Психологизация истории в романе «Капитан гренадерской роты»

В 1878 г., через несколько месяцев после завершения «Юного императора» и создания социально-психологической повести «Русские крестоносцы», Вс. Соловьев вновь обратился к истории первой половины XYIII в., написав роман «Капитан гренадерской роты» о событиях 1740-1741 гг.

По наблюдениям историка А.Н. Сахарова: «Огромный документальный материал: эпистолярное наследие, тексты официальных рескриптов и манифестов, мемуарную литературу, - бросил Всеволод Соловьев на весы исторической правды в этом романе. Он создал картину, по которой можно с успехом постигать внутренние пружины дворцовых переворотов начала 40-х

391

годов».

Писатель убедительно продемонстрировал, что реальная власть в империи принадлежала небольшому кругу лиц, и, собственно, вся борьба велась с целью получения всемогущества, с целью получения полного неограниченного контроля над судьбами страны. Ибо, как отмечал философ Н.А. Бердяев: «с сотворения мира всегда правило, правит и будет править меньшинство. Это верно для всех форм и типов управления, для монархии и для демократии. Вопрос лишь в том правит ли меньшинство лучшее или ^[391]

худшее. Одно меньшинство сменяется другим. Вот и все. Xудшие свергают лучших или лучшие свергают худших»^[392].

В романе «Капитан гренадерской роты» описан один из редких в истории России случаев, когда власть получили те, кого Н.А. Бердяев мог бы назвать «лучшими» людьми страны. Поэтому вполне закономерно сугубое внимание Вс. Соловьева к нравственным вопросам и появление в произведении тенденции (что мы уже наблюдали на примере «Княжны Острожской») к четкому разграничению всех персонажей на положительных и отрицательных.

Всеволод Соловьев подробно анализировал психологический склад всех тех, кто мог взять бразды правления в России и те мотивы, по которым эти люди стремились к господству над державой.

Склонный к психологической детерминации государственной политики, Вс. Соловьев выявляет некие общечеловеческие константы, проходящие неизменными сквозь все эпохи и становящиеся тайными пружинами, движущими историю. Своеобразие рассмотрения истории сквозь призму психологии заключается в том, что выясняются внутренние мотивы поступков исторических лиц, совершаемых ими под влиянием личных амбиций, страстей.

Вс. Соловьев выявляет некие общечеловеческие мотивы, становящиеся пусковыми механизмами исторических событий: суетность и тщеславие; затрагивает вопрос об исторической ответственности политиков за совершаемое. Вновь обычное течение человеческих эмоций трансформируется в бурю греховных страстей (тщеславия, гордыни, эгоизма, презрения ко всем нижестоящим и т.д.). Исчезают все грани между добром и злом, практически полностью сходят на нет все полутона, и становится

ясным, кто достоин награды и доброй памяти, а кто - осуждения и справедливой кары.

Сюжет романа «Капитан гренадерской роты», так же как и сюжет «Юного императора» развивался по нескольким направлениям. Такой прием позволил писателю охарактеризовать эпоху и показать всю сложность проблем, которые было суждено разрешить дочери Петра Великого.

К числу однозначно негативных персонажей романа следует отнести курляндского герцога Бирона, о котором писатель кратко упомянул еще в романе о Петре II. Однако, если в «Юном императоре» герцог был представлен лишь как безликий, но умный домоправитель Анны Иоанновны и являлся эпизодическим персонажем, то в «Капитане.» его образ получил полное раскрытие.

Бирон под пером Вс. Соловьева - это злой гений, которых, по его мнению, немало в истории вообще, а в русской в частности, особенно в верхних эшелонах власти. Характеризуя этого вельможу, романист писал: «Он не имел ничего общего с курляндцем Эрнстом Иоаганном Бироном, мелким служителем при дворце герцогини Анны Иоанновны.

Власть и эгоизм, изобилие всех материальных благ проявили и усилили все отрицательные черты характера бывшего конюха бывшей курляндской герцогини. Вс. Соловьев раскрыл эти превращения в его личности, детально описав внешнее проявление его страстей и эмоций: «Когда-то красивое и тонкое, но теперь уже обрюзгшее, покрытое мелкими морщинками, лицо нервно подергивается, его ноздри раздуваются, он судорожно сжимает кулаки и, очевидно, едва сам себя сдерживает. В злобе регент уже не знал, что говорит, и все больше и больше картавил русские слова. Он долго

ходил по мягким коврам, отбрасывая руками и ногами все мешавшиеся ему предметы и не замечая этого. Глаза его наливались кровью, рот кривился». (С. 205)

Продолжая нравственно-философские размышления, начатые в романе «Юный император», Вс. Соловьев показал, что чаще всего с правительственных высот проистекают насилие, несправедливость, коварство, обман, стяжательство. К такому выводу писателя приводят не какие-то абстрактные размышления о природе власти как таковой, а тщательное обращение к фактам истории. В изображении Вс. Соловьева «и фельдмаршал Минах, и Антон Брауншвейгский,. и хитроумный и всемогущий интриган канцер Остерман - противники Бирона - это люди низкие, властолюбивые, мелкие по своей натуре»^[393].

Xарактерно, что у каждого из героев романа своя логика мыслей и действий, которую столь талантливо передал Вс. Соловьев через внутренние монологи персонажей. Приведем небольшой фрагмент из романа, показывающий мастерство соловьевского психологизма: «Юлиана хватала себя за голову и чувствовала, что мысли ее останавливаются, что она готова сойти с ума от этих путающихся и ничего не выясняющих мыслей.

По словам А.Н. Сахарова «своя личная логика была и у Бирона, своя - у Миниха. Столкновение этих логик составляет ту удивительную и яркую картину противоборства личных и политических интересов, которая стала сюжетной доминантой романа Вс. Соловьева «Капитан гренадерской роты».

В этой связи хотелось бы подчеркнуть особенную художественную удачу писателя - образ "больного" Остермана, для которого недуг - один из тактических приемов в отчаянной борьбе за власть..И Миних, и Остерман пали, и это явилось результатом краха их логик, и политической борьбы»^[394]. Их поражение Вс. Соловьев объясняет нравственными причинами: основными мотивами этих людей были власть и эгоизм. Всем «проигравшим» деятелям русской истории писатель противопоставил Елизавету Петровну, которая, как известно, смогла одержать полную победу в борьбе за трон.

Успех цесаревны Вс. Соловьев объяснял нравственными причинами. В отличие от всех иных персонажей романа, она осознает, что власть ей дана от Бога не для удовлетворения своего эгоизма, а для служения ближним, для служения своему народу. Дочь великого императора проявляет подлинное христианское смирение и всецело доверяется Богу. Героиня как будто действует в соответствии со словами царственного пророка Соломона, который в книге своих «Притчей» писал, что «только Богом цари властвуют и правители узаконивают правду» (Пр. 8:15). Вот как изобразил писатель ее в момент торжества: «Она сидела теперь, откинувшись на спинку кресла и опустив голову, уставшая, взволнованная и чудно прекрасная.

Внутренний мир Елизаветы Петровны романист раскрыл при помощи внутренних монологов, несобственно-прямой речи, а также обращений героини к Богу. Приведем фрагмент одной из ее молитв: «Да будет воля Твоя, Господи! Быть может впереди кровь и всякие ужасы, гибель и казни невиновных. Но, Боже, не поставь мне это в грех! Прости меня. Ты видишь, сердце мое, видишь, что в эту минуту я думаю не о себе, не о своем величие, не о своем счастье, а только о счастье и величии русского народа!

Измучилось сердце мое, глядя на его страдания. Я, слабая женщина, но Ты не оставь меня и помоги мне, Боже, не ради лицемерия, не ради возможности безнаказанно творить всякие жестокости, простирая руки к престолу, а ради справедливости. Но если я недостойна, то покарай меня, Боже.»(с.353).

В образе Елизаветы, в частности, Вс. Соловьев показал нам идеальную монархиню, образ, приукрашенный его фантазией, романтически приподнятый, согретый его любовью к историческому прошлому и историческим деятелям. В этот образ он вложил не только действительный характер императрицы Елизаветы, но и свое представление о том, какой должна быть справедливая государыня.

В этом произведении, так же как и в «Юном императоре» мы наблюдаем психологизацию истории. Точно неизвестно, как конкретный исторический деятель (в том числе и Елизавета Петровна) могли воспринимать ту или иную личность, то, или иное явление. В романе Всеволод Соловьев дает один из возможных вариантов. Приведем примеры. В одной из первых глав писатель отображает возможное отношение Цесаревны к герцогу Бирону: «Елизавета, поставленная в необходимость хитрить и лукавить, поневоле чувствовала себя обязанной быть как можно более любезной с таким всесильным человеком, как Бирон. Она знала, что он захочет и настанет конец её тихой жизни. И она только всеми силами старалась избегать встреч с ним, но, когда встречалась, не отказывала ему в своей улыбке и любезном слове»^[395].

Во второй части Вс. Соловьев создает маленькую сценку, когда Анна Леопольдовна показывает Елизавете Петровне свою новорожденную дочь, принцессу Екатерину. «Цесаревна подошла к колыбели, разглядела крошечное создание, тихонько наклонилась над ним, осторожно сдерживая дыхание, поцеловала маленькую ручку. Она очень любила детей, и вид новорожденного ребенка всегда поднимал в ней природную нежность»^[396].

Некоторые фрагменты «Капитана гренадерской роты» текстуально близки к «Истории России с древнейших времен» С.М. Соловьева. Например, в его книге приводится один случай, катализировавший желание Елизаветы совершить дворцовый переворот. Итак, «в начале июня гвардейские офицеры, подстерегая минуту говорить с цесаревною, приступили к ней в Летнем саду, и один начал говорить: "Матушка! Мы готовы и только ждем твоих приказаний, что велишь наконец нам. " Ради бога, молчите, отвечала Елисавета, чтоб вас как-нибудь не услышали; не делайте себя несчатными, дети мои, не губите и меня. Разойдитесь, ведите себя смирно: время еще не пришло, я велю вам тогда сказать заранее»^[397].

В романе данный эпизод раскрыт подробнее. «В это время из-за поворота показалось несколько офицеров. Они давно уже поджидали и подкарауливали цесаревну. Елизавета, увидя их, поспешно отерла слезы свои и старалась улыбнуться. "Нет, матушка-цесаревна, не гулять мы вышли, - дрогнувшим голосом начал подходивший к ней офицер, - Давно нам нужно тебя видеть. Скажи слово - мы готовы на все и только ждем твоих приказаний.""Ради Бога, молчите, - сказала она, - ведите себя смирно. время еще не пришло, а как придет, я велю вам сказать заранее"»^[398].

В романе повествуется и о том, что после свершения переворота гренадеры упросили императрицу стать капитаном их роты «"Матушка наша! - говорили они, перебивая друг друга. - Ты видела усердие наша и нашу службу, просим у тебя одной награды: объяви себя капитаном нашей роты и дозволь присягнуть тебе". 'Хорошо, хорошо, - сказала Елизавета, - с этой минуты я капитан гренадерской роты"»^[399]. В книге С.М. Соловьева этот эпизод, давший заглавие роману изложен так: «В начале третьего часа новая императрица отправилась в церковь к молебну, тут её окружили преображенские гренадеры и стали говорить: "Ты, матушка, видела, как усердно мы сослужили тебе службу; за это просим одной награды - объяви

себя капитаном нашей роты, и пусть мы первые присягнем тебе". Елизавета согласилась»^[400].

При подготовке переворота моральную поддержку цесаревне оказал французский медик Лесток. По словам С.М. Соловьева «Елизавета никак не соглашалась начать дела, и он её убедил тем, что показал две картинки, нарисованные наскоро на игральных картах: на одной была представлена Елизавета в монастыре, где ей обрезывают волосы, на другой - вступающей на престол при восторгах народа. Лесток предложил ей на выбор то или другое. Елизавета выбрала последнее»^[401].

В романе этот случай изложен следующим образом: Лесток, «неожиданно для себя самого придумал следующую штуку: он схватил две карты из колоды, лежавшей на столе, и карандаш, нарисовал на картах две картинки - на одной изобразил Елизавету в монастыре, где ей обрезают волосы, на другой - Елизавету, вступающей на престол и приветствуемую народом»^[402].

Подобного рода текстологические совпадения нередки в тексте «Капитана гренадерской роты». Это подтверждает, что основным источником исторических сведений для Всеволода Соловьева явились книги его отца, а основной задачей в данном случае для него стала психологизация и популяризация исторических материалов, собранных С.М. Соловьевым.

Вторым по значимости, после Елизаветы Петровны, в этом романе является образ правительницы Анны Леопольдовны. Соловьев показал ее как человека, безусловно, доброго, но недалекого; как несколько избалованную женщину, которая, освободившись от тягостной опеки своей венценосной тетушки, капризно стремится наверстать упущенное и вкусить радость бытия.

Однако ее трагедия заключается в том, что она, как ее супруг и дочь (принцесса Екатерина) оказались не в свое время и не на своем месте.

Главным недостатком (а, пожалуй, и пороком) этой царственной особы было, по мнению Вс. Соловьева, легкомыслие и равнодушие к своим обязанностям. В одной из сцен романист так описал ход ее мыслей: «и проговорив это Анна Леопольдовна сейчас же забыла и о чертенке (будущем Петре III - Е.Н.) и о цесаревне, и о всей России. Какое ее дело до этих опасений.» (с.356), когда ее временно покинул фаворит граф Линар, которым она была увлечена. Беззаботная жизнь внучки царя Иоанна V продолжалась до 25 ноября 1741 г., когда Зимний дворец поменял своих хозяев.

При создании этого образа писатель также использовал «Историю России с древнейших времен». Например, после свержения Бирона у Анны Леопольдовны не складывались отношения с фельдмаршалом Минихом. С.М. Соловьев об этом писал так: «единственное чувство, которое связывало её с ним - это чувство благодарности за освобождение от Бирона; но благодарность - чувство тяжелое»^[403].

Всеволод Соловьев отмечал, что положение Миниха относительно Анны Леопольдовны «было не особенно крепко. Принцесса не чувствовала к нему никогда большой привязанности; её с ним связывало только благодарность, а ведь известно, что благодарность для большинства людей - чувство очень тяжелое и от него всячески стараются избавиться»^[404].

Важные эпизоды сюжета романа (предложение Миниха Анне Леопольдовне избрать себе пажей, арест Бирона и его семьи, желание правительницы выдать Елизавету Петровну замуж за брата своего мужа, запрет цесаревне видеться с французским послом, маркизом де ля Шетарди) также, как и приведенные выше фрагменты текстуально близки к «Истории России с древнейших времен». В главе «Браунгвейгское семейство» С.М. Соловьев раскрыл различные аспекты внешней и внутренней политики империи в 1740-1741 гг., частная жизнь Елизаветы Петровны и Анны Леопольдовны рассмотрены историком попутно, из общего объема главы в

145 страниц эти аспекты занимают не более 20 страниц. Однако этого материала оказалось вполне достаточно для Всеволода Соловьева, чтобы создать роман, основной интенцией которого стали психологизация истории и осмысление событий с экзистенциальных и этических позиций.

Так, об этом пишет в своём историко-критическом очерке А.Н. Сахаров: «Нельзя не сказать о еще одной чрезвычайно сильной доминанте романов Вс. Соловьева - их пронзительной нравственности. Постоянный поиск в человеке светлых черт, сострадание к его несчастьям, терпимость к слабостям, если они не выходят за рамки человеческой порядочности, проникают многие его историко-художественные произведения. Благородство под его пером всегда стоит на высоте, низость, даже если она временно побеждает, достойна презрения. И уже в этом самом этом подходе мы ощущаем, что для писателя является постоянным, жизненным, достойным утверждением, а что обречено на мрак и забвение. Думается, что отмеченные критикой его художественные слабости, в известной степени, были и силой писателя. Именно эта увлеченность, страстность и, если хотите, прямолинейность в обрисовке своих героев и привлекает, кроме других сильных черт творчества, к нему читателей»^[405]. (подчеркнуто мною - Е.Н.)

Отмечаемые ученым-историком в литературно-критическом очерке достоинства соловьевских произведений о XVIII в. (занимательность, богатый познавательный потенциал, «чувства добрые», гуманистическая и патриотическая направленность и т.д.) можно интерпретировать как проявление беллетристического мышления писателя.

3.3