «Луна. струила им навстречу свое сияние, им были полны лощины. оно заливало росистые луга, а горы светились колдовским

³По Э.А. Собрание сочинений в 4-х тт. Т.1. М.,1993. с.145

отраженным светом. Весь окружающий ландшафт слился в единое целое. на небе не было ни облачка, и словно бы сверкающие волны бесконечного золотого моря тихо плескались над лугами и лесом, омывая скалы»^[112].

У Гоголя царственный образ месяца в окружении звезд представлен в максимально значимом, почти сакральном измерении. Свет месяца и звезд «зажжен» Богом при сотворении небесных светил (Быт.1, 16-18), и в силу этого он - «божественный». «Божественный» ночной свет - это свет чистоты. В своей царственности над мраком ночи он словно открывает некое положительное знание о Творце, отражая свойства Его природы - вездеприсутствие, всеведение, простоту, белизну, безгрешность, принося с собой доброе волшебство и умиротворение. Появление месяца на небе «исполняет весь мир торжественным светом» (1,113) несущим в себе отблеск своего Создателя. Этот свет изгоняет тьму, все преображает, одухотворяет, оживляет. Месяц и звезды - символы Божественного присутствия в ночи. В свою очередь здесь прослеживается связь с более общим и фундаментальным образом, от которого рождаются другие модусы гоголевских световых теофаний - это образ лестницы и сходящего по ней на землю Бога (1,110). Поэтому Гоголь использует по отношению к окружающему пространству особые тропы, которые призваны отразить в материальном реалии, скорее, духовного порядка, чем чувственного.

Например, в «Майской ночи»:

Небо - необъятно, оно горит и дышит. Там все дивно, все торжественно.

Звезды - окна ангельских домиков.

Воздух - чудный, полон неги и благоухания.

Земля - вся в серебряном свете.

Леса - вдохновенны, сады - девственны.

Пруды - тихи и покойны.

Пение соловья - величественно.

Окружающий мир - оживает.

Село - спит словно очарованное, хаты - блестят и ослепительны (1,114).

Подобное происходит и с человеческой душой. В ней - «и необъятно, и чудно, и толпы серебряных видений стройно возникают в ее глубине» (1,114). По Гоголю, душа как бы предчувствует чудесное, и, ища его отклика в природе, раскрывается ему навстречу. Здесь он словно вторит словам Жуковского: «Душа смятенная полна / Пророчеством великого виденья / Ив беспредельное унесена» ¹¹⁶. Ночь. Все затихло в преддверии преображения. Божественная, небесная основа бытия проявляется все ярче и ярче, - «Необъятный небесный свод раздался, раздвинулся еще необъятнее. Горит и дышит он. Вся земля в серебряном свете»(1, 114) - и вся природа исполняется ее полнотой как животворящей силой, раскрывающей ее истинную сущность. Божественная ночь! Очаровательная ночь! И вдруг все ожило: и леса, и пруды, и степи»(1,114). Пришедшее вместе с ночью невидимое при свете дня оживает, и своей жизнью преображает чувственное пространство. Человек преступает незримый порог, входя в единство с «духовно-телесным» миром вокруг него. Как отмечал С.Машинский: «Торжественная красота и величие природы подчеркивали общую эмоционально-поэтическую атмосферу, преобладающую в большей части гоголевских повестей. Все это в свою очередь создавало характерное для романтизма ощущение единства человека и природы» ^[113]. Взаимопроникаясь два «инобытия» обоюдно обогащают друг друга. Человеческий космос, вступая в тесный контакт с духовной сущностью природы, привносит с собой свое настроение и мифологию, создавая родственную собственному духовному состоянию сказку-поэзию, или, следуя словам П.Б. Шелли: «картину жизни, изображающую то, что есть в ней вечно истинного»^[114]. Душа ощущает себя «дома» в таком мире, ибо через это она осознает свою божественность и ее Источник, свою причастность Ему. «Когда жизнь человека сливается с жизнью мира, - писала Жермена де Сталь, - в ней есть что-то божественное»^[115][116]. Для Людвига Уланда ночь, звездное небо по-особому раскрывают душу человека, ее онтологическую память и глубинные влечения, где не находит себе места ничто пошлое и наносное: «Лучшие силы человека тянутся с бесконечной тоской в бесконечную даль.

117

Но дух человека. чувствуя, что он никогда не сможет постичь бесконечное во всей полноте соединяет. свои страстные желания с земными картинами, в которых ему все же чудится отблеск

120 сверхъестественного» .

Романтики не разграничивали поэзию и экстатические состояния. Они говорили о глубокой взаимосвязи лирического пафоса и мистических

переживаний - переживание чуда можно адекватно передать только языком поэзии, которая выступает его внешним, вербальным выражением: «Чувство поэзии имеет много общего с чувством мистического. Это чувство особенного, личностного, неизведанного, сокровенного, должного раскрыться, необходимо-случайного. Оно представляет непредставимое, зрит незримое, чувствует неощутимое и т. д.» ^[117]. Если поэтическое

творчество детерминировано воздействием свыше, то в определенном смысле это есть некое откровение. Недаром романтики представляли поэта пророком, непосредственно соприкасающимся с «иным» миром и открывающего его тайны. «Чувство поэзии» говорит о присутствии в творческой личности силы неземной природы, суть которой подлинное благо, истина и красота. Здесь не просто духовный порыв, воодушевление, требующее своего выражения в слове, но неизмеримо большее - преображение, иная экзистенция, факт иного ощущения мира. В нем действительное познается в момент вдохновения - это «совлечение покрывала с богини Саисской» (Новалис), в которой поэт-романтик на мгновение видит нераздельное тождество - свою душу слившуюся с душой мира. Из поэтических образов автора этого известного выражения можно привести еще один замечательный по красоте образ, выражающий по сути ту же идею: «Вечер был ясный и теплый. Месяц мягко сиял над холмами и вызывал странные грезы. Он сам казался грезой солнца; он лежал над миром снов, погруженным в самосозерцание, и возвращал природу с ее бесчисленными гранями к мифическому первобытному времени, когда каждый зародыш еще покоился в непотревоженном одиночестве и тщетно стремился развернуть всю темную полноту своего безмерного бытия. В душе Гейнриха отражалась сказка вечера. У него было чувство, точно мир покоится в нем весь раскрытый и показывает ему, как дорогому

118

119

121

122

гостю, все свои сокровища и скрытые красоты» ¹²².

Опыт подобных состояний был и у Гоголя. В одном из писем он говорит Жуковскому: «Труд и терпение награждают меня много. Такие открываются тайны, которых не слышала дотоле душа Становишься в несколько крат доступнее к прозренью великих тайн божьего создания» (ПСС. 12,239).По утверждению И.В. Карташовой: «Для

Гоголя, как и для многих романтиков природа тождественна, родственна авторскому сознанию, открыта ему «прелестью всех своих

~ 123

явлений» .

Подлинно поэтическое преображение действительности иллюстрирует отрывок из «Майской ночи», повествующий о сне Левко. Поэтическое вдохновение автора объективировалось в двух связанных мотивом сна образах - Левко и ночи. Если в мировоззрении романтиков, человеческая душа является частью мировой души, то сон состояние, в котором душа имеет возможность войти в родственный ей мир и созерцать подобное себе - душу мира. «Сон это вторая жизнь, - писал Жерар де Нерваль, - Я не мог пересекать без трепета эти врата из слоновой кости или из рога, которые отделяют нас от невидимого мира. Первые мгновения сна суть образ смерти; туманное оцепенение охватывает нашу мысль, и мы не в силах определить точно то мгновение, когда я, в ином образе, продолжает труд существования. Это обширное подземелье, которое освещается понемногу, и от сумрака и ночи отделяются сурово неподвижные бледные фигуры, населяющие области Лимба. Затем складывается картина, зажигается новый свет и понуждает к игре эти странные видения: - мир Духов открывается для нас» ^[118]. Сон открывает двери в духовный универсум, романтический идеал. Для романтика этот идеальный мир жизнеустойчив, он объективен и достижим. «Только несовершенством наших органов и недостатком нашей способности ощущать себя объясняется то, что мы не видим себя в сказочном мире. Все сказки являются только снами о том родном мире, который находится и везде и

нигде» ^[119][120].Но в то же время это не однонаправленное движение души человека в запредельную область, лучше говорить о взаимообщении, взаимопроникновении двух миров. «Сон, - писал Жан-Поль, - это особенное, более свободное, произвольное соединение мира духовности с миром косности, это состояние, когда целую ночь распахнуты врата по всему горизонту действительности, хотя никто не знает, что за неведомые

126 существа пролетают сквозь них» .

В Украйне существовало поверье, что: «при жизни мужчины душа держится его постоянно. Покидает его лишь во сне. Когда мужчина спит, а ему снится, что он пребывает где-то вдалеке от своего места, то его душа действительно есть там, а тело лежит на том месте, где мужчина лег спать»^[121]. В гоголевской «Майской ночи», посредством сна, душа Левко обретает возможность созерцать таинственную суть мироздания: «.Ночь казалась перед ним еще блистательнее. Какое-то странное, упоительное сияние примешалось к блеску месяца. Никогда еще не случалось ему видеть подобного»(1,130).О том, что это был сон, становится известно только в конце главы: «Чем наградить тебя, парубок? Я знаю. ты любишь Ганну; но суровый отец мешает тебе жениться на ней. Он теперь не помешает; возьми, отдай ему эту записку...» Белая ручка протянулась, лицо ее как-то чудно засветилось и засияло... С непостижимым трепетом и томительным биением сердца схватил он записку и... проснулся»(1,132).Тем не менее, прелюдия событий однозначно этого не утверждает: «Непреодолимый сон быстро стал смыкать ему зеницы; усталые члены готовы были забыться и онеметь; голова клонилась... «Нет, эдак я засну еще здесь!» — говорил он, подымаясь на ноги и протирая глаза»(1,129-130).Но Левко все-таки уснул - сон был «непреодолимый». Все, что происходило потом, происходило с ним же, но в его «ином образе», с его душой: «Нет, эдак я засну еще здесь!» — говорил он, подымаясь на ноги и протирая глаза(1,129-130).

125

126

Проявившееся в ночной реальности пространство было бы лучше назвать преображением существующего. Вся качественная сторона действительности получает как бы дополнительную приставку - «сверх». Ночь становится еще блистательнее, блеск месяца приобретает странное и упоительное сияние, окрестность окуталась серебряным туманом, вся земля исполнилась запахом цветущих яблонь и ночных цветов, песни соловьев умирают в томлении и неге, заброшенный дом в ясном величии, утопленница «чудна и прекрасна» (1,130).

Трудно сказать, что здесь первично: сама ночь открывает свою суть Левко или его душа способна была сделать это. В любом случае происшедшее есть следствие глубокой взаимосвязи, взаимопроникновения человеческой души и «души» ночи. Ночь, преображается, раскрывая себя, и в ее лоне преображается Левко. Его душа, в которой пребывают простодушие, нежность, сострадание, любовь и поэзия, благодаря этому была потенциально способна к метаморфозе - «обнажить» и увидеть подлинное волшебство ночи, и более того, принять участие в ее жизни. У Гоголя это исключительный по своей выразительности образ, когда «божественность» ночи выступает как сила, преображающая человеческую личность.

В произведениях Гоголя тема сна встречается весьма часто. Имея разный характер, сон, тем не менее, являет нечто общее - тайну. В некоторых его повестях начало волшебства часто связано с моментом предсонья. Автор не дает своему герою просто уснуть. Казалось бы, все к этому идет - чувство утомленности, дремота, неподвижность, но внезапно состояние засыпания нарушается каким-нибудь внешним влиянием, вслед за

которым начинают происходить необычайные события. Только после их окончания Г оголь дает им объяснение - это все-таки был сон. Происходящее для читателя так же реально, как и для героя. В нем таинственное заступает место действительного: тайна перестает быть самой собой, она уже не находится за пределами постижимого, а становится близкой и очевидной. Поэтому все становится настоящим.

Информация, которую несет в себе сновидение, может быть различной. Она может давать как знание, непосредственно связанное с бытием отдельного человека, так и средство, способное коренным образом изменить его жизнь. В «Страшной мести» через сон Катерины открывается, что ее отец - колдун. Левко узнает тайну заброшенного дома, и получает от утопленницы записку, заставляющую его отца дать согласие на свадьбу с Ганной, художнику Пискареву является иной, непорочный образ незнакомки, который вселяет в его сердце надежду силой своей любви изменить ее жизнь, другой бедный художник Чартков подвергается искушению богатством и поддается ему, постепенно утрачивая свой талант, используя его как средство обогащения. У Новалиса Генрих фон Офтердинген видит во сне голубой цветок, в образе которого его сильное, но неясное душевное томление узнает свой идеал, поиску этого идеала он посвящает свою жизнь, сон о Матильде предвещает ее близкую смерть. В каждом случае открывается иная действительность, силы которой, словно зная состояние души человека, дают ему желаемое или оповещают его о неизбежном. В неоконченной повести Гоголя «Иван Федорович Шпонька и его тетушка» «таинственность» в сновидении сгущена до максимума. Субъективное начало - отношение самого Шпоньки к женитьбе, придают «информации» сна характер абсурда. Современным исследователям подобные мотивы дают возможность провести параллель между Гоголем и литературой модернизма.

«Бедному сыну пустыни снился сон»(7,90) - этими словами

начинается этюд Гоголя «Жизнь». Как уже говорилось, тема сна в романтизме тесно связана с тайной, поэтому такое начало буквально сразу придает всему последующему повествованию статус явления, находящегося за гранью реальности. Наделяя ночь священным смыслом, Новалис называл ее спутника - сон - «святым, безмолвным вестником неисчерпаемой тайны», «приобщающим к небу» и имеющим «ключи от чертога блаженных» ¹²⁸. Сон заключает в себе нечто сокровенное, область недоступного знания и сакральных реалий, парадоксальным образом одновременно трансцендентных и посредством сна имманентных человеку. В этюде «Жизнь» сон открывает величайшую тайну мировой истории - Рождество Спасителя. В мотивах сна и тайны, в художественном способе изображения историософских идей, воплощающем характерные особенности романтической поэтики, «Жизнь» Гоголя сближается с 5 гл. «Гимнов к ночи» Новалиса.

Исторически Гоголь более объективен. У Новалиса в поэтической форме изображена собственная мифология истории. Говоря словами В. Жирмунского: «данные» личного созерцания «раздвигаются в общую картину, повествующую о судьбах мироздания» ^[122]. «Древний мир клонился к своему концу. Отрадный сад юного племени процвел - ввысь, в поисках пустынной свободы не по-детски стремились взрослеющие люди. Скрылись боги с присными своими. Одиноко, безжизненно коснела природа Как прах, как дуновенье, в темных словах рассеялся безмерный цвет жизни. Пропала покоряющая Вера и превращающая все во все, всесочетающая фантазия, союзница небес. Враждебно веял северный холодный ветер над застывшим лугом, и родина чудес воспарила в эфир. В далях небесных засветилось множество миров. В глубинной святыне, в горней сфере чувства затаилась душа вселенной со стихиями своими - в ожиданье зари всемирной. Свет более не был знаменьем небесным, лишь в прошлом обитель богов, облекшихся теперь покровом Ночи. В плодоносном этом лоне рождались пророчества - туда боги вернулись и почили, чтобы в новых, более чудных образах взойти над возрожденным миром» ¹³⁰.

129

Вместе с тем, сквозь ткань истории Гоголь и Новалис обоюдно подходят к изображению события, одновременно ознаменовавшего закат старой и начало отсчета новой эры человечества:

Гоголь: «Камениста земля; презренен народ; немноголюдная весь прислонилася к обнаженным холмам, изредка, неровно оттененным иссохшею смоковницею. За низкою и ветхою оградою стоит ослица. В деревянных яслях лежит младенец; над ним склонилась непорочная мать и глядит на него исполненными слез очами; над ним высоко в небе стоит звезда и весь мир осияла чудным светом» (7,92).

Новалис: «В народе, прежде всех в презрении созревшем, чуждавшемся упорно юности блаженно-невинной, был явлен лик невиданный нового мира - в жилище, сказочно убогом, сын первой девы-матери, таинственно зачатый Беспредельным» ^[123].

Тема Рождества значима как для Гоголя, так и для Новалиса. В творчестве Гоголя это событие связано с победой над злом и духовным возрождением человека. В общем контексте мировоззренческих убеждений Новалиса Рождество есть предначатие утраченного Золотого века

(равносильного вечности). При этом утверждается и личная вера романтика в Спасителя:

«Жизнь вечную ты в смерти людям дашь,

Ты - смерть, и ты - целитель первый наш» .

«Бывало, людям Сам Господь

Сопутствовал телесно;

Свою божественную плоть Обрек Он казни крестной;

Изведал боль, изведал страх, Чтобы царить у нас в сердцах» ^[124][125].

«Смерть, - писал Новалис, - это жизнь после смерти» ^[126]. В христианстве Рождество - это смерть самой смерти. Христос рождается, чтобы принести себя в жертву, позволить смерти войти в себя, Бога, в «Котором она не может найти места»^[127]. Гоголь не делает акцента на этом событии, но говорит о нем, используя образ Богородицы. Словно предузнавая крестную смерть родившегося младенца его «непорочная мать глядит на него исполненными слез очами»(7,92). Для Гоголя Рождество символизирует именно жизнь, конечную реальность всего сущего: смерть теряет в ней свой онтологический статус. Поэтическая форма этюда Гоголя, в сущности, подтверждает тезис Новалиса - «Смерть - это

136 романтизированный принцип нашей жизни» .

134

В тайне Рождества заключен и высший смысл человеческой жизни - «Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа» (Ин. 17,3).Т. е. жизнь, в своем истинном измерении есть познание, познание Бога через его Сына, в Котором она обретает вневременной статус - вечность. «Бедный сын пустыни» (7,90), который может быть соотнесен с аллегорическим изображением народов, находящихся вне пределов культуры развитых цивилизаций дохристианского мира, становится призванным к этой жизни, перед которой меркнет земная мудрость, слава и могущество. Гоголь создает как бы мгновенный исторический срез: время в нем останавливается, цветущий мир замирает, «как будто бы царства предстали все на страшный суд перед кончиною мира» (7,91). Палестина - страна «презренного» народа, но блаженна в своем смирение и нищете. Она избранна свыше стать колыбелью, в которой родилось и исполнилось ценностно новое содержание мировой истории. Рождение Спасителя произошло ночью. В контексте этюда, ночь символизирует языческий античный мир с его аксиологией, и в этой ночи зарождается свет иной жизни, дающий взамен временным человеческим ценностям, ценности вечные: «высоко в небе стоит звезда и весь мир осияла чудным светом»(7,92).

У Новалиса 5 гл. составляет часть его «ночных гимнов». Ночь как олицетворение смерти, а смерть как подлинная жизнь противопоставляется господству «вечного смятения» ¹³⁷дневного света. Родившийся Христос сам есть смерть и ночь и Он же есть вечная жизнь и свет в ночи. Его воскресение для Новалиса это преддверие преображения человеческого существа, возрождение Золотого века, в котором обретается вечная любовь, блаженство и бессмертие:

Новалис. Гимны к ночи. с. 54

«Небесными лучами / Упьемся, как вином;

Светить мы будем сами /В сиянье неземном» ^[128].

«К былым блаженным временам Поможет смерть вернуться нам» ^[129].

Сопоставление отдельных произведений Гоголя, с фрагментами из произведений Новалиса, конечно, не подразумевает попытки обнаружить генетическую связь в их творчестве. Новалис такое же уникальное явление для немецкой литературы, как и Гоголь для русской. Более убедительным является сближение Гоголя с Вакенродером, Тиком, Гофманом, что подтверждает ряд литературоведческих работ ^[130]. По отношению к Новалису кажется более резонным говорить о принципиальных различиях, чем о наличии каких-то точек соприкосновения с творчеством Гоголя. Склад характера, философско-мировоззренческие и стилистические принципы у обоих писателей были различны. Отсутствуют также свидетельства о том, что Гоголь был знаком с произведениями иенского романтика. Хотя думается, что полностью отрицать этого нельзя. Новалис, вне всякого сомнения, оказал громадное влияние на романтическую мысль. Вячеслав Иванов писал: «... Все, что создано в романтизме после него - освещается и согревается его гением, в котором, как в световом фокусе, сходятся все лучи романтической мысли и поэзии» ^[131]. Россия здесь не была

исключением. Переводами немецких романтиков занимались любомудры. Сам Гоголь знал немецкий язык, и мог читать попадавшие ему в руки произведения романтиков в оригинале. С творчеством Новалиса был знаком близкий друг Гоголя Жуковский, который даже предполагал осуществить перевод его произведений ^[132][133]. Жуковский увлекся Новалисом в бытность свою в Германии: «На Жуковского произвел сильное впечатление Новалис, с его произведениями Жуковский познакомился в начале 1810-х годов» ¹⁴³, что оставило свой отпечаток в его творчестве. Близкое Новалису видение смерти как блага, как рубежа, за которым обретается истинная жизнь, и истинная родина человека просматривается, например, в строках стихотворения Жуковского «Теон и Эсхин» (1814 г.) и «Деревенский сторож в полночь» (1816 г.) (перевод из И.П. Гебеля) ^[134], отдельные семантические обороты которых перекликаются со стихами из «Гимнов к ночи» немецкого романтика.

«Теон и Эсхин»:

«И скорбь о погибшем не есть ли, Эсхин,

Обет неизменной надежды:

Что где-то в знакомой, но тайной стране

Погибшее нам возвратится?

Кто раз полюбил, тот на свете, мой друг,

Уже одиноким не будет...

Ах! свет, где она предо мною цвела,-

Он тот же: всё ею он полон.

По той же дороге стремлюся один

И к той же возвышенной цели,

142

143

К которой так бодро стремился вдвоем -

Сих уз не разрушит могила.

Спокойно смотрю я с земли рубежа

На сторону лучшия жизни;

А этот безмолвный, таинственный гроб...

О друг мой, он верный свидетель,

Что лучшее в жизни еще впереди,

Что верно желанное будет;

Сей гроб - затворенная к счастию дверь; Отворится... жду и надеюсь!

За ним ожидает сопутник меня, На миг мне явившийся в жизни» ^[135].

«Деревенский сторож в полночь»:

Как быть! а всем одно, всех на пути Застигнет сон... что ж нужды! все мы будем На милой родине; кто на кладбище

Нашел постель - в час добрый; ведь могила Последний на земле ночлег; когда же Проглянет день и мы, проснувшись, выйдем На новый свет, тогда пути и часу Не будет нам с ночлега до отчизны» ^[136].

145

146

По отношению к Гоголю и Новалису можно говорить о типологической близости, которая так характерна для писателей эпохи романтизма. В таких совпадениях лишний раз находит подтверждение положение Фр. Шлегеля о непрекращающимся становлении романтической поэзии, об общности романтического мышления ^[137]. Неоднократно обращавшаяся в своих работах к этому вопросу И.В. Карташова отмечала: «Существует целый ряд общеромантических истин и положений», которые «рождались как бы «сообща», в сознании различных людей, нередко разделенных национальными и временными границами».«Появление в творчестве писателя уже известной романтической истины чаще свидетельствовало не о заимствовании, но о типологическом соответствии, сотворчестве, сопричастности единому движению»^[138].

Как и у немецких романтиков, ранняя гоголевская поэтика ночного света во многом ориентируется на библейские образы, но христианский элемент в его ночах соединен с фольклорно-сказочными формами. Присутствие двух неравноценных в онтологическом смысле сфер: сакральной и фантастической (ирреальные персонажи и их воплощения) придает ночи некую амбивалентность. Единство и гармония художественного образа ночи создается из несовместимого - Божественного и сверхъестественного, фольклорного (последнее у Гоголя почти всегда из области инфернального). Божественная основа мира собственно и является той областью, описать которую можно только языком поэзии: свет звезд и месяца, торжественность и покой ночного неба, девственность и одухотворенность природы, «необъятность» человеческой души - образы, создающие единую поэзию ночи. Фантастическая составляющая в ней всегда вторична. Эту инвариантность очень точно подметил Евгений Трубецкой, обращаясь к русской народной сказке. Она присутствует в творчестве Гоголя как, впрочем, любого русского писателя говорящего языком этого жанра. «...В сказке чрезвычайно много сродного христианству. Трудно сказать, чем это объясняется, природным ли предрасположением к христианству народного гения, создавшего сказку, или, наоборот, многовековым влиянием христианства на народную душу, а через нее и на сказку. Достоверно одно: русские сказочные образы как-то совершенно незаметно и естественно воспринимают в себя христианский смысл. В некоторых сказках это превращение представляется вполне законченным; в других мы видим пестрое смешение христианского и языческого» ^[139].

147

148

«Ночь перед Рождеством» уже одним своим названием говорит о чем- то прекрасном и чудесном, ведь она «божественна» сама по себе - в эту ночь родился Спаситель мира. Жан Поль, называя рождественскую ночь «святой», выделял ее в особое таинственное время, «когда земля и небо, как дети и взрослые, казалось, открывали друг другу двери для общего празднования величайшего рождения, в то время как злые духи вдали корчили гримасы и пугали»^[140].

В повести ночь имеет два модуса: естественно-природный и сказочный. В первом, она выступает как действительное пространство и реальное время предшествующее общехристианскому празднику дня Рождества Христова, но априори проникнута настроением сказки: «Зимняя, ясная ночь наступила. Глянули звезды. Месяц величаво поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру, чтобы всем было весело колядовать

и славить Христа»(1,153). Во втором, это пространство имеет ирреальные свойства. Такая двусторонность достаточно условна. Ночь у Гоголя сокращает дистанцию между реальным и нереальным до ее полного исчезновения. Она создает единое пространство, в котором действительность наполняется сверхъестественным, а сверхъестественное становится действительным. В ночном небе, ясном и чистом, вдруг появляется ведьма на метле (1,153), облаком клубятся духи (1,185), звезды как атрибут ночи начинают «играть в жмурки»(1,185), месяц «чудно блещет», освещая все вокруг, но оказывается прямо над Диканькой (его можно, как и звезды, снять с неба, и спрятать в карман) (1,154,155), нечистая сила свободно перемещается по селу. Диканька самобытна, она живет в двух взаимопроникаемых областях и наделена Гоголем статусом своего рода мирового центра. Месяц «светит добрым людям и всему миру», после его исчезновения с неба «во всем мире» делается темно (1,153,156). За ее границами если что-то и существует, то об этом упоминается как-то вскользь, как о чем-то далеком и только изредка контактирующим с территорией села. Диканька «как бы “впитывает” в себя весь мир, все происходящее в Диканькераспространяется на всю вселенную» ^[141].

Ночь сочельника проникнута атмосферой приближающегося праздника, сказочным согласием земли и неба. Она полна жизни и веселья в общем прославлении рождения Творца. Все освещено «чудным» блеском месяца, «снег загорелся широким серебряным полем и весь обсыпался хрустальными звездами» (1,167). Зимняя природа открывается во всей своей красе, даже мороз «как бы теплеет» (1,167). Он словно способствует еще большему усилению праздничной динамики: «Ночь, как нарочно, так роскошно теплилась! и еще белее казался свет месяца от блеска снега»

(1,173) «Трудно рассказать, как хорошо потолкаться в такую ночь между кучею хохочущих и поющих девушек и между парубками, готовыми на все шутки и выдумки, какие может только внушить весело смеющаяся ночь. Под плотным кожухом тепло; от мороза еще живее горят щеки; а на шалости сам лукавый подталкивает сзади»(1,167-168).Эта ночь «божественна» по своей сути. В ее лоне все старания нечистой силы причинить какой-либо вред выглядят комично, и в итоге обращаются в ничто - у ней выходят лишь ничтожные пакости.

Путешествие Вакулы верхом на бесе в Петербург имеет свой прототип в житии Иоанна, архиепископа Новгородского (12 век), который в одну ночь совершил паломничество в Иерусалим и обратно, оседлав лукавого духа. Поднявшись на черте в небо, Вакула оказывается в области, которая являет сугубо ирреальную сторону пространственного мира Диканьки. Это пространство - парадокс, пространство - апория. Оно не заканчивается на границе села, а сохраняет свои качества вплоть до конечной цели. В нем существует такая категория как расстояние, но в то же время она словно исчезает. Отбыв из Диканьки, чуть не «зацепив» шапкой месяц (1,185), и пролетев какое-то расстояние, Вакула все равно находится в ее пределах - встретившийся на пути черт, пляшет при том же месяце (1,185). Это ночное воздушное пространство родная среда для сверхъестественного, все чудесное здесь происходит на каком-то обычном, чуть ли не бытовом уровне. «Все было светло в вышине. Воздух в легком серебряном тумане был прозрачен. Все было видно, и даже можно было заметить, как вихрем пронесся мимо их, сидя в горшке, колдун; как звезды, собравшись в кучу, играли в жмурки; как клубился в стороне облаком целый рой духов; как плясавший при месяце черт снял шапку как летела возвращавшаяся назад метла, на которой, видно, только что съездила куда нужно ведьма. много еще дряни встречали они» (1,185).

Петербург, образ которого здесь впервые возникает в творчестве Гоголя и, несомненно, отражает ранние впечатления и надежды писателя, входит в его романтический мир: он существует в пространстве, не менее удивительном, но отличным от мира Диканьки. В петербуржском ночном мире нет чудесных явлений, природного волшебства, которые остались где- то вне его ограниченных «шлагбаумом» пределов, в сельской местности, но он все же наделен собственной необычайной атмосферой. Казалось бы, весь Петербург охвачен настроением праздника, но ночь в нем словно лишилась своей рождественской светлости и благолепия. Освещенная фейерверками, с улицами, где перемешались люди и транспорт, она напоминает больше какую-то яркую, шумную и раззолоченную феерию. «.Вдруг заблестел перед ним Петербург весь в огне(1,185) Боже мой! стук, гром, блеск; по обеим сторонам громоздятся четырехэтажные стены домы росли и будто подымались из земли на каждом шагу; мосты дрожали; кареты летали; извозчики, форейторы кричали пешеходы жались и теснились под домами. огромные тени их мелькали по стенам, досягая головою труб и крыш. Ему казалось, что все домы устремили на него свои бесчисленные, огненные очи и глядели. Господ, в крытых сукном шубах, он увидел так иного, что не знал, кому шапку снимать. „Боже ты мой, сколько тут панства!“ подумал кузнец. Я думаю, каждый, кто ни пройдет по улице в шубе, то и заседатель, то и заседатель! а те, что катаются в таких чудных бричках со стеклами, те когда не городничие, то, верно, комиссары, а может, еще и больше»» (1,185-186). Здесь царят «парадность» и суета, все проникнуто городским секулярным духом, заместившим собой святость христианской ночи. Впрочем, Гоголь и не упоминает о ней, отнеся все городское оживление не к празднику Рождества, а к какому-то неизвестному случаю: «Тогда была по какому-то случаю иллюминация» (1,185).

Прибыв в Петербург из мира полного чудес, на черте, что само по себе невероятно, Вакула, тем не менее, воспринимает городские красоты как сказку: «Вот, говорят, лгут сказки! кой черт лгут!»(1,188). Его впечатления проникнуты наивным, безыскусным, почти детским восторгом - все видится им впервые: динамика городской жизни, красивые каменные дома, мосты, кареты, облик городских обывателей, изобилие света. «Губерния знатная! Нечего сказать: домы балшущие, картины висят скрозь важные. Многие домы исписаны буквами из сусального золота до чрезвычайности. (1,187) Боже ты мой, какой свет! — думал про себя кузнец. — У нас днем не бывает так светло»(1,188).Город живет собственной жизнью. Он обособлен от мира природы с царящей в ней естественной красотой: над Петербургом не «блещет» месяц, не видны звезды, (неживое, искусственное освещение станет впоследствии характерной чертой города - «Невский проспект»), на улицах не «искрится хрусталем» снег, люди не замечают волшебства ночи, призывающей «славить Христа». Город сам создает для себя «волшебство» и прославляет себя самого. Он - царство «мира сего», царство материальных благ и искусственной красоты. Великолепие его дворцов, их внутреннее убранство «созданы немецкими мастерами за самые большие деньги»(1,188). Как писал Э.Т.А. Гофман, в урбанистическом мире «искусство - это роскошь»^[142]. Примечательно, что Вакулу, не лишенного эстетического вкуса, изумляет именно внешняя, наружная сторона произведений искусства. В картине «Пречистой девы» его поражает не внутренний дух образа, а искусно переданная человеческая душевность: «Что за картина! что за чудная живопись! — рассуждал он, — вот, кажется, говорит! кажется, живая! а дитя святое! и ручки прижало! и усмехается, бедное!» (1,188). Красота впечатляет только

мастерской «выделкой» форм, и «медная ручка» на двери оказывается для Вакулы «еще большего достойна удивления», чем картина (1,188).

Все в Петербурге богато и пышно. Для человека неожиданно оказавшегося среди этого блеска все действительно выглядит фантастичным. В Диканьке сверхъестественные события - нечто «естественное». Они, конечно, могут вызвать у человека испуг или удивление, но жителям села о них известно - это часть их повседневной жизни. Реальность и чудеса здесь слиты воедино. Например, Вакула удивлен, наблюдая, как Пацюк ест вареники, перемещая их взглядом, но он знал к кому идет, и что может там увидеть. Спрашивая дорогу к черту, кузнец уверен, что сможет добраться до него, и пугается только от неожиданности быстрой встречи с ним. Для Петербурга Вакула «иноприроден». Он неразрывно связан со своим миром и приносит с собой его часть. Даже в городе Вакула пользуется «возможностями» беса как подручным средством: это мгновенность перемещения, воздействие на запорожцев. Петербург другой «природы». Естественную красоту в нем заменило рукотворное

великолепие, но здесь также возможны «чудеса». Всю роскошь дворца Вакула воспринимает как сказку, а блистательное появление императрицы и исполнение ею его просьбы - «Принесите ему сей же час башмаки самые дорогие, с золотом!» (1,191), ради которых он проделал такой путь, и что казалось невероятным и невозможным для Оксаны и ее подруг, как настоящее чудо.

Как уже отмечалось, с образом ночи у Гоголя тесно связана красота женщины. «Божественность» ночи и прекрасный облик женщины родственны, тождественны друг другу. По отношению к женщине Гоголь не употребляет эпитет «божественная». Женщина отражает в себе «божественную» красоту ночи, она индивидуальное воплощение этой красоты. В первых произведениях образы женской красоты целостны и

гармоничны - девушка красива наружно и невинна внутренне. Духовный мир гоголевских героинь по-детски бесхитростен, чист и возвышен: «Посмотри, вон-вон, далеко мелькнули звездочки: одна, другая, третья, четвертая, пятая... Не правда ли, ведь это ангелы Божии поотворяли окошечки своих светлых домиков на небе и глядят на нас? Да, Левко? Ведь это они глядят на нашу землю? Что, если бы у людей были крылья, как у птиц, — туда бы полететь, высоко, высоко...»(1,110).Как любая красавица девушка может быть ветрена и капризна, что, конечно, ее нисколько не умаляет ее очарования. Оксана «знала и слышала все, что про нее говорили, и была капризна, как красавица Что людям вздумалось расславлять, будто я хороша — Лгут люди, я совсем не хороша». Но мелькнувшее в зеркале свежее, живое в детской юности лицо с блестящими черными очами и невыразимо приятной усмешкой, прожигавшей душу, вдруг доказало противное» (1,159). Ради этой красоты герои решаются на те, или иные поступки, вступают в контакт или противоборство со злом только они (Петро, Вакула). Сама же красота остается неприкосновенной для зла. Если она и испытывает какое-то воздействие со стороны демонических сил, то это воздействие не прямое, оно лишь отголосок, последствие случившегося с главным героем: «приехавший из Киева козак рассказал, что видел в лавре монахиню, всю высохшую, как скелет, и беспрестанно молящуюся, в которой земляки по всем приметам узнали Пидорку» (1,106). Исключение составляет утопленница из «Майской ночи». Зло погубило, но не завладело ей. Она погибает, доведенная до отчаяния своей мачехой-ведьмой, но качественных изменений в своей природе не претерпевает, оставаясь прекрасной и после своей смерти.

Взаимосвязь образов ночи и женщины, их природная гармоничность отражают особенности романтического мировидения Гоголя, его светлое чувство жизни, в котором женщина «венец творенья», а ночь венец

суточного цикла, спустившееся на землю волшебство, полное очарования и тайн. В дальнейшем эта симфония разрушится. Безоблачное единство реального и сказочного в творчестве писателя «уже никогда не повторится после 1832 г. в такой наивной, почти детской прелести» ^[143].

2.3.