О СЕМАНТИЧЕСКОМ СПОСОБЕ СЛОВООБРАЗОВАНИЯ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ

1

«Вопросы семантического словообразования, - писал В.В. Виноградов в своей известной статье «Словообразование в его отноше­нии к грамматике и лексикологии», - у нас почти не было предметом исто­рико-лингвистического исследования.

Лексика и грамматика составляют, как известно, два важнейших ас­пекта языкового содержания. Признание этой истины обязывает к последо­вательному, принципиальному разграничению наблюдаемых фактов, к стройной логической выдержанности (и согласованности) языковедческих построений и классификаций. С другой стороны, грамматическая и лексиче­ская системы обнаруживают в своем развитии многие точки соприкоснове­ния , многие черты исторически обусловленного сходства, что в процессе осмысления языкового материала допускает установление целого ряда по­казательных аналогий. Без учета этих общих соображений все сведется к все более усложняющемуся комплексу противоречий, к недопустимому субъек­тивизму, как это случилось при рассмотрении способов образования слов. Оказалось запутанным все, начиная с вопроса о месте словообразования среди других языковедческих дисциплин и кончая вопросами, относящими­ся к частностям структурно-семантического развития отдельных образова­ний.

Большинство исследователей в настоящее время отводит словообра­зованию самостоятельное место наряду с грамматикой и лексикологией, выделяя, таким образом, еще один, третий аспект языка.

При таком положении вещей «изменения в значениях слов», как пра­вило, оказываются полностью в ведении лексикологии и тем самым безмор­фемное, семантическое словообразование, естественно, выносится за скоб­ки. Показательно в этом отношении то, что говорится в разделе «Словооб­разование» в недавно вышедшей энциклопедии «Русский язык» (1979]. Здесь справедливо ставится в заслугу В.В.Виноградову то, что он «впервые дал классификацию системы способов русского словообразования» (стр.306], но при этом о семантическом способе, которому В.В.Виноградов уделял так много внимания, в статье не говорится ни слова. Можно представить себе, как будут дезориентированы читатели, которым захочется с помощью но­вейшего лингвистического пособия ознакомиться с тем, какими путями осуществляется образование слов.

В разделе «Лексикология» о безморфемном словообразовании также ничего определенного не говорится. Правда, о содержании исторической лексикологии .которая наивно противопоставляется лексикологии совре­менного русского языка, в разделе написано следующее: «Предмет исследо­вания исторической лексикологии составляют история слов, формирование (подчеркнуто нами - В.М.) и развитие лексики, изменения в различных группах слов» [стр. 127].Однако, как легко убедиться, автора не интересует возможность образования одних слов от других, и остается непонятным, что имеется в виду под словом «формирование».

Необходимость отнесения словообразования к лексикологии подска­зывается, между прочим, самой исследовательской практикой лексикологов, для которых факт производности (мотивированности, соотнесенности, чле- нимости) нередко приобретает принципиальное, установочное значение. Так, в книге «Лексика старославянского языка» («Наука», М., 1977] Р.М.Цейтлин замечает: «Принципом исследования является анализ не изо­лированных лексем, а групп слов определенных категорий, выделяемых в самом языке по лексико-семантическим и лексико-словообразовательным признакам... Наша цель - изучить один из важных разделов лексики, а имен­но производные (мотивированые) слова. Такой тип исследования представ­ляется нам существенным звеном построения любого языка» [с.4]. Ясно, что само понятие производности немыслимо без собственно словообразова­тельных характеристик, так что выдвигаемая Р.М.Цейтлин постановка во­проса с принимаемых нами позиций должна рассматриваться как включение словообразования в лексикологию.

Достаточно обратиться к популярным учебным пособиям, являю­щимся, естественно, средоточием, так сказать, устоявшихся истин, чтобы убедиться, как резко, хотя и неловко, проводится противопоставление лек­сикологии и словообразования, рассчитанное, очевидно, на достижение наибольшей четкости и логичности распределения языкового материала. Так, в известном пособии Н.М.Шанского «Лексикология современного рус- 118

ского языка» [«Просвещение», М.,1964] говорится: «Лексикология пред­ставляет собой раздел науки о языке, изучающий словарный состав в его со­временном состоянии и историческом развитии...

Подобно тому, как грамматика имеет дело не только с комплексом грамматических значений, но и с определенным морфемным материалом, лексикология, исследуя лексические значения, решает лишь часть своей об­шей задачи. Практика включения в толковые словари продуктивных мор­фем, в частности, приставок, продиктована необходимостью диалектиче­ского подхода к словарному составу языка, невозможностью определить его точные границы ввиду различной степени живости, приемлемости, само­стоятельности, употребительности и т.п. составляющих его единиц. Исклю­чить из лексикологии вопрос о способах образования слов, о словообразо­вательной зависимости однотипных лексем, о типовых их значениях, фор­мирующих лексико-словообразовательные разряды, о единстве содержания и формы - это значит исследовать язык, разрывая живое в угоду теоретиче­ским построениям, культивирующим искусственный взгляд на слово как принадлежность лексической системы.

Сказанное касается словообразования в широком смысле этого сло­ва, независимо от того, идет ли речь о специализированных морфемах или о безморфемном, семантическом способе образования слов.

«Формообразование со всеми относящимися к нему морфологиче­скими категориями, - справедливо указывает В.В.Виноградов, - составляет главный предмет морфологии. В этом случае правила изменения слов будут,

собственно говоря, правилами образования форм слов, относящихся к раз­ным категориям, к разным частям речи. Тем самым устанавливается самая тесная связь и взаимодействие между формообразованием и словообразова­нием» [указ.соч., с.ПО]. Эта связь становится очевидной при изучении мно­гих грамматических процессов, причем без учета ее оказывается невозмож­ным выявление причин и самого содержания происходящих замен. Ограни­чившись единичными примерами, укажем на важнейшие эпизоды истории генитивных образований на -у типа ходу, чаю и под... На ранней стадии взаимодействия основ на -*о к на -*и весьма существенную роль в распро­странении окончания -у, понятого как примета определенной категории слов, играл, как известно, фактор приглагольносги, то есть развитие опре­деленного словообразовательного типа, на значение которого указывал еще М.В.Ломоносов. Иными словами, распространение указанного окончания проходило, так сказать, на словообразовательной волне, отвечая активно­сти нулевой суффиксации в сфере отглагольного образования имен. По­следние служили основой для возникновения слов с тем вещественно­собирательным значением, которое по мере приближения к нашему времени приобретало все большую значимость в процессе усвоения окончания -у (корму, запасу, доходу и т.п.).

О каком бы лексическом явлении мы ни говорили (о синонимах, омонимах или антонимах, о неологизмах или архаизмах, о заимствовании или стилистической специализации), всякий раз мы обнаруживаем в рас­сматриваемом явлении словообразовательный аспект, органически входя­щий в систему лексикологических характеристик. Для того, чтобы убедить­ся в справедливости сказанного, достаточно обратиться к недавно вышед­шим словарям, таким, как «Словарь синонимов» под редакцией А.П.Евгеньевой, «Словарь омонимов», составленный Н.П.Колесниковым, и т.д. Так, в первом из этих словарей в перечне синонимов к слову высмот­реть «найти взглядом» представлены, с одной стороны, отношения высмот­реть - приглядеть, то есть синонимические отношения слов, не содержащих одинаковых морфем, а с другой - отношения глаголов, либо принадлежащих одному и тому же словообразовательному разряду (высмотреть - выгля­деть), либо позволяющих говорить об использовании синоморфем (выгля­деть - приглядеть). Такого рода примеров можно было бы привести очень много, и все они, как мы думаем, говорят об одном: необходимо отказаться от тезиса о каком-то особом, самостоятельном месте словообразования как языковедческой дисциплины, принципиально сведя воедино все то, что со-

ставляет содержание лексикологии как науки о слове-понятии в его отноше­нии к миру вещей.

2

Словообразование как научная дисциплина исследует процессы, по­рождающие новые слова. Эти процессы основаны, как правило, на опреде­ленных отношениях между группами слов, из которых одни обнаруживают генетическую зависимость от других: они осознаются говорящими как про­изводные, обусловленные в своих значениях наличием производящего сло­ва. С последним их связывает фонематическая общность, то, что со значи­тельной долей условности может быть названо семантико-фонематическим коррелятивом, на базе которого осуществляется оформление слов. Все эти положения, разумеется, не следовало бы повторять, если бы не странности некоторых новых грамматик, в том числе и последней грамматики АН СССР [«Русская грамматика», т.1, «Наука», 1980]. В ней, например, гово­рится: «Объектом изучения в словообразовании являются словообразова­тельно мотивированные слова, то есть слова, значение и звучание которых обусловлены другими однокоренными словами» [с. 133]. Ясно, что при та­ком понимании дела все сводится к «членениям» и «выделениям», к чисто формальной «обработке» производных, мотивированных слов, осложнен­ной терминологическими новшествами и ухищрениями по поводу в общем- то очевидных и в ряде случаев весьма незначительных явлений. Не останав­ливаясь на том, что потребует специального обсуждения, подчеркнем лишь тот факт, что в ведении «словообразователя», коль скоро его интересуют за­кономерности развития и пополнения словаря, находятся все слова языка в их отношении к словообразовательным процессам, что структура члени­мых, мотивированных слов - это лишь одно из проявлений словообразова­тельной зависимости, к тому же в ряде случаев не допускающее прямоли­нейного и безоговорочного истолкования ввиду происшедших формальных и семантических перемен. Последние приводят нас в область семантическо­го образования слов, которая, естественно, не находит себе места в упомя­нутом академическом труде.

Семантическое словообразование, как известно, осуществляется пу­тем включения слова в иной лексический разряд, в результате чего образу­ются омонимы, то есть равнозвучные производные лексемы, которые, в ка­тегориальном отношении, подобны лексемам, образованным с помощью морфем. Так, названия орудия действия (в частности, орудия, служащего для зажигания) образовывались в русском языке, с одной стороны, путем использования суффикса на основе глагола (зажигать - зажигалка), а с дру­гой - на основе существительного, которое выступало со значением дейст­вующего лица (зажигатель - зажигатель). Типовые отношения слов со зна­чением лица и орудия могли обусловить изменения в сфере морфемного об­разования слов, способствуя появлению новых словообразовательных раз­рядов, как это случилось, например, с орудийными образованиями на -тель. Таким образом, в истории языка осуществляется постоянное взаимодейст­вие двух важнейших способов словообразования, являющихся, в своем единстве, важнейшим фактором развития словарного состава.

Семантический способ словообразования обычно представляют себе как постепенное распадение так называемой полисемии, в результате кото­рого происходит обособление (отрыв, изоляция) одного из «лексико­семантических вариантов». При этом границы между вариантом и само­стоятельным словом-омонимом оказываются настолько неопределенными, что самая возможность хотя бы условного их проведения представляется достаточно сомнительной, тем более что в основу традиционного противо­поставления кладется совершенно неприемлемый принцип. Так, в своем учебнике «Введение в науку о языке» [М., 1965] Р.А.Будагов утверждает: «Для того, чтобы неодинаковые значения слова образовали омонимы, то есть стали самостоятельными словами, следует проследить (?) все их «пове­дение» в языке, которое подтверждало бы утрату былых семантических свя­зей» (подчеркнуто нами - В.М.) [с.52]. Ясно, что такая постановка вопроса находится в резком противоречии с пониманием сущности производного слова вообще: пока любое вновь образованное слово не отстоялось в своей изолированности, пока оно не испытало того, что принято называть деэти­мологизацией, оно находится в очевидной семантической связи со словом- основой, будучи при этом отдельным, самостоятельным словом.

Мы не будем приводить здесь многочисленных свидетельств того, к каким невероятным трудностям, противоречиям, непоследовательностям и неясностям приводят попытки различных авторов и составителей словарей усмотреть какие-то более или менее надежные границы между «семантиче­ским вариантом» и словом. Об этом постоянно говорят и в учебниках, и в специальных исследованиях, так что здесь мы имеем дело, так сказать, с об­щим местом современной лексикологии. Так, имея в виду слова, относящие­ся к одному и тому же грамматическому классу, Р.А.Будагов замечает: «Значительно труднее разобраться в тех случаях, когда предстают омонимы типа худой. В подобных образованиях полисемия и омонимия настолько со­прикасаются , что лишь углубленные исследования могут определить, про­изошел ли здесь разрыв смысловой цепи или не произошел» [указ.соч., с.52]. Такие надежды на последующие «углубленные исследования» в целях обна­ружения хоть каких-нибудь точек опоры высказывались неоднократно, но дело от этого не прояснялось, тем более что в значительной степени остава­лось невыясненным, что, собственно, предстоит изучать. Характерно в ин­тересующем нас отношении высказывание Л.Л.Кутиной в ее докладе, за­слушанном на известкой дискуссии по вопросам омонимии: «Общего уни­версального рецепта установления омонимов нет и не может быть». А как в таком случае быть лексикографам-практикам, как быть учителям, как быть всем тем, для кого понимание омонимии - не отвлеченная теоретическая, а рабочая, практическая необходимость разнохарактерного изучения слова в его отношениях к различным языковым категориям и словам?

Есть все основания полагать, что перед нами надуманно отяжелен­ная, искусственная проблема, обсуждение которой, без сомнения, требует обращения к классической языковедческой традиции, тем более что она предлагает нам такие высказывания прославленных языковедов, которые, казалось бы, достаточно определенно освещают суть дела. Разумеется, пре­жде всего здесь приходится говорить об известных высказываниях А.А.Потебни и Л.В.Щербы, чьи научные труды в теоретическом отношении 122

являются, как известно, особенно насыщенными и перспективными. Мы имеем в виду те слова, которые постоянно приводятся в различных лексико­логических сочинениях, причем их авторы, отстаивая необходимость при­знания полисемии, нередко впадают чуть ли не в покровительственный тон, обнаруживая в работах указанных ученых такую примитивную непоследо­вательность, которая, пожалуй, была бы непростительна даже для лиц, едва приступивших к занятиям наукой. Так, в упомянутом учебнике Р.А.Будагова читаем: «Некоторые выдающиеся лингвисты иногда склонны были отрицать многозначность слова. А.А.Потебня, например, считал, что каждое значение образует отдельное слово, поэтому, «где два значения, там два слова». К этой точке зрения был близок и Л.В.Щерба, утверждавший, что слово может иметь лишь одно значение, и ссыпавшийся при этом на «единство формы и содержания»: одно слово - одно значение - одна форма выражения данного значения. Любопытно, что и Потебня и Щерба практи­чески, в своих талантливых конкретных разысканиях, сами много сделали для изучения полисемии слова. «Русско-французский словарь» Л.В.Щербы прямо начинается заявлением автора о «многозначности и диалектичности слова» (из первой фразы «Предисловия» к этому словарю)» [с. 16-17].

Замечание Р.А.Будагова - это реакция на известное высказывание Л.В.Щербы, содержащееся в его замечательном труде «Опыт общей теории лексикографии». В этом исследовании, отражающем итог многолетних раз­думий над сущностью слова, выдающийся лексикограф писал: «Неправиль­но думать, что слова имеют по нескольку значений: это в сущности говоря формальная и даже просто типографская точка зрения. На самом деле мы имеем всегда столько слов, сколько данное фонетическое слово имеет значе­ний... Это вытекает логически из признания единства формы и содержания, и мы должны были бы говорить не о словах просто, а о словах-понятиях. В нашем повседневном употреблении мы скатываемся на формальную точку зрения, придавая слову «слово» значение «фонетического слова». Подчеркну­тые нами слова достаточно вразумительно объясняют нам то, почему Л.В.Щерба не был оригинален, говоря, например, в предисловии к попу­лярному словарю о многозначности или многогранности слова. Что касает­ся оценки содержания сказанного, то в данном случае представляются весь­ма типичными строки из книги А.А.Уфимцевой «Опыт изучения лексики как системы»: «В доказательство столь категоричного отрицания явления многозначности слов Л.В.Щерба приводит общую, собственно говоря ниче­го не доказывающую фразу о единстве формы и содержания. На самом деле, несмотря на механистичность (?) в вопросе единства звукового и смыслово­го в слове, которая у Л.В.Щербы проявлялась в том , что он допускал суще­ствование «фонетического слова» и «слова-понятия», как только он сталки­вался с неопровержимыми фактами многозначности слов в языке, он выну­жден был признать их. «Само собой разумеется, что слова-понятия, выра­жаемые одним фонетическим комплексом, в большинстве случаев (кроме т.н. омонимии) образуют более или менее сложные системы, что выражается обычно в словарях тем, что они помещаются под одним заглавным словом, но под разными цифрами, буквами и т.п.». Говоря о словах, образующих системы, и о способах их приведения в словарях, Л.В.Щерба, конечно же, не имеет в виду многозначности слов, а касается тех условностей, которые,

действительно, не всегда соответствуют признанию единства содержания и формы. Как бы то ни было, чрезмерно легкое отношение к известному фи­лософскому тезису, продемонстрированное в работе А. А .Уфимцевой, пред­ставляется совершенно неоправданным, поскольку дело касается множества никем не опровергнутых соображений, связанных с пониманием языка как целостной развивающейся системы вполне определенных в категориальном отношении единиц.

Слово, как правило, мыслится как единица языка, соотнесенная с вполне определенным явлением действительности, и эта особенность слова отвечает необходимости по возможности полноценного сообщения мыслей. Явления омонимии при этом оказываются возможными потому, что недос­таточная выразительность словесного фонетического комплекса в значи­тельной степени может возмещаться контекстом, интонацией, ситуацией - словом, рядом дополнительных показателей, обеспечивающих нужное по­нимание слова. В условиях общения, приуроченного к определенному этапу языкового развития, омонимы выступают как слова, соотнесенные с раз­личными явлениями действительности, безотносительно, разумеется, к тому, какие обстоятельства послужили их возникновению в прошлом. Эти в об- щем-то очевидные вещи приходится повторять потому, что с легкой руки ряда авторов сплошь и рядом допускается очевидная непоследовательность в истолковании вполне однородных с функциональной точки зрения явле­ний. Так, в «Словаре омонимов», составленном Н.П.Колесниковым, слова линь (животное) и линь (орудие) даются, естественно, как два самостоятель­ных слова, тем более, что «линь» в значении орудия, как известно, заимст­вовано из голландского. Но в том же словаре такие слова, как кошка (жи­вотное) и кошка (ррудяе) даются как семантические варианты одного и того же слова, и остается непонятным, что, собственно, с точки зрения живого языкового восприятия отличает первую пару слов от второй. Не отталки­ваться же на самом деле от этимологических «видений», которые способны увести говорящего бог знает куда.

К сожалению, однако, существует и «этимологический» подход к по­ниманию омонимии. Особенно показательна в этом отношении статья В.И.Абаева «О подаче омонимов в словаре», опубликованная в журнале «Вопросы языкознания» [1957, №3]. В этой статье содержится целый рад весьма ценных и убедительных высказываний, имеющих отношение к за­тронутой нами проблеме. Так, характеризуя традиционный подход к «мно­гозначному» слову, В.И.Абаев замечает: «Пускаться в безбрежное море по­лисемии, чтобы вылавливать там сомнительные омонимы, это значит отка­заться от какой бы то ни было системы подачи омонимов в словаре». И дальше: «Схоластические рассуждения о «тождестве слова», о «границах слова» я пр. никогда не приведут ни к каким прочным результатам и, стало быть, никогда не смогут стать теоретической основой для решения вопроса об омонимах. Еще меньше могут помочь делу субъективные впечатления о «разрыве семантических связей». Во всем этом автор, без сомнения, прав. И тем более досадно, что его общий вывод о существе и возникновении омо­нимии не только ничему не помогает, но еще больше запутывает дело. В.А.Абаев утверждает, что «за омонимией ничего не скрывается , кроме иг­ры случая». Что омонимы - это слова, никогда не имевшие общих связей, 124

что «единственной надежной основой для теории омонимов была и остается история слов». По Абаеву, таким образом, при наличии фонетического то­ждества и разности лексических значений мы без получения, так сказать, этимологической справки не можем с уверенностью утверждать, что в дан­ном случае перед нами: омонимы или все те же семантические варианты. Ес­ли там, в стане тех, с кем так успешно полемизирует В.И.Абаев, нас пугает опасность субъективизма, то здесь, помимо всего прочего, вполне понятная ограниченность, а порой и невозможность достоверных этимологических заключений. Мы так и не знаем, например, связаны ли друг с другом такие слова, как коса (прическа) и коса (орудие), а между тем ни у кого не вызыва­ет сомнений, что перед нами омонимы чистейшей воды.

Из других многочисленных работ, касающихся интересующего нас вопроса, отметим известную книгу Р.А.Будагова «Человек и его язык» [М., изд. МГУ, 1976], поскольку ее автор, как мы видели, является исключитель­но страстным и последовательным приверженцем «закона полисемии». В этой книге он особенно ревностно восстает против всяких попыток при­знать, что «каждому отдельному значению сопутствует отдельный языковой знак и в его материальном воплощении». «При поверхностном подходе к языку, - пишет Р.А.Будагов,- данный тезис может показаться удобным и убедительным: сколько слов, столько и значений, сколько значений, столько же и слов. Между тем подобное соотношение превратило бы язык в автома­тическое устройство, лишенное всякой выразительности, всякой националь­ной специфики, всякого движения...К тому же принцип равенства слов и значений превратил бы язык в неподвижное устройство, лишенное «способ­ности» передавать движение от конкретного к абстрактному, от буквально­го к фигуральному, от частного к общему» [там же, стр.238]. Неужели же все это действительно так? Конечно же нет! Словообразование - вот о чем забы­вает Р.А.Будагов и забывает не случайно. Дело в том, что само представле­ние о словообразовательных процессах, как уже было отмечено выше, в на­стоящее время настолько обеднено, настолько схематизировано и обесцве­чено, что нетрудно выпустить из виду целый ряд отношений и фактов, фор­мирующих в своей совокупности то, что называется словообразовательной системой. Достаточно сказать, что в книге того же Р.А.Будагова «Что такое развитие и совершенствование языка» [М., 1977] мы фактически не находим рассмотрения словообразовательных явлений, хотя, казалось бы, где, как ни здесь, искать самых ярких, самых действенных, самых живых проявлений языкового обогащения и развития. В этом недопонимании (или, если угод­но, недооценке) сущности словообразовательных тенденций как раз, как мы думаем, и кроется причина того, почему многих авторов не устраивает про­стое, ясное и практически целесообразное решение вопроса, которое под­сказывается всем тем, что мы знаем о слове как единице словаря: появление нового значения - это появление нового слова, осуществленное в результате единичного словообразовательного акта.

Вместо того, чтобы говорить о разнохарактерных формах проявле­ния этих тенденций, о разной степени устойчивости и употребительности рождающихся лексем, о их стилистической окраске, о сложном и противо­речивом взаимодействии образующихся омонимов и т.д., Р.А.Будагов, по существу, уходит в область не поддающихся научному анализу «семантиче-

ских смещений», предлагая весьма расплывчатые объяснения достаточно ясным в своей исторической сущности фактам. Так, останавливаясь на су­ществительном спутник, он пишет: «Целая гамма старых и новых значений одного и того же существительного спутник помогает ему быть и старым и новым словом одновременно, помогает ему быть в распоряжении мышления современного человека [указ.соч., стр.239]. Вся эта странная «диалектика» при строго логическом осмыслении языкового материала теряет всякое зна­чение и может рассматриваться как любопытное проявление ученого ро­мантизма.

Отрицать полисемию в общепринятом смысле слова - это, разумеет­ся, вовсе не значит отрицать то развитие лексического значения, которое проявляется в рамках определенной соотнесенности с обозначаемым явле­нием действительности. Значение слова эволюционирует по мере того, как осуществляется познание, как формируется определенное отношение к по­знанному, как достигается все большая выразительность слова путем ис­пользования различных языковых средств (словарное окружение, слова- синонимы, сравнения, синтаксические функции и т.д.), как, наконец, подго­тавливается сама возможность отпочкования производного слова. Трудно, например, представить себе, чтобы русский человек, зная понаслышке о су­ществовании зверя под названием «тапир», мог воспользоваться этим на­званием в качестве производящей основы: зверь по-настоящему знаком лишь зоологам-специалистам, а большинство говорящих не имеет ни ма­лейшего представления ни об особенностях его поведения, ни о питании, ни даже об его облике и размере. Мы решительно не в состоянии даже в самой образной речи назвать человека тапиром, поскольку значение исходного слова-названия сужено для нас до предела: какой-то тропический зверь. В результате развития этого значения (ср. лев, шакал и под.), естественно, могли бы возникнуть условия для образования такого же производного сло­ва, как осел, заяц, свинья и под. Слова указанного типа составляют, как из­вестно, отчетливо выраженный пласт (группу, разряд) производных имен, для которых, конечно же, со словообразовательной точки зрения не имеет никакого значения то обстоятельство, что многие из них в разной степени подверглись процессу деэтимологизации, затрудняющему объяснение того, почему безбилетника, например, именуют зайцем, пройдоху - жуком и т.д. Эта группа имен, между прочим, может послужить иллюстрацией нередкой шуточной «игры слов», которая весьма определенно указывает на наличие двух самостоятельных лексем. Вспомним хотя бы веселую шутку А.П.Чехова «Когда козел бывает свиньей?»: Повадился к нашим козам чей- то козел ходить. Мы взяли и побили его. Он продолжал все-таки ходить. Мы его выпороли и к хвосту его палку привязали. Но и это не помогло. Подлец все еще продолжал лазить к нашим козам...Ну, не свинья ли он по­сле этого [Майонез. ПСС, т.2, стр. 278]. Использование семантических ва­риаций одного и того же слова, конечно, не вызывало бы того комического эффекта, который достигается неожиданным столкновением именно омо­нимов, самая разность которых в данном случае функционально важна.

Как видим, безоговорочное признание способности данного слова служить выражению нескольких понятий, свойственное множеству лексико­логических трудов, наталкивается на целый ряд трудностей, без устранения 126

которых оказывается неоправданной и в какой-то степени досадной та уди­вительная легкость, с которой некоторые авторы подходят к решению дос­таточно сложного вопроса. Так, Д.Н.Шмелев, автор известного учебника «Современный русский язык. Лексика» [М., 1977], замечает: «Устанавливая существование в языке, с одной стороны, омонимов, с другой - многознач­ных слов, мы только констатируем то, что есть в языке. Нет смысла обсуж­дать возможность или невозможность этого явления с точки зрения тех или иных логических построений. Это факт языка, он не нуждается в доказа­тельстве своей правомерности. Он требует объяснения и изучения, но не ло­гического оправдания». И дальше: «Материальное (звуковое) тождество слова является основой его семантического тождества, несмотря на возмож­ность самого разнообразного применения слова, всевозможных модифика­ций его смысла, наконец, расщепления его денотативных функций. Когда же вопреки этому тождеству мы утверждаем, что перед нами разные слова, мы и должны обосновать именно это утверждение. Сама языковая данность, то, что перед нами одна языковая единица, и является решающим доводом в пользу того, чтобы считать ее одним словом и т.д. [стр. 87-88]. Все это было бы верно, если бы не существовало омонимии как вполне закономерного, оправданного и вызываемого целым рядом различных причин языкового явления, нередко порождаемого, казалось бы, вопреки необходимости зву­кового противопоставления семантически различающихся образований. Го­воря об омонимах, возникающих на базе определенного исходного слова, Л.А.Булаховский писал: «Рост и распространение таких омонимов лежит глубоко в природе языка и отвечает его задаче экономно использовать ог­раниченное число знаков для всей суммы психологических и логических возможностей». При наличии такого положения вещей предлагаемый Д.Н.Шмелевым логический ход, очевидно, является недостаточным и не может служить основанием для того, чтобы говорить о лексической полисе­мии в ее противопоставлении омонимии, оказывающейся, так сказать, вне системы.

Это противопоставление многие связывают, как известно, с характе­ром производных образований, оказывающихся, по их мнению, однострук­турными в случаях исходной полисемии и разноструктурными в случаях омонимии. Так, образованные от основы кулак- прилагательные кулачный, с одной стороны, и кулацкий, с другой,- свидетельство омонимичности суще­ствительных кулак и кулак, в то время как существительное мир в его разных значениях (отсутствие разногласий, тишина) связано с одним и тем же при­лагательным мирный и т.п. Подобный критерий разграничения полисемии и омонимии уже неоднократно подвергался решительной критике. Так, при­нимая участие в дискуссии по вопросам омонимии, Ф.П.Филин писал: «По­пытки вмешать в дело изучения омонимии так называемые структурно- словообразовательные, структурно-грамматические и иные аналогичные принципы совершенно безуспешны и бесперспективны». Мы не будем гово­рить здесь о том, насколько прав в данном случае Ф.П.Филин. Важен сам спор, относящийся к одной из попыток хоть как-то наметить почему-то ка­жущиеся необходимыми границы. Разумеется, указанный критерий несо­стоятелен уже потому, что он во множестве случаев может привести нас к заключениям, прямо противоположным тем выводам, на которые рассчи-

тывают его сторонники: явные омонимы газ (вещество) и газ (ткань), на­пример, дают прилагательные с суффиксом -ов-, тогда как существительные больной и болельщик соотносятся с одним и тем же глаголом болеть, коль скоро последний понимается как многозначное слово. Однако, учитывая сказанное, необходимо подчеркнуть, что существенной в данном случае оказывается именно несостоятельность структурно-словообразовательного критерия различения семантического варианта и слова-омонима: независи­мо от степени удаленности исходного и производного значений перед нами, конечно же, самостоятельные слова, находящиеся в одинаковом отношении к процессам морфемного образования слов.

Заканчивая предварительное рассмотрение вопроса об омонимии и о том, что принято называть многозначностью, следует, по-видимому, еще раз обратиться к высказываниям А.А.Потебни, который в своем труде «Из записок по русской грамматике» [изд. 1958,т. 1-П] писал: «Пользуясь выра­жением «многозначность слова», как множеством других неточных выраже­ний, сделаем это выражение безвредным для точности мысли, если будем знать, что на деле есть только однозвучность различных слов, то есть свой­ство, что различные слова могут иметь одни и те же звуки» [стр. 15-16]. И дальше: «Откуда бы не происходила родственная связь однозвучных слов, слова эти относятся друг к другу, как предыдущие и последующие. Без пер­вых не были бы возможны последние. Обыкновенно это называют развити­ем значений слова из одного основного значения, но, согласно со сказанным выше, собственно это можно назвать только появлением целого слова, т.е. соединения членораздельного звука и одного значения,из слова предыдуще­го» [стр. 16]. И дальше: «Выше мы нашли многозначность слов понятием ложным: где два значения, там два слова» [стр. 39] и т.д. Все эти замечания представляют в настоящее время огромный интерес, поскольку они касают­ся одного из самых существенных принципов подхода к живому слову. От того понимания дела, которое разделяется Л.В.Щербой и А.А.Потебней, за­висит, естественно, множество практических установок, которые должны быть реализованы в процессе создания словарей, в процессе лексикологиче­ских исследований и, в частности, при изучении законов развития русской словообразовательной системы.

3

Все сказанное выше должно послужить доказательством тому, что без решения вопроса о так называемой полисемии, без отрицания полисе­мии в том смысле, в каком она понимается большинством, невозможно рас­считывать на понимание сущности семантического способа образования слов. При признании способности слова служить выражению нескольких лексических значений семантическое словообразование, нечетко и бессис­темно, обнаруживает себя лишь где-то на периферии семантической эволю­ции в виде отдельных, почему-то обязательно деэтимологизированных об­разований, по-разному понимаемых лексикологами и составителями слова­рей. Иное понимание развития слова, как было показано выше, заключается в следующем: по мере его употребления в различных условиях речи оно, ха­рактеризуясь соотнесенностью с определенным явлением действительности, 128

обогащается все большим количеством ассоциаций (признаки, степень и ус­ловия их проявления, отношение к ним и т.д.). Иными словами, происходит количественное накопление этих ассоциаций, приводящее в целом ряде слу­чаев к качественному «скачку» в виде акта рождения нового слова, т.е. са­мостоятельной лексико-грамматической единицы, служащей наименовани­ем уже иного явления, в том или ином отношении сближенным с исходным.

Аналогичные предпосылки характерны и для морфемного способа образования слов, который, как мы видели, необходимо рассматривать в тесной связи со словообразованием безморфемным. Между обоими этими способами наблюдается четкий параллелизм, отражающийся в ряде явле­ний, важнейшие из которых перечисляются ниже.

1. Слова, образуемые этими способами, как правило, возникают на основании аналогичных, типовых отношений, представленных рядами за­кономерных соответствий.

Так, сосредоточив внимание на словообразовательном значении орудия, мы отмечаем при значительном ряде производящих переходных глаголов ряд интересующих нас имен, образованных с помощью суффик­сальных морфем (ср. уплотнитель, закрепитель, паяльник, доильник и т.д.). С дугой стороны, при ряде производящих существительных со значением лица мы также отмечаем целый ряд «орудийных» имен вроде сторож (при­способление для кипячения), дворник (приспособление для очистки сте­кол) и под. При этом, естественно, возможность появления образованных различными способами слов-синонимов делает картину наблюдаемого па­раллелизма еще более яркой. Ср., например, слово дворник в указанном зна­чении и выступающее в том же значении слово очиститель', очиститель со скрипом заходил по стеклу (Лидин. «В степи».- пример из ССРЛЯ) и т.д. О широкой возможности «перенесения» названия лица на орудие свидетельст­вуют, как известно, достаточно многочисленные образования, восходящие к именам существительным с «личными» суффиксами, такими, как -тель, - щик, -ун и т.д. В наличии той же возможности легко убедиться, приняв во внимание названия действия и его результата (ср.: резьба, сочинение, мо­литва), название качества и совокупность носителей этого качества (ср.: беднота, молодость, зелень) и т.д. «Закон аналогии, составляющий существо морфологического и семантического словопроизводства, - пишет Н.М.Шанский, - полностью определяется тем, что слово как деривативное целое является бинарным целым, состоящим из того, на базе чего и посред­ством чего было образовано. Последнее при семантическом способе высту­пает ... в чисто содержательном, материально не выраженном виде». Это за­мечание Н.М.Шанского, без сомнения, справедливо, хотя, хак увидим в дальнейшем, оно потребует и некоторых оговорок.

2. Слова, образованные этими способами, переживают в своем разви­тии, как хорошо сказал об этом Н.М.Шанский, так называемую стадию ок­казиональности, то есть они не сразу закрепляются на уровне общенародно­го и литературного употребления.

Едва ли следует в данном случае обращаться к большому количеству примеров, которые во множестве могут быть извлечены и из новейших ли­тературных произведений, и из научных трудов, и из различных форм уст­ной речи, в разной степени отражающих литературную норму. Достаточно

подчеркнуть, что и здесь проявляет себя синонимия , возникающая в резуль­тате схождения различных по способу образования слов. Взяв, например, слово муть, мы без труда устанавливаем его употребление в значении «не­что, не подлежащее разумению». Очевидно, синонимом этому слову окажет­ся слово невнятица, употребленное, например, И.Грековой в повести «Ка­федра»: Энэн спал, а потом нес обычную невнятицу...Разумеется, в случаях обоего рода закрепление слова в литературном употреблении достигается далеко не всегда.

3. Слова, образованные этими способами, могут утрачивать семанти­ческие связи с породившими их словами, то есть в результате так называе­мой деэтимологизации превращаться в слова, которые оказываются лишен­ными четко выраженного признака произвол носги.

Так, слово кулак в значении «богатый крестьянин» мы уже не соот­носим со словом кулак, обозначающим сжатую кисть руки, хотя генетически зависимость первого от второго как будто бы не вызывает сомнений. Ана­логией в данном случае может послужить по происхождению двуосновное существительное мироед, которое также должно быть признано деэтимоло­гизированным словом, несмотря на сохранение слабых ассоциаций, позво­ляющих догадаться о существовании морфемного -о-.

4. Слова, образованные этими способами, могут восходить как к от­дельному слову, так и к нескольким словам, чьи основы объединяются в структуре производных образований. Примеры общеизвестны. Это, с одной стороны, такие образования, как малозаметный, заблагорассудится и под., а с другой - железнодорожный, чернослив и под. В обоих случаях мы имеем де­ло с категорией, которая носит название «сложного слова».

Дело однако не только в наличии однотипных отношений, объеди­няющих морфемный и семантический способы образования слов. Главное определяется взаимодействием этих способов в ходе развития словообразо­вательной системы. Остановимся на наиболее значительных проявлениях этого взаимодействия, ограничившись привлечением немногих примеров.

1. В результате все более последовательного осуществления семанти­ческого словообразования по аналогии в сфере морфемных образований по­следние могут усваивать новое типовое значение, что приводит к возникно­вению новых словообразовательных морфем в силу закрепления новых ас­социаций между значением и формой.

В качестве выразительного примера в данном случае особенно часто приводятся образования с суффиксом -тель, словообразовательной морфе­мой, обслуживающей типовое значение лица. По мере того, как образова­ния с этим значением все чаще становятся базой для слов со значением ору­дия, между этим вторичным значением и словообразовательной формой ус­танавливается все более прочная связь, приводящая к появлению самостоя­тельного орудийного суффикса -тель, который в настоящее время едва ли не более активен, чем -тель - выразитель лица. В сфере прилагательных показа­телен, например, суффикс -ов- в именах, обозначающих цвет: эти имена воз­никали в ряде случаев как результат семантического способа словообразо­вания на базе прилагательных с более широким значением типа ореховый, розовый, малиновый, вишневый, определив применение указанного суффикса в образованиях типа бежевый, фиолетовый, палевый и т.д. Подобное обо- 130

собление («отпочкование») морфем, их более или менее заметная специали­зация представляет один из важнейших путей эволюции словообразователь­ной системы.

2. В сфере определенного типового значения в разные периоды исто­рии языка может сказываться различная степень продуктивности морфем­ного и семантического способов образования слов; иными словами, в об­служивании этого значения может осуществляться их замещение друг дру­гом.

Так, на место некогда распространенных существительных с суффик­сом -j-, связанным с типовым собирательным значением, приходят сущест­вительные, образованные семантическим способом от имен со значением состояния, места и т.д. (ср. братья и братство, дубье и дубняк и др). Другой пример - существительные с суффиксом -ище, служащие обозначению места. Многие из этих образований оказались вытесненными словами, возникаю­щими семантическим путем. Так, вместо существительных зимовище, коче- вище, селище, судище и подобных получили распространение такие слова, как зимовье, кочевье, селение, суд и подобные, являющиеся производными от имен со значением действия. С другой стороны, если в прошлом при именах, обозначающих действие, могли образовываться имена со значением лица без применения словообразовательных морфем, то по мере приближения к нашему времени эта возможность фактически отмирает: на месте имен типа спас, избав, заступ, рассказ мы встречаем образования типа спаситель, изба­витель, заступник, рассказчик и под.

3. Семантическое словообразование имеет прямое отношение к фак­там так называемого переразложения, ведущего, как известно, к возникно­вению новых морфем.

Так, невозможно представить себе те причины, которые привели к возникновению прилагательных с суффиксом -тельный, если не принимать во внимание ранней производности личных образований на -тель, возни­кающих на базе имен со значением действия (ср. древнерусские дятелъ - деяние и д-ѣтель - деятель). Это значение исходных имен объяснит нам са­мую возможность образования прилагательных на -ный, которые, как пра­вило, не возникали на базе имен со значением лица (ср.добродетельный и благодетельный по отношению к словам добродетель и благодетель). Таким образом, по мере того, как существительные на -тель все более последова­тельно используются в качестве личных названий, закрепляется соотнесен­ность указанных адъективных образований непосредственно с глаголом.

4. Семантический способ образования слов, приводящий к возникно­вению омонимов, может способствовать активизации морфем, коль скоро последние служат устранению омонимии путем образования синонимиче­ских форм.

Ярким примером в данном случае является история существительных с суффиксом -льщик. Этот суффикс стал активно участвовать в образовании приглагольных имен со значением деятеля в силу того, что ранние образо­вания на -льник оказались ослабленными возникающими при них существи­тельными со значением орудия. Ср. зажигальник (поджигатель) и зажигаль­ник ^орудие для зажигания), умывальник (тот, кто умывает) и умывальник (орудие умывания), будильник (тот, кто будит) и будильник (орудие) и т.д. В

результате значение орудия все более последовательно начинает ассоцииро­ваться именно с суффиксом -льник, тогда как -лыцик при тех же глаголах все более активно проявляет себя в образовании существительных со значе­нием лица. Ср. зажигальщик, умывальщик, будильщик и под.

5. В ходе языкового развития нередко осуществляется преобразова­ние семантически образованных слов по типу морфемных, обычно двуос­новных, образований.

Так, соединительный гласный -о- ( «интерфикс»), выступающий в ка­честве словообразовательной морфемы, может усваиваться на месте падеж­ных окончаний, исконно представленных в словосочетаниях, которые по­служили основанием для безморфемного образования нового слова. Приме­ры известны: челомбитье и челобитье, кровипролитие и кровопролитие, путешествовать и путешествовать и т.д.

Таковы наиболее существенные стороны взаимодействия способов образования слов. Представляется вполне очевидным, что без учета этого взаимодействия невозможно рассчитывать на более или менее целостное понимание словообразовательных процессов как по отношению к прошло­му, так и по отношению к настоящему, понимаемому как определенная ста­дия в развитии языка.

4

Слова, образованные морфемным и семантическим способами , мо­гут отличаться от породивших их слов целым рядом грамматических при­знаков вплоть до принадлежности другой части речи.

Это особенно важно подчеркнуть по отношению к словам, образо­ванным без участия словообразовательных морфем, поскольку именно эти слова нередко ставятся под сомнение как самостоятельные лексические еди­ницы. Исследователи, обращая внимание лишь на фонетическую сторону дела, иногда забывают о том, что образованные семантическим способом слова могут быть четко противопоставлены производящему слову по спосо­бу выражения категории числа, по особенностям словоизменения, по харак­теру словообразовательных форм, по сочетаемости, по ударению и т.д. Оче­видно, при наличии подобного противопоставления трудно рассчитывать на решение вопроса о сущности семантического способа образования слов лишь в «чисто содержательном» плане. Важно установить те особенности в употреблении и форме, которые фиксируют новое значение, передаваемое словом. Общее представление об этих особенностях может быть получено на первых порах из отдельных примеров, относящихся к явлениям, перечис­ленным выше.

Ударение: характерный (обладающий сильным характером) - ха­рактерный (обладающий ярко выраженными чертами), низина (свойство низкого) - низина (низкое место), острота (свойство острого) - острота (остроумное выражение) и т.д. Отличия в ударении могут быть связаны с различием флексии: ср., например: тоны (оттенки в музыке) - тона (оттенки цвета) и под.

Категория одушевленности: вижу спутника (лицо) - вижу спутник (небесное тело), журавля (птица) - журавль (колодец), взрывателей (лицо) - 132

взрыватели (орудие действия), лебедок (птица) - лебедки (приспособление) и т.д.

Категория числа: долг (обязанность), мн.ч. нет - долг (взятое взаймы) и долги, выход ('действие), мн.ч. нет - выход (место действия) и выходы; ем­кость (свойство), мн.ч. нет - емкость (вместилище) и емкости; кислота (свойство кислого), мн.ч. нет - кислота (вещество) и кислоты; час (единица времени) и часы - часы (прибор для измерения времени) только мн.ч. и т.д. Форма единственного числа производного имени может отсутствовать, и тогда единственному числу производящего имени может соответствовать множественное число производного; ср., например: грязь (разжиженная почва, слякоть) - грязи (ил, употребляемый для лечения) и под.

Категория падежа: в круге (плоскость, ограниченная окружностью) - в кругу (совокупность людей, ограниченная наличием общего признака), зу­бы (принадлежность рта) - зубья (принадлежность орудия), образы (изобра­жения ) - образа (иконы), рожек (маленькие рога) - рожков (изделия в виде рожек). Характерно, что различия могут касаться не только отдельных па­дежей, но и парадигмы в целом: ср., например, парадигмы, в которых пред­ставлены следующие номинативы: колени (суставы), коленья (сочленения стеблей), колена (отдельные пассажи в пении или танце).

Категория вида: успеть, успевать (вовремя делать) - только успевать (хорошо учиться), загореть, загорать (лежать на солнце) - только загорать (простаивать) и т.д.

Категория переходности и возвратности: тормозить (пользоваться тормозом) - тормозить (задерживать что-либо), замолчать (перестать гово­рить) - замолчать (утаить что-либо), доносить (доставлять, неся до чего- либо) - доносить (делать донос), питать, питаться (кормить, кормиться) - только питать (испытывать чувство), мять, мяться (сминать, сминаться) - только мяться (проявлять нерешительность) и т.д.

Словообразовательные формы: крутизна берега (от крутой, то есть обрывистый) - крутость нрава (от крутой, то есть суровый), прямизна линии (от прямой, то есть не имеющий изгибов) - прямота характера (от прямой, то есть правдивый), кулачный (от кулак, то есть сжатая кисть руки) - кулац­кий (от кулак, то есть крестьянин-богатей) и т.д.

Различия между производящими и производными словами могут проявляться и в их фонетической структуре при наличии предпосылок для появления двух огласовок. В истории русского языка известны такие приме­ры, как греческий (имеющий отношение к Греции) - грецкий (в наименова­нии ореха), испестрить (сделать пестрым) - испещрить (покрыть поверх­ность точками, линиями) и т.д. В современном русском языке обращают на себя внимание такие противопоставления, как бобр (животное) - бобер (шкура) и под. Таким образом, фонетика в некоторых случаях дополняет собою комплекс «внешних», формальных различий.

Эти различия, естественно, с наибольшей последовательностью вы­ступают тогда, когда дело касается образования другой части речи. По от­ношению к семантическому способу образования приняты такие названия, как субстантивация, адвербиализация и т.д., то есть образование существи­тельных, наречий и т.д. без помощи словообразовательных морфем. ■

Последнее обстоятельство представляется весьма значимым при об­суждении вопроса о так называемой конверсии, которая, в сущности, есть не что иное как реализация семантического способа образования слов, полу­чившего особое развитие в ряде индоевропейских языков за счет словообра­зования с помощью морфем. Вопрос о конверсии, таким образом, это во­прос об удельном весе приемов пополнения словарного состава языка, рас­сматриваемых в одной и той же словообразовательной плоскости. Об этом хорошо говорит, например, В.Г.Гак в своей книге «Беседы о французском слове» (М., 1966]: «При сравнении (речь идет о сравнении русского и фран­цузского языков - В.М.) необходимо учитывать и конкретный путь словооб­разования. Ослабление того или иного словообразовательного типа вовсе не свидетельствует о том, что словообразовательные средства в целом при­шли в упадок. Так, например, во французском языке гораздо меньше, чем в русском, развито образование слов при помощи суффиксов субъективной оценки. Но зато во французском языке гораздо большее развитие получили способы образования слов по конверсии» (стр.47]. И дальше: «Более про­стой состав французского наименования объясняется часто широким ис­пользованием конверсии, в то время как в русском языке переход слова из одной части речи в другую сопровождается прибавлением суффикса» [стр.70]. Нужно ли говорить, что очевидная необходимость именно такого подхода к лексическому материалу требует самого пристального внимания к «безморфемному» образованию слов.

Иногда спрашивают, а что, собственно, дает нам признание двуедин­ства морфемного и семантического способов словообразования? Что дает нам отнесение различных типов так называемой метафоризации, обуслов­ленной необходимостью все более полного отражения действительности, к семантическому образованию слов? Отвечая на эти вопросы, мы, разумеет­ся, прежде всего обращаем внимание на принципиальную значимость теоре­тического аспекта, на очевидную необходимость связать в единое логиче­ское целое возможные (нередко противоречивые) истолкования различных форм проявления развития лексической системы. Словообразование, как часгь лексикологии, при предлагаемом понимании дела приходит к согла­сованию формальной и содержательной сторон, предлагая вниманию иссле­дователей множество неразработанных тем, представляющих значительный интерес с точки зрения теории и истории языка. Для составителей словарей, несомненно, является немаловажной сама возможность отказаться, наконец, от ничем не оправданных поисков границ между словом и лексическим ва­риантом. В этом, как кажется, заинтересованы и те, кому приходится рас­крывать перед учащимися словообразовательные возможности слов при учете реальных отношений передаваемых явлений. Эта задача является осо­бенно ответственной при обучении неродному языку, поскольку в данном случае нелегко объяснить, почему вполне аналогичные в функционально­семантическом отношении единицы сопоставляемых языков в них самих объясняются по-разному: то как вполне самостоятельные слова, то как лек­сико-семантические варианты.

Разумеется, сказанное лишь первый незначительный шаг к тому, что бы как-то поддержать и развить те исключительно плодотворные и безосно вательно оставленные идеи, которые представляет нам классическое языко 134

знание. То, что выдвигается взамен, в ряде случаев, как мы видели, оказыва­ется несостоятельным и препятствующим основательной разработке целого ряда весьма существенных проблем. Отрыв содержания от формы, наруше­ние принципа историзма в неоправданном противопоставлении так назы­ваемой «синхронии» и «диахронии», надуманный «аналитический» схема­тизм - все это требует строгого критического подхода, необходимым услови­ем которого является всестороннее осмысление различных проявлений се­мантического образования слов.