«Демонические» ночи.

Образ «страшных» ночей характерен для позднего романтизма. Этому образу много внимания уделяли в своих фантастических повестях Л.Тик («Белокурый Экберт», «Руненберг», «Любовные чары» и др.) и Э.Т.А.

Хронологически Гоголь также относится к позднему романтизму, поэтому «темные демонические» ночи являются другой стороной романтического мировидения Гоголя, выражая все более обостряющееся чувство дисгармоничности жизни. «Темные» ночи у Гоголя наполняет зло. В этом он тесно сближается с В.А. Жуковским («Двенадцать спящих дев», «Ундина» и др.), на что обращал внимание Шамбинаго: «Гоголь ставит фантастическое «Вечеров» в прямую связь со страшным поэзии Жуковского, — пасечник Панько старается «выкопать старину, нанести 155

каких-каких страхов» ^[145].

Темные, «глухие» ночи из «Вечеров» и «Миргорода» могут быть подведены под один общий знаменатель - все они лишены «божественного» света, и активизация в них зла является следствием его отсутствия: «Вечер накануне...» - «Темно хоть в глаза выстрели»(1,100).

«Пропавшая грамота» - Ночь обволокла небо «словно черным рядном»; «Ночь, в какую одни ведьмы ездят на кочергах своих»; «Глухая ночь , хоть бы звездочка на небе. Темно и глухо... Холодный ветер Речка, черная, словно вороненая сталь»(1,140,141,142).

«Страшная месть» - «Звезды не являются, не горит месяц. По деревьям царапаются и хватаются за сучья некрещеные дети, рыдают, хохочут, катятся клубом по дорогам.; из днепровских волн выбегают.погубившие свои души девы.

«Заколдованное место» - «Месяца не было; белое пятно мелькало вместо него сквозь тучу»; «Ночь! ни звезд, ни месяца; вокруг провалы; под ногами круча без дна; над головой свесилась гора и .хочет оборваться.Чудится из-за нее мигает какая-то харя»(1,267,270).

«Глухие» страшные ночи, тем не менее, все же имеют свое «освещение». Абсолютно темных ночей у Гоголя нет. Всему враждебному человеку в ночном мраке сопутствует свой свет. Это - не естественный свет данных Богом ночных светил, а его противоположность, его колдовской, инфернальный модус:

«Вечер накануне.» - «цветок развернулся перед его очами, словно пламя, осветив и другие около себя»; «Ведьма топнула ногою: синее пламя выхватилось из земли; и все, что ни было под землею, сделалось видимо как на ладони»(1,100,102);

«Пропавшая грамота» - «вдруг словно сто молотов застучало по лесу таким стуком, что у него зазвенело в голове. И, будто зарницею, осветило на минуту весь лес»; «На другом берегу горит огонь и, кажется, вот-вот готовится погаснуть, и снова отсвечивается в речке возле огня сидели люди, и такие смазливые рожи сидят да молчат, да что-то сыплют в огонь»(1,142,143);

«Страшная месть» - «в комнате и свечи нет, а светит и вдруг по всей комнате тихо разлился прозрачно-голубой свет. Только не смешавшиеся волны прежнего бледно-золотого переливались, ныряли, словно в голубом море, и тянулись слоями, будто на мраморе Колдун стал прохаживаться вокруг стола Голубой свет становился реже, реже и совсем как будто потухнул. И светлица осветилась уже тонким розовым светом»(1,211,212).

Незаурядная мистическая интуиция Гоголя помогает ему в каждом особом случае создать верное эмоциональное настроение у себя самого и передать его читателю. Большое подспорье писателю оказывают былички Малороссии. И. Анненский писал: «Гоголь начал со сказок, где черты повседневной жизни еще не искрятся на солнце, как в «Мертвых душах», а стоят, как яблони весной, осыпанные таинственным серебром легенды». Поэтому и «.

Романтизм обращался к народному творчеству как к некому чистому источнику, незамутненному ничем приносным, свободному от логики и рациональности. Он находил в нем свободу природного мышления, позволявшую сочетать несочетаемое, сохранившего в своих сказаниях то восприятие мира, когда естественное и сверхъестественное находились в неразрывном единстве. «В истинной сказке все должно быть чудесным, таинственным, бессвязным и оживленным, каждый раз по-иному. Вся природа должна чудесным образом смешаться миром духов; время всеобщей анархии, беззакония, свободы, природное состояние самой природы, время до сотворения мира» ^[147]. Ночная тематика Гоголя сближается с характерным для романтиков представлением о «золотой старине» как гармоничном

сосуществовании человека и мира. «Когда, -как писал Новалис, - .природа благоприятствовала людям, утешала их, священнодействовала, творила ради них чудеса, разделяя с людьми обитель.»^[148]. Но ударение Гоголь делает именно на чудесном, которое у него тесно связано с малороссийским фольклором. «.Дивные речи про давнюю старину ..не занимали нас так, как рассказы про какое-нибудь старинное чудесное дело, от которых всегда дрожь проходила по телу и волосы ерошились на голове»(1, 94).

В ранних произведениях Гоголя потусторонние силы гармонично вписываются в бытийный план, составляя неотъемлемую часть мира. С приходом ночи они лишь актуализируются. Все ирреальное полностью подчинено авторскому воображению и контролируется им. Хотя «иное» и обладает самостоятельностью, но вся его деятельность включена в романтический мир самого автора, который наделяет его характерами адекватными своему собственному видению ирреального и представлениям о нем в народной среде (от комического до страшного, как, например, в «Ночи перед Рождеством» или в «Вечере накануне.»). В его «Вечерах.» присутствие потусторонних персонажей не только придает увлекательность истории, но и по-особому расцвечивает повествовательный фон, наполняет его метафизической глубиной, выводя за рамки обыденности.

При всем комизме «Сорочинской ярмарки» ночь в ней, после рассказанного народного поверья, приобретает амбивалентные свойства. Демонический характер былички придает ночному времени ауру таинственности и мистической насыщенности. Из контекста повести можно догадаться, что все происходящее результат проделок цыган. Но Гоголь нигде прямо об этом не говорит, тем самым создавая иллюзию, что за «кулисами» всех, собственно прозаичных житейских событий, присутствует

что-то сверхъестественное. Угасающий вечер, отдыхающий под своими возами народ, костры, пар от галушек, разговоры - все проникнуто атмосферой уюта и покоя, после суетливого и шумного ярмарочного дня. «Усталое солнце уходило от мира и угасающий день пленительно и ярко румянился. Ослепительно блистали верхи белых шатров и яток, осененные каким-то едва приметным огненно-розовым светом. Стекла наваленных кучами оконниц горели; зеленые фляжки и чарки на столах у шинкарок превратились в огненные; горы дынь, арбузов и тыкв казались вылитыми из золота и темной меди. Говор приметно становился реже и глуше, и усталые языки перекупок, мужиков и цыган ленивее и медленнее поворачивались. Где-где начинал сверкать огонек, и благовонный пар от варившихся галушек разносился по утихавшим улицам»(1,75-76).Но надвигающаяся темнота усиливает впечатления от дневных пересудов о «красной свитке»(1,72),и быличка естественным порядком приобретает статус жуткой достоверности: «к ночи все теснее жались друг к другу; спокойствие разрушилось, и страх мешал всякому сомкнуть глаза свои; а те, которые были не совсем храброго десятка и запаслись ночлегами в избах, убрались домой» (1,79).

Фабула ночного происшествия создается Гоголем из диссонанса комического и пугающего. Ночь, благодаря народным толкам, становится потенциально «заряжена» на нечто страшное, а безотчетное поведение обывателей, действующих под влиянием страха, рождает комические ситуации. Комизм разряжает сгущенную атмосферу беспокойства, но ощущение присутствия в ней чего-то ирреального все же остается.

и в своем апогее повествование неожиданно разрешается реальным фактом - звоном разбитого стекла и появившейся в окне «страшной свиной рожи» (1,83). Собственно комическая сцена «приобретает зловещий смысл вторжения в спокойную, размеренную жизнь потусторонней злой силы»^[149].

В качестве действующих лиц, нечистая сила не включена Гоголем в повесть. Она присутствует только в распространяющихся на ярмарке слухах. Но отдельные авторские указания наводят на мысль, что эту категорию замещают цыгане. Данная им характеристика - «племя», все занятие которого, «поддеть да обмануть доброго человека»(1,76) роднит их с инфернальным. Обман, лукавство, надувательство, морок - качества присущие сатанинским силам. Например, в «Заколдованном месте»: «Захочет обморочить дьявольская сила, то обморочит; ей-богу, обморочит!» (1,264,271). Один из представителей цыган, который, видимо, явился инициатором всей авантюры, в своем физиогномическом облике отражает немало типичных черт, наводящих на сопоставление с образами Басаврюка и колдуна из «Страшной мести»: «В смуглых чертах цыгана было что-то злобное, язвительное, низкое и вместе высокомерное: человек, взглянувший на него, уже готов был сознаться, что в этой чудной душе кипят достоинства великие, но которым одна только награда есть на земле — виселица. Совершенно провалившийся между носом и острым подбородком рот, вечно осененный язвительною улыбкой, небольшие, но живые, как огонь, глаза и беспрестанно меняющиеся на лице молнии предприятий и умыслов» (1,76). Все негативные качества, которыми наделено цыганское «племя», их трюки, слишком похожие, вернее, не отличимые от действительных происков бесовщины, выдают причастность этого народа к потустороннему миру, что косвенно подтверждает и его сравнение с существами, имеющими сверхъестественную природу: «Озаряясь светом, неверно и трепетно горевшим, они казались диким сонмищем гномов, окруженных тяжелым подземным паром, в мраке непробудной ночи»(1,84).Через такое отождествление они соотносятся с образом нечистой силы в «Пропавшей грамоте»: «На другом берегу горит огонь и, кажется, вот-вот готовится погаснуть, и снова отсвечивается в речке возле огня сидели люди, и такие смазливые рожи, что в другое время бог знает чего бы не дал, лишь бы ускользнуть от этого знакомства» (1,143).

159

Народный фольклор служил романтизму неиссякаемым сюжетным источником. Видимо, благодаря своей исключительности в представлениях простого народа, ночь Ивана Купалы не могла не отразиться в романтическом творчестве: в произведениях некоторых романтиков можно обнаружить типологическое сходство. Но объединенные одной тематикой, они по-разному изображают эту ночь, наделяют ее неравнозначным аксиологическим смыслом и персонажами. Например, «Иванов вечер» Вальтера Скотта (в переводе В.А. Жуковского «Замок Смальгольм»). Ночь «тиха и темна», это час, в который совершается супружеская измена. Вместе с тем она обладает сверхъестественной силой, открывая мертвым возможность посещать мир живых. В «Генрихе фон Офтердингине» купальская ночь находится под покровительством небес, это время разрешения тайн бытия: «Мой спутник стоял подле меня и сказал мне: "Ты видел чудо мира. Ты можешь стать самым счастливым человеком на свете и, кроме того, еще прославиться. Запомни, что я тебе говорю: если ты в Иванов день придешь сюда под вечер и от души попросишь Господа, чтобы тебе дано было понять этот сон, то на твою долю выпадет величайшее земное божество. Тогда обрати внимание на голубой цветок, который ты здесь найдешь. Сорви его и смиренно отдайся воле неба» ^[150].

В повести Гоголя купальская ночь это непроницаемый мрак - «темно, хоть в глаза выстрели»(1,100).Образ ночи дисгармоничен - в ней отсутствует свет месяца, который как раз и выступает условием ночной гармонии. Происходящие события освещаются потусторонним светом распускающихся в эту ночь цветов. У такой ночи инфернальные покровители, и ценности, которые они предлагают человеку оказываются роковыми для него. Петро губит свою душу, что, собственно и было целью зла. В этой связи «Вечер накануне Ивана Купала» было бы интересно сравнить с «Ночью перед Рождеством». Во-первых, основное действо в этих повестях происходит ночью. Но это разная ночь, поэтому события развиваются в них по-разному. Ночь языческого Купалы - «по народным поверьям, одна из самых страшных: она относилась к тем временным периодам и в рамках суток, и в рамках календарного года, когда, согласно мифологическим представлениям, границы между человеческим и потусторонним мирами стирались и были проницаемы. Поэтому в эту ночь активизировались вредоносные действия демонологических существ, колдунов, ведьм» ^[151].Рождественская ночь христианства, напротив - время агонии и бессилия сатанинских тварей. «Дух» ночи определяет и образ зла: в купальской ночи оно могущественно и губительно, в рождественской, оно хоть и обладает сверхвозможностями, но выглядит комично, способной лишь на мелкие пакости.

В обоих повестях зло предлагает героям свои услуги. Петру, в «Вечере накануне», остается надеяться только на чудо, что козак Корж согласится выдать за него, бедняка, свою дочь. Это «чудо» и предлагает ему Басаврюк - «дьявол в человеческом образе»(1,95).Отчаяние, охватившее Петра, распахивает двери злу. Басаврюк обещает ему земные ценности (только

такие ценности может дать зло) - золото, которое позволит Петру просить руки девушки. Петро дает на это свое согласие, поддаваясь искушению и привлекательности соблазна: «Дьявол! — закричал Петро. — Давай его! на все готов!»(1,99).Светлая сторона - любовь, омрачается, когда пособничество в ней берет на себя зло. Перспективы, рисуемые соблазном, их внешняя сторона - лживы и подобны «гряде цветов, все чудных, все невиданных» (1,100). Подлинная же их сущность в образе Басаврюка. Начинаясь с искушения, сила соблазна все более и более разгорается и, наконец, как пламя поглощает человека, доводя его до последнего предела - «глаза его разгорелись. ум помутился» (1,102). Золото в итоге оказывается битыми черепками. Последствия сделки с дьяволом отразятся и в облике Петра: «Как будто прикованный, сидит посереди хаты, поставив себе в ноги мешки с золотом. Одичал, оброс волосами, стал страшен Бешенство овладевает им; как полоумный, грызет и кусает себе руки и в досаде рвет клоками волоса, покамест, утихнув, не упадет, будто в забытьи, и после снова принимается припоминать, и снова бешенство, и снова мука.» (1,105) (здесь можно вспомнить художника Чарткова). Мрак Купальской ночи окутывает все последующую жизнь Петра и Пидорки.

Сельский кузнец Вакула, придя в отчаяние от каприза Оксаны: «если кузнец Вакула принесет те самые черевики, которые носит царица, то вот мое слово, что выйду тот же час за него замуж» (1,168), также надеется только на чудо. Не имея сил противостоять искушению - «какой-то злой дух проносил пред ним смеющийся образ Оксаны, говорившей насмешливо: «Достань, кузнец, царицыны черевики, выйду за тебя замуж!»(1,169),он в какой-то момент решает погубить свою душу. Так же как и Петру, нечистый дух обещает ему богатство и руку Оксаны: «Это я — твой друг, все сделаю для товарища и друга! Денег дам сколько хочешь Оксана будет сегодня же наша» (1,177). Но Вакула никакого договора с

чертом не заключает. Усмиряя его силой крестного знамения, он использует беса в своих целях.

Примечательно, что в обоих случаях на пути к обретению будущего счастья оказывается нечто, имеющее земную материальную ценность - золото и черевички. Петро идет за золотом в лес, который символизирует область обитания зла, где оно творит свои «чудеса»: «.перед ним показалась целая гряда цветов, все чудных, все невиданных Вспыхнула звездочка, что-то тихо затрещало, и цветок развернулся перед его очами, словно пламя, осветив и другие около себя зажмурив глаза, дернул он (Петро, И.С.^ за стебелек На пне показался сидящим Басаврюк, весь синий, как мертвец Большая черная собака выбежала навстречу и с визгом, оборотившись в кошку, кинулась в глаза им. Глядь, вместо кошки, старуха Ведьма вырвала у него цветок из рук топнула ногою: синее пламя выхватилось из земли; середина ее вся осветилась и стала как будто из хрусталя вылита и все, что ни было под землею, сделалось видимо. Червонцы, дорогие камни, в сундуках. Глаза его загорелись . ум помутился Дьявольский хохот загремел со всех сторон. Безобразные чудища стаями скакали перед ним. Ведьма, вцепившись руками за обезглавленный труп, как волк, пила из него кровь»(1,102).Он получает дар зла - богатство, которое оказывается фикцией. Вакула, исполняя каприз Оксаны, отправляется в Петербург, где ему достается другой дар - из царства блеска и роскоши, обособившегося от природной красоты мира материальных ценностей. Но любовь не требует ничего - Оксана отказывается от черевичек. «Погляди, какие я тебе принес черевики! — сказал Вакула, — те самые, которые носит царица. — Нет! нет! мне не нужно черевиков! — говорила она, махая руками и не сводя с него очей, — я и без черевиков. »(1,196).Общий итог можно представить как противопоставление ценностей. Мнимые сокровища ночи Купалы, которые

дало зло, погубили святое чувство. В Рождественской ночи торжествуют ценности духовные - любовь, которая отвергает дар земного царства, самой по себе являясь подлинным богатством.

В «Пропавшей грамоте» демонический мотив появляется в сюжете рассказа вместе с наступлением сумерек. «В поле становилось, чем далее, тем сумрачнее; и вместе с тем становилась несвязнее и молодецкая молвь. Наконец рассказчик наш притих совсем и вздрагивал при малейшем шорохе» «Знаете ли, что душа моя давно продана нечистому в ночь эту срок молодцу» (1,139). Наступающая ночь поглощает собой все. Тьма словно уничтожает окружающее пространство, становясь единственной реальностью, которая существует для путников. «Козаки наши ехали бы, может, и далее, если бы не обволокло всего неба ночью, словно черным рядном, и в поле не стало так же темно, как под овчинным тулупом» (1,140). Вместе с тем, тьма выступает как своего рода принцип, дающий возможность для какого угодно развития событий. Иными словами, тьма потенциально дискретна: любое явление света как бы размыкает ее цельность, маркируя пространственные рубежи. Единство настигшей козаков ночной тьмы «разбивает» еле мерцающий огонек, расширяя пространство до границ показавшегося шинка. Поиски грамоты происходят в такой же самой ситуации. «Хоть бы звездочка на небе. Темно и глухо, как в винном подвале». Направлением для деда служат только подсказанные шинкарем ориентиры. «Вдруг словно сто молотов застучало по лесу таким стуком, что у него зазвенело в голове» (1,142). Но в этот раз тьма озаряется неестественной вспышкой, освещая начало нового пространства, границу, разделяющей разные реальности, открывая проход в инфернальную область - «будто зарницею, осветило на минуту весь лес. Дед тотчас увидел дорожку Вот и обожженное дерево, и кусты терновника! еще отроду не видывал он, чтобы проклятые шипы и сучья так больно царапались: почти

на каждом шагу забирало его вскрикнуть. Мало-помалу выбрался он на просторное место, и, сколько мог заметить, деревья редели и становились, чем далее, такие широкие, какие дед не видывал и по ту сторону Польши»

(1.142) .И снова возникает рубеж - «речка, черная, словно вороненая сталь»

(1.142) , следом за ним появляется некий световой ориентир, достигнув которого дед оказывается в самом центре демонического пространства. «Долго стоял дед у берега, посматривая на все стороны На другом берегу горит огонь и, кажется, вот-вот готовится погаснуть, и снова отсвечивается в речке возле огня сидели люди, и такие смазливые рожи, что в другое время бог знает чего бы не дал, лишь бы ускользнуть от этого знакомства» (1,142-143). Костер шабаша как бы замыкает область тьмы, за ним больше ничего нет. Путь домой пролегает через полное смешение реальных и нереальных пространств, но они уже ни имеют, ни границ, ни ориентиров. «Конь, не слушаясь ни крику, ни поводов, скакал через провалы и болота. В какие местах он не был Глянул как-то себе под ноги — и пуще перепугался: пропасть! крутизна страшная! А сатанинскому животному и нужды нет: прямо через нее. Дед держаться: не тут-то было. Через пни, через кочки полетел стремглав в провал и так хватился на дне его о землю, что, кажись, и дух вышибло. и как очнулся немного и осмотрелся, то уже рассвело совсем; перед ним мелькали знакомые места...» (1,146).

В «Заколдованном месте» реальное и ирреальное пространства соединяются в некой аномальной точке. Днем на этом месте пространство не искажается, на нем, по выражению Гоголя, только «не вытанцывается» (1,266). Ближе к ночи реальность здесь в одно мгновение может измениться и предстать как пространство, в котором предметность не может обойтись без добавления «вроде бы»: в нем все похоже на само себя и не похоже одновременно. «.Волшебная природа этого «места» состоит в том, -

указывал Ю. Лотман, - что в нем как бы пересекаются волшебный и обыденный миры. Вступивший на него получает возможность перехода из одного в другой. Эти миры очень похожи, но сходство их - лишь внешнее: сказочный мир как бы притворяется обыденным, надевает его маску. Но то, что это - не подлинное сходство, а обманчивая похожесть, выражается прежде всего в их пространственной несовместимости. Сказочный мир «надевает на себя» пространство обыденного. Но оно явно не по его мерке: разрывается, морщится и закручивается. Попав через двери «заколдованного места» в волшебный мир, дед и не почувствовал разницы - все предметы и их расположение ему знакомы» ^[152].

Ночь и ночные страхи соответствуют аномалии места. В ночном пространстве этого мира повсюду какая-то невозможность, алогичность, какой-то морок, сочетающий в себе различные образы, соединить которые можно только в гиперболическом сравнении: «.боже ты мой, какая ночь! ни звезд, ни месяца; вокруг провалы; под ногами круча без дна; над головою свесилась гора и вот-вот, кажись, так и хочет оборваться на него! И чудится деду, что из-за нее мигает какая-то харя: у! у! нос — как мех в кузнице; ноздри — хоть по ведру воды влей в каждую! губы, ей-богу, как две колоды! красные очи выкатились наверх, и еще и язык высунула и дразнит!» (1,270). В ночных событиях, обусловленных причастностью к ним нечистой силы, «Заколдованное место» перекликается с «Вечером накануне.». Повести сближаются общим мотивом поиска клада в инфернальном пространстве (в «Вечере накануне.» таким пространством является лес в купальскую ночь). В «Заколдованном месте» отражены народные поверья, согласно которым в определенное время ночи, клад может самообнаружить себя через какой-либо знак (в данном случае на могиле загорается свеча).

Бесовщина принимает в этом самое деятельное участие - «Птичий нос», «баранья голова на верхушке дерева», «медвежье рыло»(1,269). Нечистая сила здесь морочит. Она не показывается в жутких образах и не устраивает кошмарных сцен. Ее «работа» более тонкая, чем в «Вечере накануне.», но она также преследует общую для зла цель - погубить человека. Ей нужна власть над человеческим сознанием, и она использует морок, блеф. Гоголь рисует иной образ зла, более могущественного, чем в ночь Купалы. Вселяя в человеческий разум несуществующие призраки, искажая восприятие действительности, заставляя человека жить в постоянном самообмане, она добивается своей цели в различных Маниловых, Ноздревых, Плюшкиных, Чартковых и т.п. Найденный клад, принятый дедом за настоящий, оказывается фальшивым. По Гоголю, все, что сочетается со злом, становится ложью, безжизненной пустышкой. В «Мертвых душах» - это сама душа человека, забывшего, что она у него есть. В «Невском проспекте» - красота незнакомки. В «Портрете» - художник и искусство, изменившие своему предназначению. Осознание могущества зла ставит Гоголя перед мрачным фактом невозможности человеческими силами противостоять его воздействию: «Вот вы говорили насчет того, что человек может совладать, как говорят, с нечистым духом. Оно конечно, то есть, если хорошенько подумать, бывают на свете всякие случаи. Однако ж не говорите этого.» (1,264).

Ночные события в «Страшной мести» кратко можно было бы выразить четверостишьем:

«Настало время колдунов, Что черной полнится бедой.

И из разверзшихся гробов

Выходят мертвецы чредой...» ^[153].

Примечательно, что события всех «светлых» повестей Гоголя происходят, собственно, в недавнем для писателя прошлом - 18 - нач.19 вв., тогда как «страшных» преимущественно в эпоху унии, т.е. 16-17 вв. Этот период в истории Украйны один из самых мрачных и трагичных. Бесчинства и произвол польской шляхты, искоренение православия, непрестанные войны давали Гоголю богатый материал для творчества. В его время эта эпоха давно ушла в область преданий, бережно хранимых в памяти народа, сознание которого наряду с достоверностью привнесло в нее много легендарного, фольклорного, но, тем не менее, верно отражающего ее дух. Противостояние Украйны насильственному насаждению католичества на православной почве, было не просто неприятием догматов католицизма, а воспринималось как битва добра со злом. Непосредственно этим событиям у Гоголя посвящены «Страшная месть», «Тарас Бульба», неоконченный исторический роман «Гетьман».

В «Страшной мести» «свои» и «чужие» разделены как «христианский» и «нечестивый» лагерь (католики даже не именуются христианами). В изобразительном и стилистическом плане повесть отличается от других произведений Гоголя. В ней, как указывал В.В. Виноградов, «на лицо не только новое функциональное соотношение поэтических стилей, которые раньше обнаружились в поэтике Гоголя, — в ней смутно проглядывает уклон художника в сторону романтически-ужасного стиля» ^[154].

Ночь в повести некая непорочная область. Она статична в своей «божественности»: «бог один величаво озирает небо и землю и величаво сотрясает ризу. От ризы сыплются звезды. Звезды горят и светят над миром»(1,223),и динамична в своем преображающем воздействии на мир: «.месяц показался из-за горы. Будто дамасскою дорогою и белою, как снег, кисеею покрыл он гористый берег Днепра, и тень ушла еще далее в чащу сосен. весь Днепр серебрился, как волчья шерсть среди ночи» (1,200,202). Творящееся в ней зло не может ее осквернить. Но в этой повести нарушается присущая Гоголю тенденция изображения зла и его могущества как неотъемлемой части исключительно демонических темных ночей. Здесь зло, сохраняя свой сказочный облик, в то же время как бы «перерастает» свою фольклорную форму и предстает как сущность, возможности которой не зависят от времени суток, а тем более от характера ночи. Божественность ночи не создает для нее никаких препятствий, напротив, зло использует такую ночь для своих дьявольских дел (ср. образ ночи в «Вие»). Оно словно глумится над присутствием Создателя в создании. Зло окутано своей собственной тьмой, темной аурой, которая везде сопутствует ему. Но все его действия стоят под знаком неизбежности, неотвратимости воздаяния. За этим угадывается используемая Гоголем евангельская истина о соблюдении зла «в вечных узах, под мраком, на суд великого дня» (Иуд. 5-6).Это ощущает не только колдун, но и все его «нечестивые» предки. «Крест на могиле зашатался, и тихо поднялся из нее высохший мертвец. Тихо поднял он руки вверх. Лицо все задрожало у него и покривилось. Страшную муку, видно, терпел он. «Душно мне! душно!» — простонал он диким, нечеловечьим голосом. Зашатался другой крест, и опять вышел мертвец, еще страшнее, еще выше прежнего Еще диче закричал он: «Душно мне!» — и ушел под землю. Пошатнулся третий крест, поднялся третий мертвец. Страшно протянул он руки вверх, как будто хотел достать месяца, и закричал так, как будто кто-нибудь стал пилить его желтые кости.»

(1,202).Евангелие оставляет за любым грешником возможность спасения и изменения его конечной участи, но в контексте протестантской идеи о предопределении, которой здесь руководствуется Гоголь, для колдуна такой исход исключается.

Зло примыкает к «чужому» католическому миру. Оно не только содействует католикам в их замыслах, но и преследует собственные цели. Красота Катерина становится непосредственным объектом посягательства со стороны колдуна. Он вызывает душу Катерины, чистое, неземное начало в женщине, и пытается подчинить ее своей власти. Однако душа оказывается довольно стойкой, способной выдержать прямые нападки зла. Но с другой стороны она предстает как нечто хрупкое и доверчивое, бессильное против искушения «добром», чем и пользуется колдун: «Если бы мне удалось отсюда выйти, я бы все кинул. Покаюсь: пойду в пещеры, надену на тело жесткую власяницу, день и ночь буду молиться богу. Не только скоромного, не возьму рыбы в рот! не постелю одежды, когда стану спать! и все буду молиться, все молиться! закопаюсь по шею в землю или замуруюсь в каменную стену; не возьму ни пищи, ни пития и умру; а все добро свое отдам чернецам, чтобы сорок дней и сорок ночей правили по мне панихиду» (1,217).

Красота погибает от рук зла, более того она является его порождением (отец Катерины - колдун). Тем не менее, Катерина до конца противится колдовским козням, зло не может извратить и поработить себе ее душу, сакральность ее внутренней природы остается неизменной (ср. с незнакомкой из «Невского проспекта»), но в результате Катерина сходит с ума - красота перестает быть гармоничным единством: «Уже день и два живет она в своей хате., и не молится, и бежит от людей, и с утра до позднего вечера бродит по темным дубравам. Острые сучья царапают белое лицо и плеча; ветер треплет расплетенные косы;. — ни на что не

глядит она ... бегает поздно с ножом своим и ищет отца»(1,229).Если в других произведениях Гоголя красота как таковая была неприкосновенна для зла, то начиная со «Страшной мести» она утрачивает эту неприкосновенность. В «Вие» красота уже олицетворять зло (подробнее об этом будет сказано ниже.) Судьба Катерины как бы прелюдия, пролог последующих размышлений Гоголя о красоте как таковой.

2.4.