УТРАТА ЗВАТЕЛЬНОЙ ФОРМЫ И ДВОЙСТВЕННОГО ЧИСЛА

§ 189. В древнерусском языке была особая звательная форма, отличавшаяся от других падежных форм. Звательные формы отмечаются в памятниках письменности: например, в „Слове о полку Игореве": братие и дружино! Донець рече: княже Игорю! а ты боуи Рюриче и Давиде! О Днепре Сло- воутицю! О вѣтре, вѣтрило! Правда, такие особые звательные формы выступали лишь в единственном числе и только в сло­вах мужского рода ,с древними основами на б, й, Ї и в словах женского рода на а и Ї, тогда как все остальные существитель­ные имели звательную форму, равную именительному падежу.

Однако русский язык развил и своеобразную новую зватель­ную форму, представляющую собой нечто вроде усеченного име-

нительного падежа. Речь идет о таких формах, как мам!, Кол'!, пап!, Ван! и т. д., т. е. о формах слов с окончанием [а] в имен. пад. ед. ч. Возникновение этих форм, как видно, связа­но с сильной редукцией безударного конечного гласного, привед­шей к полной его утрате. Подобные факты никак не связаны в своем происхождении с древнерусской звательной формой и яв­ляются новообразованиями, возникшими в живой русской речи относительно позднего исторического времени.

§ 190. Утрата двойственного числа. Наличие в древнерусском языке единственного, множественного и двой­ственного числа было унаследовано им от праславянского, в ко­тором эта градация, в свою очередь, была общеиндоевропейским наследством.

Формы трех чисел имели не только существительные, но и иные части речи: прилагательные, местоимения, глаголы.

Утрата двойственного числа и развитие противопоставлен­ности лишь единственного и множественного чисел — это резуль­тат развития человеческого мышления от представления о кон­кретной множественности к абстрактной. Если при наличии един­ственного, двойственного и множественного чисел говорящий про­тивопоставляет один предмет двум предметам, а два предмета мно­жеству их, то в таком противопоставлении в определенной мере еще сохраняются представления о конкретной множественности (т. е. „один" — это не то, что „два", и тем паче не то, что „много"). Если же в языке есть только единственное и множественное число, то, следовательно, говорящий противопоставляет один предмет любой иной совокупности предметов, будь их два, десять, сто, ты­сяча и т. д. (т. е. в этом случае „один" — это не то, что „много",— не то, что „не один"). Это и есть абстрактная, а не конкретная множественность.

Понятие двойственности держится в языке устойчиво, и это объясняется тем, что оно поддерживается представлением о пар­ности предметов. Однако с развитием языка это понятие утрачи­вается, уступая место понятию простой множественности.

В древнерусском языке, как и в иных языках, двойственное число употреблялось при обозначении двух или парных предме­тов. Существительные в двойственном числе, так же как в единст­венном и во множественном, изменялись по падежам, однако если в двух последних числах существительные имели достаточно раз­нообразные падежные формы, то в двойственном числе различа­лись только три такие формы: одна—для имен.-вин. пад., вторая — для род.-местн. пад. и третья — для дат.-твор. пад.

Кроме того, если в единственном и множественном числе существительные разных древних типов склонения имели разные 274

окончания в одном и том же падеже, то в двойственном эти раз­ные окончания, и то не в полной мере, были лишь в имен.-вин.

Формы двойственного числа отчетливо отразились в древнерус­ских памятниках, например: лось рогом а болъ, съ двѣма с ын ом а, ставшема обѣма полком а (Лавр, лет.), за мѣхъ двѣ ногатѣ (Рус. Пр.), тоу сь брата (Игорь и Всеволод) разлоучиста (Сл. о полку Иг.) и т. п.

§ 191. Утрата двойственного числа в древнерусском языке от­ражается в памятниках с XIII в., причем это находит свое выра­жение в замене форм двойственного числа формами множествен­ного числа. Как видно, такая замена сначала возникала там, где существительное, которое должно было быть по древним нормам употреблено в двойственном числе, не имело при себе числитель­ного два. Так, в Духовном завещании Климента новгородца XIII в. встречается на свои роукы вместо на свои роуцѣ (ибо речь идет о двух руках); в рижской грамоте 1300 г.: и тоу порты съ него снемъ за ишю оковалъ и р у к ы и н о г ы (вместо руцѣ и нозѣ). Если же при подобном существительном стояло числительное два, то двойственное число удерживалось дольше: взь два города галичьскыи (Ипат. лет.), •§• чаши з о л о т ы, -в* селѣ, -в- селѣ коломеньскыи, д в а малая (блюдѣ) (Дух. Моек. 1328 г.), двѣ ночи никольекыѣ (Гр. 1432—1443 гг.) и др.

Однако постепенно и здесь происходила утрата старых форм. Как можно предполагать, быстрее утрачивались формы косвенных падежей, тогда как форма именительного падежа еще сохраня­лась. Это находит объяснение в том, что в косвенных падежах не было различия тех форм, какие различались во множественном числе (т. е. совпадали формы род. и местн., а также дат. и твор. пад. дв. ч.). Стремление различить эти формы приводило к необ­ходимости использовать формы множественного числа. Приме­рами, свидетельствующими об утрате форм двойственного числа, могут служить следующие: помози рабомъ своимъ Иваноу и Олексию (Жит.

Если говорить о формах имен.-вин.-зват. пад., то здесь, вероят­но, рано исчезла форма на -ѣ или -и у слов среднего рода с осно­вой на б, заменившись формой на -а под влиянием слов мужско­го рода того же типа склонения, например: даю два села (Дух. Клим, новг.), два лѣта (Новг. лет.) и др. Это, без сомнения, объ­ясняется тем, что слова мужского и среднего рода с основой на б имели одинаковые формы в единственном числе и в косвенных падежах двойственного числа.

Окончательная утрата двойственного числа — явление сравни­тельно позднее: предполагают, что это относится к эпохе после образования трех восточнославянских языков, т. е. к эпохе XIV— XV вв.

§ 192. Итак, в истории русского языка двойственное число ис­чезло, однако определенные, причем в ряде случаев заметные следы, указывающие на наличие этих форм в прошлом, в русском языке остались. К ним прежде всего относятся формы, восприни­маемые ныне как имен. пад. мн. ч. с окончанием [а] под ударением от слов, обозначающих парные предметы: рога, бока, глаза, бере­га, рукава. Все они по происхождению являются формами имен, пад. дв. ч.: имен. пад. мн. ч. от этих слов имел окончание [и]: рози, боци, глази, берези, рукави. Распространение окончания [а] в имен. пад. мн. ч. муж. р. (см. § 184) позволило осознать и ука­занные выше формы так же как имен. пад. мн. ч. Такой же харак­тер имеют и формы плечи, колени (фонетически из колѣнѣ), являю­щиеся по происхождению имен. пад. дв. ч. от плечо, колѣно (имен, пад. мн. ч. был плеча, колѣна). Ср. у Пушкина: Умыть лицо, плеча и грудь („Евгений Онегин"), И пал без чувств он на колена. Можно добавить еще, что форма уши, необъяснима как форма дв. ч. от ухо. Поэтому С. П. Обнорский предполагал имен. пад. ед. ч. ушь. В этом случае уши — имен. пад. дв. ч.

Особого внимания заслуживают современные сочетания суще­ствительных с числительными два, три, четыре.

Если внимательно приглядеться к сочетаниям типа два шага, два ряда, два часа, то можно установить, что формы шага, ряда, часа в этих сочетаниях являются по происхождению формами не род. пад. ед. ч., как это представляется теперь, а имен. пад. дв. ч. То, что это действительно так, доказывает место ударения в ука­занных формах. Дело в том, что в древнерусском языке род. пад. ед. ч. и имен. пад. дв. ч. у слов данного типа могли различаться местом ударения, не различаясь окончанием: в род. пад. ед. ч. ударение падало на основу, а в имен. пад. дв. ч. на окончание. Конечно, такое различие не могло сохраниться и не сохранилось без изменения на протяжении истории русского языка, однако и теперь в его морфологической структуре есть явления, которые подтверждают правильность выдвинутого положения. В самом деле, достаточно сравнить такие, например, факты, как с первого шага и два шага или до последнего часа и два часа, чтобы стол­

кнуться с внешне не объяснимым фактом наличия в одной и той же форме род. пад. ед. ч. двух разных ударений. Почему в форме шага или часа ударение падает то на основу, то на окончание, если речь идет об одной и той же форме род. пад.? Объяснить это можно лишь тем, что в сочетаниях с первого шага, до последнего часа выступает действительно форма род. пад. ед. ч., а в два шага, два часа — не эта форма, а какая-то иная, лишь воспринимаемая ныне как род. пад. ед. ч. Эта иная форма — форма имен. пад. дв. ч.

Итак, в сочетаниях типа два попа, два часа формы попа, часа с утратой двойственного числа „уже не вызывали представления о двойственном числе, но они не вызывали представления и о множественном (результатом этого была бы замена их формами множественного числа).

Остатком двойственного числа в русском языке выступает и наречие воочию, являющееся по происхождению формой местн. пад. дв. ч. от око с предлогом въ.

Наконец, можно указать еще и на диалектную форму твор. пад. мн. ч. с окончанием [ма], восходящую к форме этого же падежа дв. ч.: с ногама, с рукама, с уткама, с палкама и т. п. Эта форма распространена в части северновеликорусских говоров.

В связи с рассматриваемым вопросом можно еще обратить внимание на историю сочетаний числительных три, четыре с су­ществительными. Если при три, четыре в современном русском языке существительные выступают так же, как и при два, две, в форме род. пад. ед. ч., то в древнерусском они выступали в форме имен. пад. мн. ч. Таким образом, если теперь есть два, три, четы­ре стола, села и две, три, четыре рыбы, то в древнерусском языке было дъва стола, дъвѣ селѣ, дъвѣ рыбѣ и трье, четыре столи, три, четыри рыбы, три, четыри села.

В истории русского языка в связи с общим сближением скло­нения числительных три, четыре со склонением дъва, дъвѣ (см. § 217—218) формы бывшего имен. пад. дв. ч., осознанные как формы род. пад. ед. ч., были перенесены и в сочетания сущест­вительных с три, четыре; таким путем возникло сначала три, четы­

ре стола, а далее — три, четыре села и три, четыре рыбы, где фор­мы стола, села, рыбы являются формами род. пад. ед. ч.

§ 193. Итак, на протяжении многовековой истории русского языка система имени существительного развивалась в направле­нии к тому ее состоянию, какое мы находим в современном рус­ском языке. От многотипности склонения, восходящей к общеин­доевропейской эпохе, от различия трех чисел и семи падежных форм, от большого разнообразия падежных окончаний не только в единственном, но и во множественном числе, от ярко выраженно­го различия твердой и мягкой разновидностей склонения система имени существительного шла по пути унификации типов склонения, утраты двойственного числа и звательной формы, по пути унификации падежных окончаний, особенно во множествен­ном числе, по пути сближения твердой и мягкой разновидностей склонений. Все эти процессы, развивавшиеся большей частью в эпохи, зафиксированные уже памятниками письменности, посте­пенно и привели к укреплению в системе имени существительного тех основных особенностей, которые определяют эту систему в современном русском языке.

ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ЛИТЕРАТУРА

Булаховский Л. А. Курс русского литературного языка.— Киев, 1953.— Т. II,—С. 122—154.

Дурново Н. Очерк истории русского языка.— М.; Л., 1924.— С. 243—292.

Иорданский А. М. История двойственного числа.— Владимир, 1960.

Кедайтене Е. А. Из наблюдений над категорией лица в памятниках русского языка старшей поры Ц Вопросы языкознания.— 1955.— № 1.

Кузнецов П. С. Историческая грамматика русского языка. Морфоло­гия.—М., 1953.—С. 73—120.

Обнорский С. П. Именное склонение в современном русском языке.— Л., 1927.—Вып. I.—Л., 1931.—Вып. II.

Соболевский А. И. Лекции по истории русского языка.— М., 1907.— С. 152—222.

Черных П. Я. Две заметки по истории русского языка Ц Известия АН СССР. Отделение литературы и языка.— 1950.— Т. IX.— Вып. 5.— С. 393—398.

Шахматов А. А. Историческая морфология русского языка.— М., 1957.— С. 16—17, 42—117, 203—240, 326—367.

Ягич И. В. Критические заметки по истории русского языка.— СПб., 1889.

Якубинский Л. П. История древнерусского языка.— М., 1953.— С. 158—

186.