РАЗВИТИЕ КАТЕГОРИИ ОДУШЕВЛЕННОСТИ В ДРЕВНЕРУССКОМ ЯЗЫКЕ

§ 186. В древнерусском языке в единственном числе формы имен. пад. (падежа субъекта) и вин. пад. (падежа объекта) исконно не различались в словах муж. р. с основой на б (ср. имен.

самое в современном мать любит дочь). Именно поэтому с развитием языка, с развитием дифференциации в выражении субъектно-объектных отношений вставала необходимость найти средства разграничения действующего субъекта с объектом, кото­рый подвергается действию,— и вставала эта необходимость как раз для одушевленных существительных, которые прежде всего и могли обозначать действующий субъект.

Вследствие того что при помощи порядка слов русский язык не мог разграничить субъект и объект действия, разрешение данной задачи должно было быть связано с выражением необ­ходимых отношений в падежных формах. Оно и было найдено путем использования формы родительного падежа в значении винительного при обозначении одушевленного объекта.

§ 187. Прежде всего важно понять, почему именно родитель­ный падеж, а не какой-то иной был использован в значении винительного для выражения категории одушевленности. Это объ­ясняется, как видно, близостью синтаксических связей указанных падежей. Известно, что в некоторых конструкциях родительный и винительный падежи употребляются параллельно, создавая определенные отличия этих конструкций, тесно связанных в то же время между собой. Так, например, форма вин. пад. высту­пает в конструкции выпил воду, существующей параллельно с конструкцией выпил воды, где употребляется форма род. пад. Едва ли нужно доказывать общность этих двух сочетаний с одним и тем же глаголом. Их отличие друг от друга связано лишь с тем, что винительный падеж обозначает объект, пол­ностью охваченный действием, тогда как родительный — объект, лишь частично подвергающийся действию. С другой стороны, винительный падеж употребляется как дополнение к глаголу параллельно с родительным, выступающим также в качестве до­полнения с тем же глаголом, но имеющим при себе отрица­ние: ср. читал книгу и не читал книги. Ср. в „Русской Правде":

видока емоу не искати и привести емоу видокъ. Подоб­ная близость синтаксических связей, по-видимому, и определи­ла тот факт, что именно форма родительного падежа была использована для обозначения винительного падежа одушев­ленных существительных.

§ 188. Если начало развития категории одушевленности отно­сится, как уже говорилось, к праславянской эпохе, то основ­ные процессы в ее становлении — уже к эпохе существования древнерусского языка, причем окончательное ук­репление данной категории произошло в поздний исторический период.

Относительно причин медленности протекания процесса ста­новления категории одушевленности высказывалось предположе­ние, что форму родительного-винительного падежа раньше всего получили слова мужского рода, обозначающие лиц в единствен­ном числе, причем это были лишь те слова, которые обозна­чали социально полноправных людей (типа князь, господин и т. п.); и в то же время старая форма винительного падежа сохранялась у существительных мужского рода, обозначавших зависимых людей, куда относились и дети (типа отрок, тиун, раб и даже сын). Ср. такие формы в памятниках: а сынъ остави Новегородѣ (Новг. лет.), посла к нимъ сынъ свои (Ипат. лет.), а что пошло ти кньже тиоунъ свои-держати (Новг. гр. 1264 г.); но: поищемъ собѣ кньзь (Лавр, лет.), а за Во­локъ слати ти своего моужа (Новг. гр. 1308 г.).

Однако теперь эта точка зрения не принимается, и ныне по­степенность установления категории одушевленности объясняется не социальными, а языковыми, грамматическими причинами. Впрочем, уже А. А. Шахматов называл среди факторов, способствовавших сохранению старой формы вини­тельного падежа от одушевленных существительных, например, такие, как соединение с местоимением свой — это было указанием на то, что в данном случае не может идти речи об именитель­ном падеже, например: посла отрокъ свои (Лавр, лет.), по­сади посадникъ свои (Ипат. лет.) и т. п.; как употреб­ление в виде приложения к другому существительному, имею­щему уже новое окончание, например: оубиша прусі Овстрата и сынъ его Лоуготоу (Новг. лет.) и др.; как закрепление этой формы в некоторых определенных выражениях, например: а поиде за моужь, въсѣде на конь и т. п., и др. Подобную же роль мог сыграть и факт употребления существительного в ви­нительном падеже с предлогом, когда наличие предлога само указывало на то, что здесь не может идти речи об именитель­ном падеже (например, поймемъ женоу его Вольгоу за к н ьз ь нашь за Малъ —Лавр.

В XIV в. категория одушевленности проникает во множе­ственное число, где приблизительно к XIII в. в словах муж- 272

ского рода уже стираются различия между именительным и ви­нительным падежами, исконно различавшимися (см. § 184). Од­нако и во множественном числе процесс охватил первоначально лишь слова мужского рода, обозначавшие лиц, например: пожа­ловалъ есмъ соколниковъ (Гр. Ив. Калиты XIV в.), по­бедита д е р е в л *нъ (Лавр, лет.) и др. Несколько позже (приблизительно в XVI в.) категория одушевленности укрепилась во множественном числе и для слов женского рода, обозначаю­щих лиц, у которых исконно во множественном числе формы именительного и винительного падежей не различались, напри­мер: и рабынь наоучити, ж о н о къ и дѣ в а къ ноказуетъ (Домостр.) и др.

Наконец, только в XVII в., да и то еще не окончательно, ка­тегория одушевленности охватила слова, обозначавшие и другие живые существа, и тем самым полностью укрепилась в русском языке, например: птицъ прикормитъ (Улож. 1649 г.), л о ил а- дей коупить (Акты хоз. Морозова) и др.

Следы старых отношений в современном языке очень незна­чительны. К ним относится наречие замуж, возникшее из соче­тания предлога за с вин. пад., равным имен, пад., от муж (ср. выйти замуж и заступиться за мужа), а также такие конструкции, как выйти в люди, брать в жены, быть избран­ным в депутаты и под.