ИСТОРИЯ

Сделать краткий очерк истории Индонезии нелегко уже потому, что относительно самого способа ее изло­жения могут возникнуть вполне основательные сомнения: во-первых^Лмы имеем здесь дело с островной, крайне расчлененной областью; во-вторых, значительная, если не большая часть исторических событий вызывалась здесь и определялась внешними влияниями.

история ее распадается на описание бесчисленных местных историй развития, из которых, по крайней мере, наиболее важные приходится исследовать отдельно; но, с другой стороны, весь этот островной мир постоянно подвергается новым вторжениям переселенцев и новым культурным влияниям, которые уничтожают действие естественной изолированности отдельных островных групп, внося единство во всю 111

эту область. Но все же это единство только кажущееся. Хотя на побережье более крупных островов водворяются новые пришельцы и в портовых городах насаждаются новые культуры, племена внутренности страны твердо выдерживают этот напор и упорно сохраняют свои особенности. Этому благоприятствует отчасти гористая природа их родины, отчасти лихорадки, свирепствующие в лесах их низменностей, где они находят себе убежище.

Доисторический период

С тех пор как выяснилось, что человек уаЬ начале делювия населял землю, и с тех пор как сталрЛвивать-ся решительные голоса даже в пользу того,; чЩ пфрвое появление человека относится к третичному шериоду, стало невозможным делать чисто детские МвюЧения о первобытном состоянии человечества на офмшнци современных условий его существования на земле искать древнейшие его местообитания в какой-нибудпз ныне существующих областей. И менее всего можнЛрешить-ся на подобные поспешные заключения, коглд тчъ идет о такой стране, как Индонезия, "которая, как иэвеЖно, подвергалась самым страшным переворотам и сотгшсениям и вся изрыта и растерзана вулканической дея^леДностью.

112

и на этом базисе воздвигать произвольное здание истории Индонезии. Да и лингвистические данные говорят против этого взгляда: в Юго-Восточной Азии распространены моносиллабические языки, на островах, напротив, полисиллабические, — различие самого кардинального свойства.

Разделение пародов Индонезии'

На Малайском архипелаге представлены две главных расы, которые весьма резко отличаются друг от друга как по численности, так и по своему распределению, и во взаимных отношениях которых безусловно выступает действие древних исторических событий: это желто-бурые прямоволосые малайцы (в более широком смысле) и темнокожие негритосы, обязанные своим названием сходству с неграми. Так как характер современного распределения негров на островах указывает на процесс отступления, то всегда есть основание думать, что они являются по отношению к малайцам более древними обитателями этого архипелага или, по крайней мере, некоторых его частей.

Негроиды Индонезии составляют звено той цепи экваториальных темноцветных народов, которые занимают большую часть Африки, Южную Индию, Меланезию и Новую Голландию и почти повсеместно отступают перед светлокожими народами. Этот процесс отступления, несомненно, начался не в новейшее время и дает право заключить, что территория этих темнокожих первобытных народов была некогда обширнее, чем ныне.

¹Начало XX в. — Прим. ред.

ИЗ

по своему географическому положению, так и по своему физическому сложению стоят ближе всего к папуасам, живущим на Новой Гвинее и на островах Меланезии, следовательно, некогда папуасы были распространены дальше на запад и были вынуждены отступить в борьбе с малайской расой. По мнению Альфреда Грандидье, даже темнокожие обитатели Мадагаскара находятся в близком родстве с меланезийцами.

Негритосы ни в коем случае не могут считаться чистыми папуасами; они не только часто до такой степени смешались с малайскими племенами, что потеряли почти все свои особенности, но многие признаки указывают также на то, что среди них произошло сильное смешение и с малорослыми племенами, отношение которых к папуасам приблизительно такое же, как отношение африканских карликовых народов к настоящим неграм. С другими темнокожими эти карликовые племена ни в коем случае не могут быть поставлены в одну линию. Племена, родственные этой малорослой расе, смешавшейся с неграми или образовавшей, быть может, их ядро, находятся на полуострове Малакке, в особенности в северной его части, далее на Андаманских островах и на Цейлоне; судя по этому, надо полагать, что представители этой карликовой расы жили некогда на всех более крупных островах Зондского архипелага, равно как и в Вос­

точной Азии.

Во всяком случае факт тот, что на некоторых восточных островах Малайского архипелага, в особенности на Филиппинских островах, и по настоящее время живут темнокожие племена, хотя вследствие многократных смешений и незначительной численности этих народцев их существование часто подвергалось сомнению. Карл Земпер описывает негроидов, или антов, с Филиппинских островов как породу малорослых людей с темным, медно-коричневым цветом кожи, приплюснутым носом и шерстистыми темно-бурыми волосами; следовательно, там, где они сохранились до известной степени в чистом виде, они представляют ха­рактерную разновидность людей, резко отличающихся

114

от представителей малайской расы.

Существование папуасского типа, который часто достаточно явственно наблюдается рядом с малорослой расой, объясняется, надо думать, переселениями из Меланезии, которые происходили еще и в новейшее время. Отважные мореплаватели и разбойники, папуасы западной части Новой Гвинеи проникли до побережья восточной части Зондских островов и основали там поселения, но возможно, что они очутились здесь также в качестве невольных колонистов, побежденных и привезенных малайцами во -время их карательных набегов. Вообще отношение папуасской культуры к малайской в высшей степени интересно, исследование его весьма желательно и чрезвычайно ценно для истории обеих рас? Папуасы не всегда являлись по отношению к малайцам только стороной заимствующей и внесли в свою очередь в общее достояние кое-какие, хотя и очень скромные, самостоятельные культурные приобретения.

Переселения малайцев

Если папуасу и присуща известная страсть к переселениям, приведшая к довольно значительным передви­жениям народов, то эти передвижения остаются совершенно в тени по сравнению с переселениями малайского племени, несомненно, самыми грандиозными, какие зна-

115

ла когда-либо древнейшая история человечества, вдвойне грандиозными потому, что они происходили не на суше, а морским путем, и таким образом связывали между собой четыре части света.

Так как название «малайцы» употреблялось то в более тесном, то в более широком смысле слова, то оно послужило поводом ко многим недоразумениям и бесполезным спорам. Началом этой путаницы послужило то обстоятельство, что по имени того народа, который в эпоху европейских морских открытий наиболее проявлял себя в военных и торговых делах, назвали всю группу народов, в которую он входил лишь как составная, хотя и характерная часть. Но эта группа народов, общепринятое название которой нелегко будет заменить другим, представляет вполне отличную от ее соседей ветвь человеческого рода, удивительно приспособленную к своему местообитанию и единство которой проявляется также в близком родстве языков. Все же мы должны допустить, что она первоначально образовалась из слияния различных первобытных рас. По-видимому, в Индонезии, как и в Северной Азии, первоначально была распространена раса длинноголовых, с которой впоследствии, но уже давно смешались переселившиеся сюда народы короткоголовые; первых предложили называть индонезийцами (протомалайцами), вторых собственно малайцами, так как и в настоящее время еще можно проследить остатки этих различий. Так, например, племя тенггере на Яве, по мнению Кольбругге (J. Н. F. Kohlbrugge), является чистым представителем индонезийской расы.

Где искать первоначальную родину обеих составных частей малайской расы — вопрос праздный, если принять во внимание тот бесспорный факт, что коренное ядро малайского племени сплошной своей массой в настоящее время, да и в древности, населяло островной мир Индонезии, между тем как на материке Азии попадались лишь незначительные сравнительно дробные части этого племени, да и то главным образом в виде смешанных народов из малайских и монгольских

116

элементов. В этом смысле Индонезия является колыбелью малайской расы как отдельной, своеобразной группы человечества. Из Индонезии исходили те удивительные потоки переселений, которые нам предстоит еще рассмотреть. Правда, внутри малайского островного мира отдельные более крупные острова в свою очередь оказывали на население свое обособляющее, одностороннее влияние и тем создали столь своеоб­разные племена, каковы баттаки на Суматре, даяки на Борнео и тагалы на Филиппинах, но это не должно за­темнить в нас сознания того, что в общем и в целом то, что мы называем малайской расой, понятие достаточно определенное.

Культура древнейшего периода переселений. С первого взгляда казалось бы нетрудным восстановить культуру тех этнических элементов, которые расселились из Индонезии во все стороны: в числе потомков

этих переселенцев встречается немало племен, в особенности в Океании, которые впоследствии почти не имели случая усвоить новые культурные приобретения и которые должны были, следовательно, так или иначе сохранить свое первобытное состояние. С другой стороны, путем простого сравнения и обозрения культурного достояния, общего различным разветвлениям первичного ядра малайцев, и теперь еще, казалось бы, возможно восстановить первоначальные черты, общие древнемалайской культуре.

Но в действительности это далеко не так просто. Уже не говоря о том, что даже в самых изолированных местностях возможны изменения и дальнейшее развитие, приходится считаться прежде всего с культурными потерями, которые почти неизбежны при далеких переселениях. Полинезия является именно такой областью, заселение которой едва ли мыслимо без подобных культурных по-

U7'

терь, так как здесь отсутствуют сырые продукты для многих отраслей материальной культуры. Если мы по мере передвижения к Океании переступаем через предел распространения целого ряда навыков и культурных приобретений, если на восточных островах Индонезии кончается культура железа, на низменных островах Микронезии — знание ткацкого искусства и распространение восточноазиатского или европейского бисера, на островах Фиджи — гончарное искусство, то причина этих явлений далеко не ясна. Возможно, конечно, что жители Полинезии выселились из своей старой родины еще в то время, когда кузнечное, ткацкое и гончарное искусства были еще там неизвестны; но почти еще вероятнее, что, по меньшей мере, часть культурного достояния мелких коралловых островов Тихого океана просто утерялась и была забыта или сохранила лишь следы своего существования в языке, как на островах Фиджи (по W. Pleyte), знакомство с железом. Но и в первом случае остается еще открытым вопрос, проникли ли те или другие отрасли техники вместе с переселявшимися племенами вплоть до нынешних пределов их распространения, или же мы должны допустить здесь постепенное просачивание культуры от племени к племени, что возможно и без переселений в крупном масштабе и что могло продолжаться вплоть до наших дней.

Самым ценным источником, могущим пролить свет на древнейшие времена, является язык; к сожалению, существует еще очень мало исследований, которые могли бы быть непосредственно применены к истории. Одно можно было бы считать твердо установленным, что следы индийских и китайских языков так же трудно проследить в полинезийских диалектах, как и в мадагаскарских. Из этого ясно, по крайней мере, то, что великие переселения произошли до начала нашего летосчисления.

Что Индонезия в древние времена обладала своеобразной, не очень зависимой от внешних влияний культу­рой, доказывается прежде всего богатством туземными культурными растениями, которыми обладало местное

118

население уже в период переселений. Если даже допустить, что идея возделывания растений и была заимствована извне, то в Индонезии она все же получила, несомненно, самостоятельное дальнейшее развитие. Рис, это важнейшее питательное растение Индии и Южного Китая, ни в коем случае не является древним достоянием индонезийской культуры, зато она знает таро (Arum esculentum), диоскорею (Dioscorea) и сезам. Из культивируемых деревьев нужно назвать хлебное дерево (Artocarpus incisa) и, быть может, кокосовую пальму, которая по крайней мере в малайско-полинезийской области пользуется наибольшим распространением. Из домашних животных знали, по-видимому, лишь собаку, возможно также свинью, но не знали ни рогатого скота, ни лошадей. И это обстоятельство не лишено значения. Выше было указано на то, что земледелие Старого Света должно было быть древнее скотоводства, которое уже в его развитой форме было перенесено впервые арийцами в Индию. Таким образом, в то время как земледелие должно было в древности проникнуть в Индонезию с материка, скотоводство не успело еще в начале периода переселений проникнуть этим же путем на острова. Это хотя и не может служить хронологическим показанием, но является лишь подтверждением того взгляда, что период переселений относится ко временам сравнительно весьма отдаленным.

Принимая -во внимание, что и в Полинезии переселенцы сохранились отважными моряками и остались оби­тателями морских побережий, лишь очень слабо проникая во внутренние части островов, приходится заключить, что главная масса первоначальных потоков были типичными представителями приморских племен. Возможно, что остров Ява, который представлял благодаря своему плодородию благоприятные условия для размножения населения и который, судя по находимым на нем доисторическим полированным каменным орудиям, уже во времена очень ранние стал средоточием известной культуры, был важнейшим исходным пунктом переселенческих по-

Н9

ходовл которые опять-таки распадались на многие, теперь едва отличимые разветвления. В общем здесь речь идет не о дальних переселениях, но о передвижениях от острова к острову, причем переселенцы довольствовались, вероятно, тем, что занимали сначала часть морского побережья, а потом, на обычных началах — выжигание под поля первобытных лесов, рыболовство и разбойничьи набеги — создавали новые основы существования. Относительно высокого развития должно было достигнуть кораблестроение и судоходство, чему содействовало изобретение, двойной лодки с аутлигером: это давало судам возможность плавать при всякой погоде и пересекать далекие моря. И до сих пор еще лодки полинезийцев и примыкающих к ним в этом отношении меланезийцев считаются лучшими из всех, которые были

изобретены первобытными народами; на Малайском же архипелаге подражание чужим образцам изменило и вытеснило старые приемы судостроения. Парус, был, по-видимому, знаком древним обитателям Индонезии; более чем вероятно также то, что они умели направлять свой путь по звездам и по концентрическим волнениям моря, а также развили некоторые зачатки морской картографии. Общественный строй древних времен, несомненно, способствовал развитию д>ха предприимчивости: ни у какой другой группы народов земного шара мы не находим такого сильного развития союзов мужской молодежи в семейном и родовом быту, как среди малайо-поли-незийцев, где они сохранились и до настоящего времени. Повсюду молодые люди, которые живут здесь сообща и спят в отдельном доме для молодежи, организованы в военные дружины, которым часто фактически принадлежит предводительство на войне и которые, во всяком случае, совершенно иначе относятся к рискованным предприятиям, нежели люди семейные, обремененные заботой о женах и детях. Благодаря этому в населении развился воинственный дух, который считает военные столкновения и хищнические набеги чем-то совершенно естественным и,самым характерным проявлением которого явля-

120

ется присущий всему малайско-полинезийскому племени обычаи охоты на черепа. Развившись из обычая выставлять в мужских общественных домах черепа предков как святыни, он превратился в ужасающую страсть к собиранию черепов, которая служит поводом к постоянным войнам и держит население в вечной тревоге. Таким образом, в Индонезии сохранились до настоящего времени следы по крайней мере тех условий, которые объясняют нам в достаточной степени возникновение отважных разбойничьих и морских племен.

Древнейшие периоды переселений. Здесь мы имеем дело с такими отдаленными временами, что о каком- либо более или менее точном хронологическом определении различных периодов переселений и речи быть не может. Мы можем поэтому лишь вкратце обрисовать их, нисколько не претендуя, конечно, на хронологическую последовательность нашей схемы этих периодов.

Один из первых потоков переселения направился из Индонезии на .север. Очевидно, разумеется, что Филип­пинские острова заселились малайскими племенами позже, нежели Большие Зондские острова, эта истинная родина настоящих малайцев; а от Филиппин для таких искусных в мореплавании племен один только шаг к Формозе, где и поныне еще живут племена несомненно малайского происхождения. Но вряд ли движение ограничилось этим.

На материке"Южного Китая нет недостатка в следах, указывающих на иммиграцию малайцев. Своеобразный тип японцев лучше всего объясняется также примесью малайской крови; не невероятно даже и то, что возникновением своего государственного строя, начавшегося на юге, Япония обязана малайцам, которые прежде всего утвердились на южных островах и смешались как с прежними обитателями, так и с переселенцами из Кореи. Так как образование государства в Японии совершилось в 660 г. до н. э., то это переселение должно было произойти еще раньше. Впрочем, за первым переселением

121

на север последовало второе, которое достигло по меньшей мере Филиппин, а быть может, пошло еще дальше.

Второй великий переселенческий поток направился на восток. На островах Меланезии, издавна занятых темнокожей расой, возникли многочисленные малайские колонии, которые оказали глубокое влияние на меланезийцев, но частью мало-помалу растворились среди них. И надо полагать, что и материк Австралии не остался чужд вторжению малайских элементов. Более свободный путь малайская страсть к переселениям нашла в бесконечных архипелагах Тихого океана; веские данные говорят за то, что отдельные переселенцы доходили даже вплоть до северо-западного побережья Америки. Как совершались эти путешествия и какой период времени они охватывали, нам неизвестно; только новозеландские предания передают нам в полусказочной форме, как первые переселенцы с островов Гавайи и Раротонга предприняли -со своими семействами и богами полное опасности путешествие на свою новую родину на огромных двойных лодках. Третья народная волна из Индонезии, этой страны вулканических переворотов и перемещений народов, пе­ресекла Индийский океан и перенесла на запад, на Мадагаскар, первые ростки малайского племени. Возможно, что малайцы достигли при этом и африканского побережья, а быть может, и основали здесь прочные поселения.

Таким образом, по меньшей мере за тысячу лет до нашего времени малайцы распространились от берегов Америки до материка Африки на протяжении, равном почти двум третям земной окружности. От материков малайо-полинезиец держался далеко; океаны, изобилующие островами, являются достоянием его расы, не имеющей себе равной в господстве над морем, если не считать в наши дни арийскую группу народов в Европе.

Переселение малайцев. Если о древних переселениях мы знаем не больше того, что мы можем почерпнуть из сравнительного языкознания и народоведения, то ближе к нам стоит другое движение народов, также принадлежащих к малайской расе; движение, которое хотя едва переступило границы Индонезии, все же служит хорошей иллюстрацией древнейших переселений. Название малайцев первоначально принадлежало не всей расе, но лишь определенному племени Малайского архипелага. Этот-то народ своими переселениями в новейшее время повторил, в малых размерах древние передвижения и тем выказал себя достойным дать всей этой подвижной группе народов

свое имя. Вероятно, впрочем, что даже не все племя, о котором здесь идет речь, носило название малайцев, но лишь та часть его, которая играла наиболее выдающуюся роль.

Первоначальные местообитания этого народа лежали на острове Суматра в территории Менанкабо. Уже Птолемей обозначает Суматру названием Malayu, а в 1150 г. арабский географ Эдризи упоминает об острове Малай, который вел оживленную торговлю пряностями. По-видимому, индийская культура имела некоторое влияние на Менанкабо: по преданиям самих малайцев, их государь Шри Тури Йумана, который перевел часть народа через море на полуостров Малакку и сделал в 1160 г. Сингапур центром своего владычества, был индийского или яванского происхождения (по преданию, он вел свой род от Александра Великого). Новое государство возбудило будто бы.завить одного могущественного яванского государства, как полагают, Мо-диопагита, а Сингапур был завоеван в 1252 г. яванцами, и после этого на материке была основана новая столица, Малакка. В 1276 г. тогдашний властитель принял будто бы вместе со всем своим народом ислам. Малайцы, заставшие на полуострове лишь малорослые робкие лесные племена, с течением времени настолько размножились, что поселение новых колоний стало необходимостью, и по всем побе­режьям Западной Индонезии появились малайские торговцы и поселенцы. К концу XIII в. государство Малакка стало гораздо могущественнее прежнего Менанкабо: оно стало политическим и этническим центром малайцев; этим объясняется происхождение того мнения, что природные остро-

123

витяне, малайцы, будто бы расселились по островам с материка Азии. Малайские переселенцы выступили отчасти как основатели государств, и прежде всего на остров Борнео, где Бруней на севере было настоящим малайским государством; другие государства образовались на западном побережье. Везде малайцы смешались с туземцами и сделали свой язык общим для всех Зондских островов.

Буги острова Сулавеси (Целебеса) также распространились далеко за пределы своей родины. Как ни нич­тожны эти новейшие события по сравнению с событиями древних времен, они все же учат нас понимать прошлое малайо-полинезийцев и объясняют возможность обширных переселений, совершенных этими народами.

Внешние вторжения

Еще сильнее, чем переселения, сказались внешние влияния, которым эти острова постоянно подвергались вследствие своего благоприятного положения на пути международных сношений. Азиатские народы уже издавна открыли Малайский архипелаг, основали на нем поселения и сумели оказывать также политическое влияние. Эти острова служили не только стоянками при сношениях между Восточной Азией и Западом, но и сами по себе являлись очень заманчивыми для чужеземцев благодаря своим природным богатствам, прежде всего своими пряностями, этой важнейшей статьи индийской торговли, а также золотом и алмазами из рудников Борнео и многими другими ценными произведениями. Из Восточной Азии первыми утвердились на Малайском архипелаге китайцы; с Запада сюда явились посредниками между индонезийской и восточно­азиатской торговлей сначала индусы, потом арабы, а вслед за ними первые европейцы, нынешние повелители индонезийских островов.

Китайцы. Китайцы не могут считаться морским народом в настоящем смысле слова. Лишь после покорения Южного Китая, когда китайцам досталось богатое

124

гаванями морское побережье и когда они стали в то же время смешиваться с древнейшими обитателями, опытными в морском деле, началась морская торговля с богатыми тропическими областями Индонезии. Торговля эта была, быть может, лишь продолжением более древних торговых сношений, начавшихся с переселением на север малайской расы и находившихся в руках малайских племен. Так как Южный Китай стал китайским владением в 220 г. до н. э., то влияние китаизма на жителей Малайского архипелага могло начаться не раньше этого времени, а, вероятно, еще гораздо позже, ведь прочные сношения с Аннамом завязались лишь незадолго до нашей эры. Что мотивом к путешествиям китайцев служила не любовь к морю, а торговый дух, обнаруживалось каждый раз, как только другие народы захватывали в свои руки торговлю и отыскивали китайцев в их собственных гаванях. Китайский флот всегда быстро уменьшался в таких случаях, морские предприятия сокращались, и купцы Небесной империи находили безопаснее и удобнее торговать у себя дома с чужеземцами, чем доверять свою драгоценную жизнь ненадежным судам. Но независимо от этих обстоятельств выселение из перенаселенного Китая постоянно усиливалось и, безразлично, на своих ли или на чужих кораблях, направлялось преимущественно на Ост-индский архипелаг, где оно привело в некоторых областях к значительным этническим переменам.

Мнения о том, как далеко простиралась древнейшая китайская морская торговля, равно как и о менее интересующем нас здесь вопросе, как далеко на запад доходили китайские суда, весьма противоречивы. Из летописей ЛянскоЙ династии, царствовавшей в первой половине VI в. нашего летосчисления, вытекает, что уже тогда китайцам были известны некоторые пункты у Малаккского пролива, служившие, очевидно, стоянками для восточ-ноазиатско-индийской торговли. Уже в V в. развились сношения с Явой, завязавшиеся, быть может, благодаря путешествиям буддийского посла Фа Сяня, который, будучи прибит бурей к Яве, привез в Китай более точные

1.25

сведения об этом острове; южная часть Суматры также имела уже тогда сношения с Китаем. Политический строй о. Явы дал возможность завязать относительно безопасные и выгодные торговые сношения; китайцы

вывозили отсюда благородные металлы, черепах, слоновую кость, кокосовые орехи и сахарный тростник, а взамен ввозили главным образом бумажные и шелковые материи. Часто упоминается о подарках индонезийских князей, которых китайский двор награждал пышными титулами и официальными почестями, оказывая им иногда также дипломатическую поддержку; один из них получил в 1129 г. титул короля Явы. Столкновения между поселившимися здесь китайскими купцами, которые рано стали обнаруживать склонность к образованию государства в государстве, и яванскими князьями не раз приводили впоследствии к перерывам в сношениях; после покорения Китая монголами дело дошло до военного столкновения: в 1293 г. монгольско-китайское войско, создав себе предварительно стратегический опорный пункт на острове Биллитоне, напало на Яву, но должно было отступить, ничего не добившись. В эпоху Минской династии торговля, однако, опять стала процветать; можно доказать даже существование некоторого политического влияния Китая; в 1405—1407 гг. в водах Малайского архипелага находился китайский флот, предводители которого принудили некоторых мелких князей к подчинению, а властителя Палембанга привезли пленным в Китай.

Берега острова Борнео, у которых приходилось останавливаться при каждом переходе к острову Яве и обратно, вскоре стали привлекать китайских купцов, для которых золотые и бриллиантовые сокровища Борнео не были тайной. Государство Поло на севере острова, впервые упоминаемое в китайских летописях в VII в., в.Х в. уже регулярно посещалось китайцами; на западном побережье государство Пуни, князь которого в 997 г. отправил первое посольство в Китай, было часто посещаемым местом, между тем как Банджермассинг, в начале XX в. самый цветущий торговый пункт, упоминается впервые лишь в 1368 г.

126

Когда по мере распространения ислама с его последствиями торговля Китая с Зондскими островами стала все более и более падать, она направилась на острова Филиппинские, которые до того были в пренебрежении, хотя и лежали ближе к Китаю. Но и здесь еще до вторжения китайцев и до поселения их в различных пунктах морского побережья уже существовала оживленная торговля между малайскими племенами. Это совершилось, самое позднее, в XIV в. Но и за китайскими купцами последовали уже тогда многочисленные эмигранты, которые поселялись во вновь открытых областях, смешивались с туземцами и таким путем создавали, как и в Северном Борнео, новые китайско-малайские племена. Когда с вторжением испанцев китайские купцы удалились или должны были ограничиться определенными территориями, эти смешанные племена остались в стране.

В общем можно сказать, что китайцы Индонезии во многих местах оказывали свое политическое влияние и вызывали некоторые этнические изменения, продолжая в этом смысле и теперь еще оказывать свое воздействие; зато духовное влияние китайцев было невелико и далеко не может сравниться с влиянием индийцев и арабов. Китайцы, очевидно, трудно сходятся с малайцами. В начале XX в. значительная часть торговли малайского архипелага была опять в руках китайцев, иммиграция их достигала огромных размеров, и нигде «желтая опасность» не была так заметна, как там; но все же Индонезию ни в коем случае нельзя назвать колонией китайской культуры. Ту же участь ничтожного влияния на духовную жизнь малайцев разделяет китаец с европейцем. В обоих случаях причина кроется в том, что они являются сюда прежде всего в качестве торговцев и повелителей, но не возбуждают никаких религиозных движений; китаец потому, что он равнодушен к религиозным вопросам, а европеец потому, что ислам, обладающий большей силой прозелитизма по сравнению с христианством, приобрел огромное преимущество перед по­следним уже одним тем, что он появился задолго до него.

127

Возможно, что в прежние времена китайцы способствовали торжеству буддизма в Индонезии, но доказать этого в настоящее время нельзя.

Индийцы. Совсем иного рода, оп сравнению с китайцами, было влияние жителей Передней Индии на их островных соседей: они принесли последним вместе с высшей культурой и новую религию, вернее, две религии, которые параллельно должны были пустить корни на Малайском архипелаге, — брахманизм и буддизм.

Индусы и прочие обитатели Индии, перенявшие их культуру, столь же мало питают наклонности к морепла­ванию, как и китайцы: берега Индостана сравнительно бедны удобными гаванями. Нужно полагать, что первыми мореплавателями, отважившимися пересечь Бенгальское море, были искусные в морском деле жители Зондских островов. Эти отважные морские разбойники, кото-рые₄ подобно норвежским викингам, предпринимали свои набеги для обложения жителей морских побережий данью, вместе с тем прокладывали и первые пути для мирных торговых сношений.

В свою очередь прибрежные жители Индостана, которые до того вели оживленные сношения с Аравией и Персидским заливом, заинтересовались и щедро одаренной Индонезией. Сначала, конечно, лишь отдельные предприимчивые купцы пускались в далекие путешествия к богатым пряностями островам, а с течением времени завязались и выгодные торговые сношения. Однако потребовалось много столетий, пока духовное влияние индийской культуры оказало, наконец, свое воздействие.

Так как индус столь же мало обнаруживает склонности к ведению летописей, как и малаец, то начало сношений между обеими группами народов можно восстановить лишь косвенным образом. Джон Крауферд (John Crawftird, 1783—1868 гг.) в этом вопросе исходит из следующего факта. Два предмета торговли, свойственные Индонезии, гвоздика и мускатный орех, в древности нигде в другом месте не

культивировались. Первое появле-

128

ние их на здпадных рынках поэтому должно служить нам указанием на то, когда именно сношения с Малайским архипелагом получили правильное развитие. Действительно, обе эти пряности, в числе других товаров ввозимых в Александрию, впервые упоминаются во времена императора Марка Аврелия, следовательно, около 180г., между тем как столетием раньше о них ничего не говорится в «Перипле Эрифрейского моря». Если же принять во внимание, что должно было пройти немало времени, пока эти пряности получили право гражданства в Индии, а еще больше времени, пока возникла мысль о вывозе их в дальние страны, что во время первых торговых экспедиций, которые по необходимости направлялись к Малаккскому проливу, прежде всего, естественно, первыми предметами обмена должны были служить произведения Малакки и лишь позднее пряности, произраставшие в более отдаленных частях Малайского архипелага, то начало индийско-малайской торговли должно было быть оттеснено к I в. нашего летосчисления. За это мнение говорит также и то, что в «Перипле» речь идет о путешествиях индийцев в «Золотой Херсонес», который, более чем вероятно, означает полуостров Малакку; судя по китайским источникам, в это время индийские купцы доходили даже до берегов Южного Китая. Впоследствии в греко­римском мире появляются уже более точные сведения об Индонезии. Еще раньше чем гвоздика и мускатный орех появились в товарных списках Александрии, географ Птолемей нанес уже на своей карте земного шара названия «Малайу» и «Ява». Разные другие данные указывают на то, что уже тогда остров Ява был культурным и торговым центром Индонезии. Еще несколько столетий, и к его гостеприимным берегам потянулись караваны тяжеловесных джонок китайцев.

Следуя по стопам купцов, а быть может, не пренебрегая и сами выгодами торговли, на острова Индонезии стали появляться мало-помалу и индийские священники, которым удалось добиться здесь влияния и положения. Но Индия сама к началу нашей эры не представляла един-

5 Зак. 2640

129

ства в религиозном отношении. С силой внезапно прорвавшегося потока буддизм ниспроверг древнюю религию брахманов, разбил кастовый строй общества и затем с блестящим успехом разослал своих апостолов почти во все окрестные страны. Но он оказался не в состоянии уничтожить прежней религии страны: с несокрушимой жизненной силой брахманизм снова воспрял. И в настоящее время буддизм на своей первоначальной родине почти исчез, в то время как старая вера снова достигла почти исключительного господства. В переходный период, когда обе религиозные системы продолжали сохранять свои позиции, началось влияние индусов на Индонезию, и, конечно, религиозные распри Передней Индии не могли не отразиться на этой колонии индийской культуры. Буддисты и брахманы ведут здесь свою деятельность рядом, часто открыто соперничая друг с другом, хотя, впрочем, остается под сомнением, доходила ли религиозная борьба до насильственных столкновений. Но в судьбах приверженцев обеих религий замечается удивительная аналогия с их единоверцами в Индии: и на Малайском архипелаге буддизм одержал на некоторое время победу и наложил свою,печать на самый блестящий период истории Явы; ио' брахманизм обнаружил большую жизненную силу и до сих пор еще не исчез окончательно, между тем как о буддийской религии нам говорят лишь мощные руины храмов.

Есть основание думать, что брахманисты пришли из другой части полуострова, нежели буддисты. Джеймс Фергюссон полагает, что родиной буддийских переселенцев был Гуджарат и устья Инда, а родиной брахманов — Телингана и устья Кистны: за это мнение говорит архитектура индийских храмов о. Явы и язык санскритских надписей. В последнее время Г. Керн и Г. Гронеман, глубокие знатоки буддизма, высказались за" то, что знаменитые храмы Боробудура были воздвигнуты приверженцами южных буддистов (Hf пауйпа: изображения Будды с обнаженным правым плечом), одна секта которых господствовала, например, на Южной Суматре в государстве

130

Шри Боджа. Брахманисты и буддисты не появились, конечно, одновременно на Яве: древнейшие храмы, без сомнения, были воздвигнуты не буддистами, но поклонниками Вишну в V в. К этому же столетию относятся некоторые из надписей, найденных в западной части Явы и также приписываемых приверженцам Вишну. Китайский буддист Фа Сянь, посетивший около этого времени остров, упоминает об индусах, но, по- видимому, он не нашел среди них своих единоверцев. Согласно с этим, первыми вступили в сношения с Индонезией индийцы Коромандельского берега; лишь позднее за ними последовали жители северо­западного побережья Индии, которые находились тогда в сношениях с западными культурными странами и дали могучий толчок торговле, став во главе индийской колонии на Яве. Отсюда объясняется также позднейший перевес буддизма на Малайском архипелаге.

В VIII в. переселение на Яву индусов, в том числе многочисленных буддистов, необычайно усилилось; со­оружение буддийского храма в Калазане в 779 г. доказано надписями. Тогда решилась победа индийской культуры: властители с восторгом восприняли формы и тратили накопленные богатства на сооружение величественных храмов, образцом для которых служила архитектура Передней Индии. С Явы, этого фокуса политического могущества, индусская культура и религия распространилась на соседние острова, на Суматру, юг Борнео и прочие части архипелага; самыми крайними восточными пунктами успехов буддизма

были остров Тернате и маленький островок Тоби к северо-востоку от Галмагеры, составляющие уже переход к Микронезии. Тогда пали (pali) стал языком образованных классов; индийские системы письма вызвали появление туземных письмен даже у таких племен, которых, как, например, батта-ков внутренней Суматры, культурное течение затронуло весьма слабо. Впоследствии индийское влияние ослабло. В XV в. оно снова стало процветать, что связано, вероятно, с политическими условиями на Яве.

131

Так как к этому времени буддизм в Индии почти совершенно исчез, то этот второй расцвет означает вместе с тем усиление брахманского учения, которое пережило падение индийской культуры, изображающие 6pdx- маиское сказание).

Арабы. Тем временем на арену выступили уже побе* доносные преемники индусов, исламисты арабы. Арабская торговля с Египтом и Индией процветала уже до Магомета и благодаря этому вырвала из рук индусов продукты Индонезии и снабжала ими западные культурные народы. Возможно, что отдельные арабские купцы уже давно стали проникать на Яву, не приобретая, впрочем, там влияния. Лишь ислам придал поступательному движению арабов его своеобразный характер: из мирных купцов они превратились в апостолов нового учения, простота которого представаляла выгодный контраст с искусственными системами божеств индусов или с выродившимся буддизмом, который на Малайском архипелаге в очень малой степени мог сохранить свою первоначальную чистоту. Новые задачи, которые отныне ставила арабским купцам их новая религия, наполнили их бодрым духом предприимчивости и отвагой, которые уже не останавливались перед опасностью пересечь Индийский океан. Возникновение халифата, привлекавшего к себе все богатства Востока, обеспечивало за смелыми мореплавателями и купцами сбыт их товаров и высокую прибыль. Тогда начала npfr цветать Басра, ставшая исходным пунктом тех отважных путешествий, отзвук которых мы находим в робинзонадах мореплавателя Синдбада в «Тысяче и одной ночи». Оман также стал важным торговым пунктом в Персидском заливе, но и древние приморские гавани в Южной Аравии состязались со своими новыми соперниками и все еще твердо держали в своих руках торговлю с Египтом. Арабские морские путешествия во времена халифата образуют первую ступень в сношениях между Индонези-

132

ей и мусульманским миром, сношениях, которые на первых порах носили чисто деловой характер. Но раз первые шаги были сделаны, дух предприимчивости привел вскоре арабских купцов через Малайский архипелаг к берегам Китая, которые уже в 850 г. находились в оживленных морских сношениях с Оманом у Персидского залива. Но в самой Индонезии должны были возникать при этом стоянки экспедиционной торговли, в которых арабские купцы останавливались на более или менее продолжительное время и, само собой разумеется, старались отныне приобретать приверженцев ислама. Возможно, что уже тогда обращение в ислам совершалось бы в больших размерах, если бы падение халифата не ослабило постепенно арабскую торговлю, а с ней в весьма сильной степени и влияние арабов в Индонезии.

Новое сильное развитие сношений между мусульманскими государствами и Малайским архипелагом про­изошло в эпоху крестовых походов, в 1200 г., когда магометанский мир снова окреп и государство сарацинов находилось в расцвете. Впрочем, и тогда, по-видимому, ислам имел лишь незначительный успех в Индонезии, несмотря на то что царствовавший в Малакке малайский князь Мухаммед-шах был обращен в ислам (согласно одному не вполне, впрочем, достоверному источнику, это произошло в 1276 г.) — событие, которое имело впоследствии большое значение, так как малайцы в более тесном смысле слов%-етали самыми ревностными магометанами Малайского архипелага. Лишь третий крупный расцвет торговли, произошедший в эпоху процветания Турецкого и Египетского государств в XIV в., проложил путь победе новой веры, победе, которая с приобретением Явы была решена надолго. Первая неудавшаяся попытка магометанского движения на Яве была сделана в 1328 г., вторая, еще более неудачная, в 1391 г. Но мало- помалу, благодаря непрестанным усилиям арабских купцов, которые нашли в среде туземцев услужливых помощников, а в малайцах Малакки — единомышленников, была подготовлена почва для окончательной

133

победы магометанского учения, несмотря на сопротивление брахманов, религия которых, как оказалось, не пустила глубоких корней в народе. Падение государства Моди-опагит, которое было оплотом индийской религиозной партии, уничтожило в 1478 г. брахманизм на острове Яве.

Европейцы. Победа ислама была одержана как раз вовремя. Несколько десятилетий спустя появились пер­вые европейцы на Малайском архипелаге. Им хотя и удалось захватить политическое главенство, но в духовном отношении господство осталось за исламом.

Португальцы. Португальский адмирал Диого Лопес де Секвейра и его экипаж при появлении в 1509 г. на бе­регах Суматры, без сомнения, не были первыми моряками европейского происхождения, вступившими на берега Малайского архипелага. Вероятно, не один отважный купец появился там уже в более древние времена; но первым путешественником, который пришел сюда во всеоружии европейского духа исследования и умственной силы, был великий венецианец Марко Поло, посетивший эти острова в 1295 г. и счастливо возвратившийся потом на свою родину. Впрочем, оживленные сношения с Европой стали возможны льшь после того, как в 1497— 1498 гг. удалось обогнуть южную оконечность Африки и тем найти непосредственный морской путь в Ост-Индию. Дальнейшее развитие не заставило себя долго ждать.

Первая экспедиция под начальством Секвейры с трудом спаслась от истребления, когда она бросила якорь в

гавани Малакки и подверглась нападению по приказанию местного князя. Во всяком случае штатгальтер Аффонсо д'Альбукерке, отправляясь в 1511 г. на Малакку, уже имел отличный повод начать решительные действия и по пути захватывать малайские торговые суда. Так как от султана Малакки нельзя было получить достаточного удовлетворения, то ему была объявлена война; город после жаркого сражения был взят и обращен в твердый оплот португальского владычества. Альбукерке напра-

134

вил затем свои усилия на восстановление сношений с Явой и стал делать шаги к более тесному сближению с островами Пряностей или Молуккскими на востоке. После его отъезда не раз были сделаны попытки отобрать Малакку у португальцев, но крепость держалась твердо.

Когда португальцы, следуя по следам арабов, достигли до Малакки, этого перекрестного пункта индийской и восточно-азиатской торговли, у них, естественно, появилось желание проникнуть далее до Китая и тем захватить в свои руки сношения с этой страной. Флот под начальством Фернао Переза д'Андраде отплыл в 1516 г. из Малакки и после первой неудавшейся попытки прибыл в 1517 г. в Кантон. Уже в 1512 г. благодаря Франциско Серрао португальцы завязали сношения с Молуккскими островами; путем вмешательства в междоусобия между туземцами начальнику их эскадры Антонио де Брито удалось вскоре приобрести здесь влияние и основать в 1522 г. на острове Тернате крепость. Но их планам помешала маленькая испанская эскадра погибшего на Матане 27 апреля 1521 г. Магальхаэса, которая пересекла Тихий океан и 8 ноября того же года появилась у Тидора, чтобы утвердить притязания испанского короля на Молуккские острова.

В общем, тогда уже было ясно, что португальцы ни в коем случае не могли бы использовать вновь открытую огромную область-или даже колонизировать ее. О действительном подчинении даже побережий более крупных островов никогда и речи не было. Значительную часть имеющихся сил пришлось употребить на удержание Малакки и на подчинение мелких малайских разбойничьих государств; прочие силы тратились на войны с Китаем. Так, малайский князь Бинтана постоянно угрожал своим многочисленным флотом португальским владениям у Малаккского пролива и с 1523 г. привел колонию в крайне затруднительное положение, пока в 1527 г. не была разрушена его столица. Положение португальцев на Молуккских островах также было довольно шаткое, так как государство Тидор, дружественное испанцам,

135

выказало себя решительно враждебным португальцам. В 1522 г. они завязали торговые сношения с государством Зунда в Западной Яве, но не получили позволения основать в самой стране поселение. На острове Суматре, где в 1514 г. португальцы посетили Менанкабо, некоторые мелкие государства признали верховную власть Португалии; Ачин, напротив, решительно сумел сохранить свою самостоятельность, а сношения с Борнео впервые пытались завязать лишь в 1530 г.

В том же году начались новые смуты на Молуккских островах, так как вероломство португальских начальников, заключивших в тюрьму короля о. Трснате, озлобили против них народ этого союзника. Когда новый главнокомандующий Гонзало Перейра к тому же объявил торговлю гвоздикой монополией португальского правительства, то возмущение настолько возросло, что королева приказала его убить, а жизнь остальных португальцев была в> величайшей опасности. Мир тогда был восстановлен с большим трудом. Новые волнения возникли по вине низкой банды искателей приключений, которые, распоряжаясь на острове племенем короля Португалии, позволяли себе самые необузданные беспутства и взаимными ссорами подрывали всякое уважение к себе. Штатгальтер Тристао де Таиде доьел дело до того, что против него соединились все князья Молуккских островов (1533 г.); лишь его преемник Антонио Гальвао окончил войну более или менее успешно и снова восстановил значение Португалии на Пряных островах. Время его управления было безусловно эпохой расцвета португальского владычества. Впоследствии снова началась борьба, приведшая в 1850 г. к отступлению португальцев из Тернате и к переселению их на Тидор.

Таким образом, влияние португальцев простиралось лишь на часть Молуккских островов и на некоторые об­ласти, лежавшие при Малаккском проливе. Индонезия служила главным образом транзитной областью для китайско-японской торговли, которая в начале своего развития обещала столь же много, как и восточноазиатская

136

католическая миссия. Главной станцией для этой торговли была и осталась Малакка, несмотря на ее опасное положение между малайскими разбойничьими приморскими государствами и могущественным государством Ачин на острове Суматре.

История испанской колонизации на Малайском архипелаге почти вполне совпадает с историей Филиппин­ских островов.

Нидерланды. Господство португальцев столь же мало могло быть прочным в Индонезии, как и в Индии. В конце XVI в. оба народа, которые должны были, вступить во владение богатым наследством, нидерландцы и англичане, сделали первые попытки к торговым сношениям и к колонизации в индийских морях. Особенную потребность в отыскании новых стран для приложения своей деятельности испытывали голландцы из-за войны с Испанией, которая парализовала процветавшую до того торговлю с американскими колониями. Взоры голландцев направились на Индию, где Португалия, скорее ослабленная, чем усиленная после соединения с Испанией (1580 г.), тщетно пыталась утвердить свое влияние в этой огромной области. Не вступая даже тотчас во враждебное соперничество с португальской торговлей, голландские купцы могли

надеяться отыскать еще не открытые области, эксплуатация которых обещала большие выгоды.

Первый голландский флот выступил из Текселя 2 апреля 1593 г. под предводительством грубого искателя приключений Корнели де Гутмана, а 2 июня 1596 г. он бросил якорь у Бантама, важнейшего торгового города Явы. Несмотря на то что вследствие дурных качеств ее начальника эта первая экспедиция имела мало успеха в сношениях с туземцами, она все же проложила путь для дальнейших предприятий. В ближайшие годы возникло множество мелких торговых обществ, но они как будто задались целью друг другу мешать и взаимно губить, пока в конце концов при содействии Ольденбарневельда и принца Морица 20 марта 1602 г. все эти мелкие обще-

137

ства не соединились в одно крупное под названием «Всеобщей нидерландской соединенной Ост-Индской компании». Эта компания, а не Нидерландское государство, приобрела скоро владения на Малайском ар­хипелаге и с 1632 г. пользовалась над ними полным суверенитетом.

Компания эта основала прочную колонию в Бантаме, князь которого выказал дружескую предупредительность, и переняла уже существовавшие торговые предприятия на Тернате, Амбоине и Банде, уже одно существование которых доказывает, что и голландцы первым делом старались получить свою долю в торговле пряностями. Вследствие этого уже в 1603 г. дело дошло до столкновений на Молуккских островах, причем туземцы, доведенные до ожесточения гнетом испанцев и португальцев, перешли на сторону голландцев. Планомерность в действиях компании появилась, впрочем, лишь тогда, когда в 1609 г. был учрежден пост генерал-губернатора и при нем индийский совет, и таким образом было установлено на Малайском архипелаге нечто вроде самостоятельного правительства. Испанцы потерпели теперь основательное поражение. А когда на их место появились англичане и вступили в серьезное соперничество с компанией, они в лице генерал-губернатора Сан Питерсона Коэна столкнулись с человеком, который благодаря своему мужеству и энергии окончательно утвердил господство нидерландцев. Напрасно британцы старались при помощи султана бантамского приобрести влияние на остров Яву. Коэн разбил своих противников, перенес голландскую колонию в Джакарту, основал там в 1619 г. нынешний центр нидерландского владычества Батавию и таким образом вынудил Бантам, торговля которого сильно пост­радала, пойти на уступки. «Мы стали твердой ногой в стране и укрепили свою власть над Явой, — писал Коэн директорам компании. — Смотрите и оцените, что значит мужество!» К его огорчению, голландское правительство из соображений своей европейской политики согласилось вновь допустить англичан на Малайский архипелаг,

138

что привело ко всевозможным осложнениям и в конце концов к казни многих англичан, которые были заподозрены в намерении овладеть нидерландскими фортами на Амбоине. Нужна была вся энергия Коэна, чтобы удержать Батавию, осажденную в 1628 г. японцами. Смерть его, последовавшая в том же году, была тяжелым ударом для голландского владычества.

Но влияние компании было уже достаточно сильно, чтобы выдержать некоторые потрясения. Португальцы были мало-помалу совершенно оттеснены и должны были почти совсем отказаться от восточноазиатской торговли; англичане нашли в Передней Индии поле для своей деятельности, а испанцы хотя и удержали за собой Филиппины, но в конце концов должны были в 1663 г. отказаться от Молуккских островов. 'Ява и острова Пряное-¹ тей были опорными пунктами голландского владычества, достигшего при генерал- губернаторе А. ван Димене (1636—1645 гг.) своего высшего расцвета; тогда была завоевана Малакка, с властителями Явы установилось дружественное согласие, а Батавия была во всех отношениях расширена и укреплена. Несколько спустя морской путь в Ост-Индию был обеспечен благодаря основанию одной станции у мыса Доброй Надежды, а другой — на остров Маврикия. Но наряду с этим торгашеский дух коммерческого общества проявил себя отвратительным образом в мероприятиях, которые, будучи предприняты с целью сохранения* монополии торговли пряностями на Молуккских островах, имели самые печальные последствия для туземного населения.

Мало-помалу стали обращать больше внимания на те острова Малайского архипелага, которым до сих пор придавалось меньшее значение, особенно же с 1662 г., когда Формоза отошла к китайцам. Попытки утвердиться на Борнео имели сначала мало успеха; зато в различных прибрежных пунктах Суматры были основаны фактории, а в 1667 г. макассарский властитель на Сулавеси был покорен и вынужден согласиться на условия, выгодные для компани. И на Яве влияние голландцев посто-

139

янно усиливалось; в 1684 г. Бантам был усмирен, последствием чего явилось окончательное удаление англи­чан с острова Явы. Но и после этого не было недостатка в тяжелых столкновениях.

Как и у всех крупных суверенных торговых обществ эпохи открытий, процветание нидерландской Ост-Инд­ской компании продолжалось недолго. Прежний дух предприимчивости ослаб; все сильнее и сильнее стала проявляться скаредная мелочность, действовавшая деморализующим образом на служащих компании, которых опасности, связанные с их службой, наряду с влиянием тропического климата и без того толкали на различные эксцессы. В 1731 г. генерал-губернатора Дидерика Дурве-на, не успевшего прослужить и двух лет, вынуждены были отозвать вследствие совершенных им неслыханных по бесстыдству деяний, но и после его удаления положение дел мало изменилось к лучшему. Дурное управление, от которого больше всего терпели жившие в городах китайские купцы и рабочие, привели в конце концов этот ненадежный сам

по себе и добившийся к тому же политического влвяния элемент населения Явы к открытому восстанию. В то время как китайцы угрожали окрестностям Батавии, граждане взялись за оружие и по приказанию генерал-губернатора Адриана Валькенира и перебили всех живших в этом городе китайцев (в октябре 1740 г.). Лишь после продолжительной борьбы мятежники, хотя и действовавшие в союзе с яванскими князьями, были окончательно усмирены, чем компания воспользовалась для дальнейшего расширения своей территории.

Сила компании основывалась, в сущности, лишь на ее ревниво оберегаемой торговой монополии, поэтому - то удар, нанесенный ей в этом отношении, должен был быть особенно ощутимым для нее. С вполне законным беспокойством следили поэтому в Голландии за тем, как Англия, занявшая как морская держава первое место на земном шаре, опять направила свою деятельность в Ост-Индию и вступила не только на материке, но и на Суматре и на Молуккских островах в соперничество с компа-

140

нией, отвечая на все протесты плохо скрываемыми угрозами. С этой новой, свежей силой испорченный бюрократизм нидерландской компании ни в коем случае не был в состоянии выдержать соперничество. В то время как отдельные лица обогащались, доходы компании падали, и все излишки должны были тратиться на беспрестанную борьбу с малайскими морскими разбойниками и тому подобные дорогостоящие предприятия. Около конца XVIII в. Генеральные Штаты вынуждены были выслать маленький военный флот для поддержания беспомощной суверенной компании. Когда же Нидерланды после свое-го превращения в Батавскую республику (26 января 1795 г.) были втянуты в войну с Англией, то судьба компании была решена: она пала косвенной жертвой французской революции. Сначала она потеряла Капскую землю, потом Цейлон со всеми владениями на полуострове Индостан; в 1795 г. отпала также Малакка, а год спустя были отняты Амбоин и Банда. Только Тернате оказывал сопротивление. Ява, на которую англичане не посягали, осталась вскоре почти единственным достоянием прежде столь обширных владений компании, которая, будучи обременена долгами и совершенно ослаблена политическим состоянием родины, могла продержаться еще несколько лет лишь отчаянными мерами. В 1798 г. компания прекратила свое существование, и Батавская республика в 1800 г. переняла ее владения.

Превращение республики в королевство милостью Наполеона (26 мая 1806 г.) и занятие Голландии (9 июля 1810 г.) имели дальнейшие роковые последствия для во-сточноазиатских владений: англичане воспользовались благоприятным случаем совершенно овладеть колониями, ставшими теперь французскими, и, чтобы нанести последний удар, снарядили в 1811 г. экспедицию на Яву, которая увенчалась полным успехом. Батавия пала без сопротивления, и маленькое нидерландское войско, которое продержалось еще некоторое время близ столицы, вынуждено было сдаться 18 сентября. Англия овладела голландскими колониями, уничтожила монополию

141

и открылал свободную торговлю, оставаясь верной тем великим принципам, которые возвысили ее до господствующей морской и коммерческой державы. Между тем внезапное введение реформ и другие неподходящие меры привели вскоре к разного рода распрям и столкновениям, которые не давали английскому правительству возможности использовать свои новые владения. После падения Наполеона, по лондонскому договору 13 августа 1814 г., Нидерланды получили обратно отнятыел у них колонии, за исключением Капской земли и Цейлона; 24 июня 1816 г. нидерландские комиссары в Батавии переняли управление из рук английского губернатора. Но, несмотря на это, англичане вскоре нанесли косвенным образом тяжелый удар нидерландской колонии, присоединив в 1819 г. путем покупки к своим владениям на Ма-лакке, приобретенным в 1786 г., остров Сингапур, который в короткое время обращен был ими в мировой коммерческий пункт. Особенно пострадала от этого Батавия, население которой уменьшилось вскоре наполовину.

Уничтожение компании и английские реформы пробили сильную брешь в бездушной системе монополии, и нидерландское правительство волей-неволей должно было считаться с изменившимися условиями. Но маленькая Голландия уже по соображениям экономическим была не в состоянии присоединиться к английской системе свободной торговли, отказаться отчасти от непосредственных государственных доходов и ждать косвенных успехов от этой системы. Колонии должны были не только содержать себя вместе с навербованной колониальной армией, но и приносить доходы. Таким образом, отмененная монополия на пряности снова была введена на Молуккских островах, хотя и в несколько смягченной форме и с меньшим успехом, чем прежде, так как тем временем культура пряных растений была введена и в других местах тропического мира. Главные же доходы должно было доставлять терпеливое население Явы, которое, по проекту (Cultuurstelsel) генерал-губернатора Яна ван ден Боша, в 1830 г. было привлечено в обшир-

142

ных размерах к барщинной работе на правительственных плантациях и, кроме того, было обложено тяжелы­ми налогами. Отныне внешние враги более не угрожали нидерландским владениям, но колониальной армии пришлось еще подавить не одно восстание или заниматься завоеваниями для Голландии новых земель. Действительное господство над Индонезийским архипелагом досталось Нидерландам лишь постепенно и притом весьма различными путями. На главных островах, Суматре и Борнео, их влияние было долгое время более или менее значительно лишь на морских побережьях, между тем как внутренние части этих островов отчасти и по настоящее время отказывают им в повиновении. Но даже побережья причинили им немало

хлопот, что доказывается отчаянной борьбой с Ачином. Вначале почти повсюду за туземными князьями были оставлены их привилегии, но во многих случаях, и не всегда против своего желания, нидерландцам приходилось принимать отдельные области под свое непосредственное управление. Отличное воспитание колониальных чиновников особенно обеспечивало успех за голландцами.

Крупный внутренний поворот в положении дел начался в 1868 г. Ставшее невыносимым положение тузем­цев на Яве, а еще более, быть может, сознание, что, несмотря на все принудительные работы, доходы прави­тельственных плантаций не соответствовали ожиданиям, привело к отмене ^барщины и гибельного хищнического способа хозяйства; несомненно, этому содействовала борьба, которую с 1859 г. вел нидерландский поэт и бывший колониальный чиновник Э. Д. Деккер (Multatuli) против злоупотребления в управлении, хотя долгое время его нападки не приводили ни к каким непосредственным результатам. Впрочем, монополия на кофе, хотя и несколько измененная, осталась; далее, в интересах равновесия индонезийских финансов до сих пор еще сохранился в силе закон, по которому туземцы хотя и осво­бождены от барщины, тем не менее обязаны продавать свои продукты правительству по очень умеренной цене.

143

Что яванскую систему барщины вообще можно было отменить без колебаний, доказывается уже тем, что развитие табаководства на Суматре (с 1864 г.) и разведение кофе на Сулавеси открыли новые источники доходов. Поэтому в 1873 г, отменена была, наконец, устарелая монополия на пряности на Молуккских островах, причем без особенного ущерба для финансов государства.

Очень основательно поставлено научное исследование голландских владений. В настоящее время эти коло­нии являются во многих отношениях образцовыми, и даже в прошлом, несмотря на все сделанные ошибки, голландцы показали, как маленький европейский народ сумел покорить себе бесконечно превосходивших его численностью податливых азиатов и использовать их в своих интересах.

Отдельные части Индонезии в их самостоятельном историческом развитии

Ява. Ява (Джава) — далеко не самый обширный остров архипелага, но зато самый плодородный, способный давать пропитание огромной массе населения и вместе с тем наиболее доступный, благодаря чему он стал самым ранним и излюбленным торговым центром. Культура, конечно, могла с легкостью пустить корни лишь на сравнительно равнинном, богатом гаванями северном побережье, между тем как крутой южный берег, обращенный к морю, которое в древности почти не было посещаемо; никогда не играл роли. Этот растянутый в длину остров рядом мощных вулканических гор разделяется на несколько естественных областей, в которых могли возникнуть независимые политические единицы.

Если не считать незначительных следов негроидного населения, то остров Ява, можно сказать, искони был заселен чистыми малайцами. Достоверной древнейшей истории острова не существует, так как единственные исторические документы, да и то мало достоверные, летописи, относятся ко временам мусульманским. Таким

144

образом, приходится прежде всего довольствоваться сообщениями других народов да остатками архитектуры и надписей, которые в изобилии сохранились еще на острове. Во всяком случае Ява была уже издавна культурным центром, а в известном смысле и центром политическим Малайского архипелага, сохранив за собой это положение и до настоящего времени.

Древнейшие сведения о Яве исходят от индийских купцов, которые находились в сношениях с островом приблизительно с начала нашей эры. Причина, почему индийцы направились именно на Яву, который ни в коем случае не был для них ближайшим, кроется, быть может, в том, что там уже существовали зачатки более прочных политических образований, властители которых оказывали покровительство купцам и жители которых переступили уже ступень самой первобытной ограниченности потребностей. Насаждая культуру на Яве и давая местным князьям возможность усиливать свою власть и свои богатства при помощи торговли, индийцы значительно содействовали укреплению государственного строя. Легендарным олицетворением этих влияний можно считать фигурирующего в самых ранних туземных преданиях Адьи Шака, прибывшего будто бы на Яву в 78 г., вследствие чего с этого же года начинается яванское летосчис­ление. Он принес с собой культуру и религию, упорядочил государственные дела, издал законы и ввел письменность. В мифической истории Явы упоминаются также названия некоторых государств, находившихся под влиянием индусской культуры: Менданг Камулан будто бы играл роль в конце VI или начале VII в.; в 896 г. вступила будто бы в царствование династия Джангала, а в 1158 г. — династия Паджаджарам (Паджадзиран).

Первыми переселенцами на Яву были поклонники Вишну, за которыми лишь позднее последовали буддисты; это доказывается надписями и развалинами и подтверждается свидетельством китайца Фа Сянь. На Западной Яве, недалеко от нынешней Батавии, открыты древнейшие следы индуизма; здесь между IV и V вв., по-видимому, существс-

145

вало государство, властители которого проявляли уже склонность к новой культуре и религии. Быть может, тогда уже появились и приобрели влияние первые буддисты на острове. Важные надписи начала VII в. говорят нам о каком-то князе Западной Явы, по имени Адитья дхарма, вдохновенном буддисте и властителе государства, которое охватывало также часть соседней Суматры; он победил одного яванского властителя,

Шиварага, самое имя которого служит уже указанием на то, что он был приверженцем брахманского учения; он же воздвиг великолепный дворец на Яве, местонахождение которого, впрочем, теперь уже нельзя установить. По-видимому, упомянутое столкновение^Лпроизошло не на религиозной, а на чисто политической пОчве. Из китайских источников мы узнаем, что тогда существовало государство Ява, которому были подчинены 28 мелких князей, и что в 674 г. престол занимала женщина по имени Сима (Sima); по всей вероятности, это государство, столица которого находилась первоначально далее к востоку, охватывало средние части острова; следовательно, оно не было тождественно с государством владыки Западной Явы.

Во всяком случае буддизм благодаря оживленным переселениям из Индии быстро усилился в это время именно в средних частях Ячы, между тем как на востоке и, быть может, также на западе удержался брахманизм. В VIII и IX вв. процветали буддийские государства, о могуществе которых можно судить по величественным остаткам зданий, в особенности по развалинам храмов в средних частях острова и по многочисленным надписям. Тот факт, что в 813 г. негры-рабы из Занзибара были посланы с Явы в дар китайскому двору, доказывает широкое распространение тогдашней яванской торговли. Если судить о значении государств по остаткам храмов, то государство Боробудур должно было превосходить все другие государства, пока оно не пало, вероятно, в конце X в. Уже после первой четверти этого столетия храмы с надписями на Средней Яве едва ли продолжали воздвигаться, что служит указанием на коренной упадок

146

государственных сил. Вместе с этим кончился и золотой век буддизма.

В то же время центр тяжести политического могущества передвинулся в восточную часть острова. Надписи XI в. повествуют о государстве Эр-ланга, наследственные владения которого находились, вероятно, в области нынешней Сурабайи; благодаря удачным войнам он подчинил своей власти значительную часть Явы и в 1035 г. находился, по-видимому, на высоте своего могущества. Его чисто малайское имя доказывает, что владетельный дом, к которому он принадлежал, был туземного происхождения, но он был решительным поклонником индийской культуры, что явствует из возрастания числа санскритских надписей на Восточной Яве начиная с начала XI в. Согласно одному китайскому сообщению, приблизительно в это же время на Западной Яве также существовало государство, которое находилось во враждебных отношениях с государством на юге Суматры.

Следующие столетия остаются сравнительно во мраке, что, быть может, находится в связи с некоторым упадком индийской торговли, а с ней и культурных влияний, но главная же причина лежит в расчленении Явы на многочисленные мелкие государства. Несмотря, однако, на это расчленение, попытка монгольского хана Кублая в 1293 г. овладеть Явой потерпела неудачу; только часть восточной половины острова подверглась разграблению. Там существовали государства Пазуруан, Кадири и Су-рабайя, из которых первое мало-помалу потеряло значение. Государства Средней Явы, в противоположность государствам восточным, по-видимому, отступали на задний план, это изменилось лишь тогда, когда сношения с Индией около 1400 г. снова оживились, и государства Соло и Семаранга стали благодаря этому процветать. Этот новый индусский период, когда брахманизм снова стал играть роль, подействовал между тем оживляющим образом и на восток; здесь государство Модиопагит (Мад-жапагит, Маджапут) достигло огромного могущества; на западе главной державой было тогда упомянутое выше

147

государство Паджаджарам. Согласно яванским преданиям, годом основания Модиопагита, или, вернее, предшествовавшего ему Тумапеля, был 1221-й (от эры SSka: 1144 г.), а первым властителем был Кен Ангрок, принявший при вступлении на престол имя Райяза и умерший предположительно в 1247 г. (по SSka, в 1169 г.). Государство Модиопагит в более тесном смысле слова возникло лишь в 1278 г.; первым государем его был Кер-тарайяза.

Модиопагит — самое известное из более древних яванских государств, так как оно продержалось почти вплоть до появления европейцев, а некоторой частью пережило разрушительный натиск ислама. Поучительно поэтому бросить взгляд на государство Модиопагит, так как оно является типичным для своеобразных условий Малайского архипелага и для всех морских побережных и островных государств. Модиопагит никогда не делал попытки вполне подчинить себе остров Яву и преобразовать его в одно целое государство, но он распространял свое господство по побережьям соседних островов, совершенно подобно тому, как Швеция подчинила одно время берега Балтийского моря, не присоединив к себе Норвегии, или как Англия уже издавна изъявляла притязания на французские берега еще раньше, чем Шотландия была присоединена к британскому государству; вспомним мимоходом и о древнегреческих колониях, о Карфагене и Омане. На западе Явы все еще оставалось сильное государство, временами весьма теснившее Модиопагит. Поступательное движение Модиопагита было, естественно, возможно лишь при условии обладания значительным флотом; этот последний разрушил вероятно, в 1252 г. малайскую столицу Сингапур. Наибольших размеров это государство достигло при воинственном государе Анкавиджайя, вступившем на престол в 1390 г. и подчинившем себе будто бы 35 меньших государств. Несомненно, что это государство имело владения на Суматре и выселяло туда яванских колонистов; южное побережье о. Борнео также находилось отчасти под его

148

влиянием; по всей вероятности, и яванцы, поселившиеся, как это доказано, на Молуккских островах, также

приобрели и там политическое влияние. Большая часть острова Бали к востоку от Явы составляла непосредственную составную часть Модиопагита. В общем это не было настоящим единым государством, но оно скорее пользовалось суверенитетом над многочисленными мелкими государствами, которые пользовались всяким удобным случаем, чтобы опять вернуть себе самостоятельность. В 1403 г. между Восточной и Западной Явой вспыхнула серьезная война, которая не имела никаких решительных послед­ствий и привела к вмешательству китайских войск.

Но несмотря на весь свой блеск, уже с самого начала цвет «индуизированных» государств подтачивался губительным червем. По мере роста арабской культуры в течение уже нескольких столетий арабские купцы стали появляться в этой стране и, подобно индийским купцам прежнего периода, прочно оседали здесь, вербуя приверженцев ислама в разных местах Малайского архипелага, в особенности среди малайцев Малакки и даже среди китайских торговцев. «Восточный купец, — говорит К. Ле-еманс, — человек совсем другой породы, чем европейский. В то время как этот последний всегда стремится вернуться на свою родину, житель Востока готов задержаться надолго на чужбине, охотно поселяется там окончательно, женится на туземке и легко примиряется с мыслью никогда не" увидеть своей родины. Он сливается с ту­земным населением и передает ему отчасти свой язык, свою религию, свои нравы и обычаи». В самом характере героического периода ислама лежала причина того, что арабские купцы стремились к чему-то более высокому, нежели богатые барыши: путем религиозного проэ*Ии-тизма они стремились к достижению господства. По-видимому, государство Модиопагит, эта передовая индонезийская держава, рано стала в глазах арабов главной целью их деятельности.

Относительно слабое сопротивление буддийского и брахманского учений объясняется отчасти тем, что но- тинное понимание то и другое учение нашли себе только в высших классах, между тем как народ едва придерживался внешних обрядов. Один китайский писатель начала XV в. называет туземцев Явы просто поклонниками дьявола, следовательно, ни в коем случае не ставит их рядом с хорошо ему известными китайскими или индокитайскими буддистами. Согласно преданию, раньше всего исламу удалось одержать победу во владениях государства Модиопагита на Суматре и этим путем приобрести влияние на высших сановников государства, между которыми нужно назвать прежде всего Арью Дамара, губернатора Суматры, в особенности же его сына Радена Ратаха. Невероятное яванское повествование о падении Модиопагита дает только право догадываться, что восстание подданных, обращенных в ислам, а также женские интриги стоили (в 1478 г.) тогдашнему властителю, Бромиджойо, трона. Оставшиеся верными брахманизму удалились на остров Бали, долгое время удерживали еще за собой отсюда часть восточного побережья Явы и, после того как это оказалось невозможным, они, по крайней мере, препятствовали проникновению ислама на Бали.

За победой ислама в Модиопагите довольно скоро последовала победа его и в других частях острова. Влас­титель Бантама еще в 1522 г. искал покровительства португальцев против магометан, но было поздно; когда два года спустя появился португальский флот, это важное торговое место было в руках магометан. Так как в отдельных областях Явы введение ислама произошло в разное время и по большей части сопровождалось восстаниями, то на первых порах возникло множество мелких государств, между которыми Паджанг и Дамак были самыми могущественными; на одном только острове Мадуре, судьба которого теснее всего связаны с Явой, было три самостоятельных государства.

Спустя лет 100 после победы ислама это положение дел изменилось. Мало-помалу правители Матарама до­стигли все большей и большей власти, между тем как первоначально эта страна составляла лишь провинцию Пад-

150

жанга; под конец они подчинили себе большую часть Восточной и Средней Явы. На западе же, напротив, магометанский Бантам был все еще самым сильным государством. С 1596 г. голландцы старались завязать с ним сношения, которые с течением времени должны были кончиться не в его пользу. Основание Батавии и вмешательство англичан немедленно повлекли за собой военные замешательства, но прогнать голландцев с острова не удалось. Нидерландская торговая компания, естественно, была втянута в столкновения с все усиливавшимся государством Матарам. Султан («susuhunan») Матарам-скиЙ Агонг задумал также подчинить себе и западную часть Явы и предложил голландцам заключить союз, но не встретил сочувствия у этого осторожного коммерческого народа, и поэтому два раза сделал попытку (1628 и 1629 гг.) овладеть Батавией. После смерти его сын Инго-лого (1645—1670 гг.) заключил с компанией мирный и дружественный договор (1646 г.); и так как голландцы пока не стремились к расширению своих владений, то мир долгое время соблюдался. Преемник Инголого «susuhunan» Аманг Курат впервые призвал на помощь голландцев против бугинезского пирата, поселившегося в Сурабайе: он был изгнан; точно так же один мятежный принц, Труна Джайа, не устоял против нападения голландского флота. По Джапарасскому договору (1677 г.) компания за оказанную ею помощь заставила дорого вознаградить себя территориальными уступками и облегчением торговых сношений.

Но этим смуты не кончились. Труна Джайа снова взялся за оружие против Аманг Курата, прогнал его из столицы и избрал Кадири резиденцией того государства, которое он намеревался основать. Но решение это зависело от согласия голландцев, а те предпочли оставить на престоле прежнюю династию, потому что прогнанный султан вынужден был бы согласиться на совершенно другие условия, чем его победоносный соперник. Они разбили узурпатора и возвели на престол сына умершего тем временем Аманг Курата; для

его защиты в столице был ос-

151

тавлен маленький нидерландский гарнизон. В 1703 г. смерть правителя послужила поводом к сильным спо­рам из-за престолонаследия: претендент на престол Паку Бувоно, одержавший победу при помощи компании, должен был (ср. английскую политику в Индии) выразить свою благодарность всевозможными уступками и концессиями (1705 г.); впрочем, борьба продолжалась еще некоторое время. Но и впредь «susuhunan» Матарамы могли удержаться на престоле и предотвратить распадение своего феодального государства лишь благодаря постоянной поддержке голландцев. Смуты дошли до крайних пределов, когда вследствие восстания китайцев в 1740 г. могущество самой компании было сильно поколеблено. Тогдашний «susuhunan», как и властители Бантама и Че-рибопа, поддержали восстание, хотя они наружно изъявляли свою преданность компании; следствием этого было то, что «susuhunan» после поражения китайцев должен был согласиться на новые уступки, в особенности на отказ от острова Мадуры. После потери морского побережья Матарам все более и более превращался в сухопутное государство и поэтому все более и более слабел по сравнению с сильными на море голландцами. Резиденция была тогда перенесена в Соло (Суракарту).

Но чем сильнее становилось влияние компании на государство Матарам, тем более она вовлекалась в бес­престанные междоусобицы и раздоры из-за престолонаследия, которые стали там обычным явлением. В 1749— 1755 гг. свирепствовала война, которая окончилась лишь с разделом государства: «susuhunan» Паку Бувоно III досталась восточная часть с главным городом Суракарта; его сопернику Манку Буми — западная часть с резиденцией Джокджокарта, третий же претендент удовольствовался ничтожными концессиями (договоры 1755— 1758 гг.). Наряду с этими двумя государствами, образовавшимися из прежнего Матарама, на западе существовали еще государства Бантам и Черибон, оба в полной зависимости от компании, которая фактически владела уже большей частью Явы.

152

При установившемся отныне новом порядке вещей более крупные столкновения прекратились. Но дурное управление компании с ее притеснениями туземцев привело к тому, что беспорядки стали обычным явлением, грабежи и хищения процветали. Окончательное распадение компании и переменчивая судьба Нидерландов в 1800 г. еще больше усилили неурядицы на Яве; реформы же, введенные генералом X. В. Дэйндесом в 1808 г., явились уже слишком поздно: в 1811 г. (до 1816 г.) Англия овладела островом. К этому же времени были отобраны остатки Бантама и Черибона, и обоим султанам оставлена была лишь пенсия и голый титул. Таким образом, только «susuhunan» суракартский и султан джокджокартский сохранили наполовину свою самостоятельность, но оба в наказание за свое сопротивление англичанам были вновь ограничены в своих владениях, а для наблюдения за ними в их столицах были поставлены гарнизоны. Вторичное занятие голландцами Явы послужило началом нового, но, в общем, едва ли более счастливого периода в жизни этого острова. Правда, монополии и торговые ограничения, установленные прежней компа­нией, не были возобновлены или воскресли лишь в очень умеренной форме; усиленные заботы правительства были направлен на расширение культуры полезных растений, чем оно не только увеличило свои доходы, но и способствовало росту населения и его всеобщего благосостояния; но тем тягостнее был отныне для туземцев гнет барщинных повинностей. Восстания стали повторяться еще чаще, а одно из них кончилось изгнанием недовольного экс-султана из Бантама (1832 г.). Опаснее было более раннее восстание, вспыхнувшее в 1825 г. в Джокджокар-те под предводительством незаконного принца Диго Не-горо против генерал-губернатора Годара ван дер Капел-лена; подавлению этого восстания (1830 г.) способствовали, как и в прежних восстаниях, войска владетелей Мадуры, преданных голландцам. Хотя это восстание и раскрыло некоторые слабые стороны нидерландско-индийского правительства, тем не менее более радикаль-

153

ные реформы были предприняты лишь с 1868 г.; барщинные работы туземцев были, наконец, почти отменены, и введена более справедливая система управления. Но с тех пор как нидерландское правительство с успехом направило свое внимание и на другие острова Малайского архипелага, остров Ява не мог уже сохранить своего привилегированного положения в индонезийском колониальном царстве. Суматра. Суматра гораздо больше Явы, но, подобно этой последней, вытянута в длину; внутренность ее представляет обширные плоскогорья с относительно прохладным климатом; восточный берег низменнее и доступнее западного, впереди которого расположен целый ряд мелких островов. Историческое значение Суматры определяется ее положением при Малаккском проливе и индийском материке, с одной стороны, и соседством с Явой — с другой- В этнографическом смысле это настоящая малайская страна, которая служила, вероятно, исходным пунктом древних переселений на западе. Внутри этого острова в лице батта (баттаков) сохранилось племя, которое хотя и подверглось в некоторых отношениях влиянию культуры, все же сохранило в значительной степени свой первобытный своеобразный характер и совершенно отвергло проникшие извне религиозные учения.

Благодаря своему положению Суматра должна была еще раньше Явы вступить в сношения с Индией и ее культурой; этому, вероятно, способствовали богатые перцем побережья Малаккского пролива, где завязались .первые торговые сношения. В полном соответствии с этим находится тот факт, что северная оконечность острова (нынешний Ачин) носит наиболее ранние следы индусского влияния, а с ними и зачатков государственности; отсюда это влияние распространилось внутрь страны, где оно может быть еще

явственно прослежено среди баттаков. Древнейшими государствами северной оконечности называют Поли (по китайскому правописанию) и Суматру (по Ибн Баттута правильнее — Саматра или Самутра);

154

столица последнего, лежавшая к востоку от нынешнего Ачина, дала название своему острову. Если на Яве сильнее привилась культура и религия индусов, между тем как политическая власть сохранилась преимущественно в руках туземцев, то на Северной Суматре переселившиеся индусы, по-видимому, всецело стали во главе правления и основали здесь ленное государство в индийском духе. Государство это, столицей которого долгое время был Пазир, имело одно время очень большое протяжение и включало значительную часть морского побережья Суматры.

Индийская культура, пустив корни в северной части острова, где внутреннее государство Менанкабо (Menang kabau) ей же обязано было своей политической организацией, стало влиять посредственно и на южную часть острова, где, по китайским источникам, уже в V в. существовало государство. Южная часть Суматры благодаря своему географическому положению всегда зависела от густонаселенной могущественной Явы. Уже в первый индусский период Явы мы встретились с одним князем, владения которого лежали по обе стороны Зондского пролива. Впоследствии жители Южной Суматры пользовались, вероятно, большей самостоятельностью, так как нет точных указаний на существование каких-либо отно­шений между обоими островами, если не считать китайских записей о войне между Западной Явой и Южной Суматрой в X в*"В 1377 г. Южная Суматра, властители которой обратились даже за помощью к Китаю, была покорена яванцами; одно время она принадлежала Модио-пагиту. Тогда был основан яванскими колонистами Па-лебанг. Каким образом ислам приобрел здесь своих первых приверженцев и стал роковым для государства Модиопагит, было изложено выше.

Но и на севере ислам привел индуизм к упадку. В начале XIII в. появились первые проповедники нового учения на побережье Малаккского пролива и впервые оказали свое влияние на собственно малайцев, происходивших из Суматры и овладевших полуостровом Малаккой и прилегающими к нему островами. В самом же Ачине им удалось одержать победу лишь в начале XVI столетия, следовательно, позднее, чем на Восточной Яве. Но политическое господство индусов пало, во всяком случае, еще раньше, уступив место туземным династиям. Али Могайят-шах, судя по достоверным преданиям, был первым магометанским султаном Ачина. Полное преобразование государства совершено было, возможно, Алаэдди-ном аль-Кахаром (1530—1552 гг.), покорившим также батакко-индусское государство, которое на севере еще оказывало сопротивление новой вере.

В следующий период Ачин достиг большого могущества и вскоре был вовлечен в войны, которые почти беспрерывно велись на берегах Малаккского пролива между португальцами и малайцами; ачинский флот и войска не раз появлялись близ Малакки и делали безуспешные попытки отнять этот город у португальцев. Нидерландцы, переняв наследие португальцев, переняли вместе с тем и враждебное отношение к Ачину. Вначале, конечно, все, казалось, шло хорошо: голландцы обратили свое внимание главным образом на Яву и Молуккские острова, а по отношению к Ачину они ограничились заключением в 1602 г. торгового договора и уступкой ачинцами полосы зияли в 1669 г. для основания факторий; тем временем, вследствие внутренних волнений, могущество Ачина сильно ослабло. Но чем более возрастал интерес к Суматре, тем яснее становилось, что Ачин, которому первоначально придавали ничтожное значение, является опасным, трудноодолимым соперником. Начиная с середины XIX в. он стал самым большим камнем преткновения голландской колониальной политики. Династия арабского происхождения, первый представитель которой Махмуд-шах начал свое царствование в 1760 г., вступила в решительную борьбу с голландцами. Лондонским договором от 17 марта 1824 г. Ачин был, правда, признан суверенным государством; но мало- помалу выяснилось, что существование свободного малайского государства с его неизбежным покровитель- 156 ством или снисходительным отношением к морским разбойникам не может быть терпимо в таком опасном месте, как Малаккский пролив. Поэтому в 1870 г. Голландия получила полномочие поступать с Ачином по своему усмотрению, но при условии территориальных уступок в Западной Африке. Переговоры с султаном ни к чему не привели. Война, начавшаяся 25 марта 1873 г., неожиданно оказалась чрезвычайно тяжелой и убыточной, не только вследствие упорного сопротивления населения (24 января 1874 г. нидерландцы взяли штурмом дворец султана под предводительством генерал-лейтенанта ван Свитена), но, главным образом, вследствие неблагоприятного расположения театра войны и вследствие нездорового климата. Лишь в 1879 г. страна могла считаться покоренной, но все еще требовала необычайно большого гарнизона, и не далее как" в 1896 г. она доказала новым восстанием, как непрочно здесь господство голландцев.

На юге Суматры голландцы давно уже еще с Явы пользовались влиянием, как, например, в Лампонге, ко­торый платил дань яванскому государству Бантаму. Самое важное государство, Палембанг, после разрушения Модиопагита, по-видимому, пользовалось короткое время самостоятельностью, но в 1554 г. было завоевано неким Гединг Суро, происходившим из Демака на Яве. Таким образом, в Палембанге утвердилась яванская династия, правившая-до 1649 г.; ее сменила новая линия, царствовавшая до 1824 г. Уже в 1618 г. голландцами была основана близ Палембанга фактория. Отныне события приняли дурной оборот. После того как туземцы в 1662 г. напали на эту факторию и перебили почти весь гарнизон, нидерландский флот разрушил в 1664 г. город Палембанг и у запуганного султана вынудили выгодный торговый договор, сохранивший свою силу до 1811 г. Новый интерес для голландцев, которые вынуждены

были тем временем подавить гражданскую войну, вспыхнувшую вследствие их вторжения в страну, получил Палембанг, когда в /1710г. на острове Банке, принадлежавшем этому госу-

157

дарству, были открыты неизмеримо богатые залежи олова. Компания выговорила себе тотчас же особым договором право на часть добычи. Мирным в общем отношениям между голландцами и Палембангом был нанесен непоправимый удар, когда после занятия англичанами Явы в 1811 г. по приказанию султана весь гарнизон голландской фактории в Палембанге был перебит самым гнусным образом. Англичане предприняли карательную экспедицию, но им не удалось водворить полный порядок. Не более удачливы были в этом отношении голландцы, которым были возвращены в 1816 г. ост-индские владения, пока, наконец, в 1823 г. Палембанг не был превращен в провинцию голландских колониальных владений.

Про мелкие государства на западном берегу упоминает уже Марко Поло. Из новейших государств следует упомянуть Бенкулен (Банкагулу), который с 1865 г. находился под английским влиянием и был уступлен Голландии, лишь 13 августа 1814 г. Часть населения островов, лежащих у западного берега, в особенности острова Ниасы, очень мало поддалась влиянию европейских культур и по своим нравам переносит нас к древнейшим временам истории малайцев с их страстью к переселениям.

Борнео. Самый большой петров Малайского архипелага, Борнео, до настоящего времени далеко не достиг еще того значения, какое ему подобает по его размерам. Достаточно беглого взгляда на географические условия этого неуклюже очерченного острова, окаймленного по--чти со всех сторон сырыми нездоровыми низменностями, чтобы вполне понятной стала его судьба. Единственное, что привлекало к нему внимание морских народов, это его богатые золотые и алмазные россыпи, которые оказывают такую неотразимую притягательную силу. И если естественные условия этого исполинского острова представляют мало привлекательного для чужеземцев, то столь же мало они располагают туземное население к морским путешествиям, переселениям и торговым сношениям. Коренное население Борнео, даяки, представ-

158

ляет в своей основе типичных жителей внутренних стран, проявивших в течение своего исторического существования мало подвижности и упорно сохранивших свои старые обычаи и нравы.

Внутри острова о существовании государственного строя в более широком смысле слова и речи быть не мо­жет; только морские побережья, омываемые волнами чужих народов, обнаруживают зачатки государственности, но и это, опять-таки, обусловливается скорее положением Борнео среди других островов Малайского архипелага на главных путях морских сношений, нежели общим строем самого острова. Для жителя северного побережья в прежние времена требовалось, быть может, гораздо меньше отваги для того, чтобы посетить китайские гавани, чем для того, чтобы проникнуть на десяток миль внутрь родного острова, а тем менее, чтобы пробраться до южного побережья. Поэтому древнее предание, что остров распадался прежде на три больших государства (Борнео или Бруней, Суккадана и Банджермас-синг), кажется нам в этой форме мало вероятным.

Для южного побережья острова близость Явы. имела решающее значение: ее индуистские государства поко­ряли или подчиняли своему влиянию близлежащие области Борнео, о чем свидетельствуют кроме непосредственных исторических данных некоторые остатки архитектуры и статуй богов. В частности Модиопагит получал дань от государства Банджермассинг и от других государств южного побережья. Даже после распадения этого брахманского государства исламистские властители Явы поддерживали еще некоторое время эти отношения. На то же самое указывает местное предание, согласно которому Банджермассинг основан индусом Лембонг Манг-куратом, переселившимся сюда с острова Явы.

Ко времени падения Модиопагита Банджермассинг был самым могущественным государством Борнео. Этим он был обязан, без сомнения, высшей культуре, возникшей благодаря сильной иммиграции с Явы и, естественно, приведшей к перенесению сюда индусских верова-

159

ний. Согласно преданию, в XIV в. один из сыновей властителя Модиопагита основал здесь индусскую династию, которая насчитывала до первого магометанского властителя Пангерана Саматры тринадцать представителей; дочь Пангерана Саматры вышла замуж за даяка, который стал родоначальником новой династии. То обстоятельство, что Банджермассинг должен был платить дань магометанскому государству Демак на Яве, в то время как Суккадана и Ландак, другие два важных государства южного побережья, также подпали под зависимость магометанского же государства Бантама, благоприятствовало введению магометанской веры, которая впервые утвердилась в 1600 г. Но все же воспоминание о Модиопагите не исчезло: большинство династий южного побережья ведет свое происхождение от владетельного дома этого государства.

На севере же, напротив, китайское влияние в древности вряд ли было очень слабо: даяки внутренности ост­рова и теперь еще очень ценят китайские фарфоровые сосуды, проникшие сюда, очевидно, благодаря прежним торговым сношениям с Китаем. Торговля с Китаем, вероятно, способствовала также усилению упомянутых выше древнейших государств Борнео, Поло на севере и Пуни на западном побережье; в XJV в. Пуни, во всяком случае, находилось также под влиянием Явы. Наряду с яванцами сильным влиянием на Борнео пользовались собственно малайцы, для которых побережья этого острова уже давно стали излюбленной целью их путешествий и поселений. Им же обязано своим возникновением важнейшее государство северного побережья Бруней, начала которого, конечно, нельзя установить с точностью; быть

может, оно было просто продолжением древнего государства Поло. По всей вероятности, еще до введения ислама, последовавшего в середине ХГП в., малайские выходцы переселялись в Бруней. Одно время и Модио-пагит имел влияние на Бруней; когда первые европейцы посетили страну, она представляла собой могущественное, вполне самостоятельное государство, временно про-

160

стиравшее свою власть на острова Суду и дальше, вплоть до Филиппин. В 1577 г. вспыхнула первая война с испанцами; позже последовали дальнейшие столкновения. Из других малайских государств на западном побережье назовем Понтианак (вероятно, прежнее Пуни), Матан, Мангама и т. д. Банджермассинг, Суккадана и Ландак первоначально были основаны малайцами и лишь впоследствии подпали под власть Явы.

С востока буги острова Сулавеси искали на побережьях Борнео новую родину и также основали здесь ряд мелких государств, существование которых первоначально основывалось на торговле и морских разбоях. Следствием всех этих переселений было, естественно, то, что приморское население Борнео представляет смещение самых разнообразных этнических элементов: туземцы даяки смешались с малайцами, яванцами, китайцами, буги и т. д., образуя самые сложные формы метисизации. Господство того или иного элемента зависело порой от слу­чайных обстоятельств. В горных округах, например, государства Самбас на Западном Борнео со второй поло­вины XVIII в. китайцы поселились в таком большом количестве, что совершенно вышли из повиновения ма­лайскому султану и лишь в 1854 г. были подчинены голландскому правительству.

Первыми европейцами, старавшимися завязать сношения с Борнео, были португальцы (с 1521 г.); но они до­стигли незначительных результатов, хотя еще в 1690-м сделали новую попытку к этому. Тем временем голландская Ост-Индская компания открыла в 1606 г. факторию в Бан-джермассинге, которая занималась вывозом перца и золотого песка, но вследствие переменчивого, а часто и враждебного отношения султана также недостаточно преуспевала и в конце концов была совсем оставлена, после того как в 1638 и 1669 гг. голландские чиновники и купцы были убиты в Банджермассинге. Резиденция султана была, впрочем, перенесена в Мартапуру после разрушения Банджермассннга в 1612 г. голландцами, где и продолжала оставаться, несмотря на то что Банджермас-

6 Зак. 2640

161

синг вскоре опять расцвел- С 1698 г. на сцену выступили англичане, с большим успехом вначале, пока их не отпугнуло от дальнейших предприятий разрушение их факторий в 1707 г. Султан Банджермассингский, несмотря на свое вероломное поведение, отнюдь не был расположен отказаться от выгод, которые доставляла европейская торговля, и вторично обратился к голландской компании. Лишь в 1773 г. эта последняя отважилась на новую попытку. С тех пор отношения, несмотря на многократные столкновения, никогда уже не прерывались надолго. Решительное вмешательство компании в войну из-за пре­столонаследия доставило ей в 1787 г. суверенитет над Банджермассингом, а с ним и владение большей частью южного побережья Борнео, равно как и желанную монополию торговли перцем. Во время занятия Явы англичанами султан согласился на новые концессии, которыми голландцы и воспользовались с 1 января 1817 г. К этому же периоду относится отважная попытка англичанина Уильяма Гара (William Hare) основать на Южном Борнео самостоятельное государство. Благодаря новым договорам, а также новым войнам, которые голландцы вели в 1850—1854 гг. на западном побережье, а в 1859— 1862гг. — на юго­восточном, им удалось значительно расширить и укрепить свою втасть. Даже Банжермассинг, после того как вмешательство голландцев в 1852 г. в вопрос о престолонаследии вызвало восстание, был в 1857 г. лишен своей династии, а в 1864 г. окончательно присоединен к голландским владениям. Новое восстание 1882 г. не привело ни к каким переменам в его положении.

В XIX в. султан Бруней очень много потерял в своем могуществе; в 1839 г., когда в провинции Саравак вспыхнуло восстание, местный штатгальтер с радостью принял предложение англичанина Брука прийти ему на помощь. Джеймс Брук, родившийся 29 апреля 1803 г. в Бан-деле, в Бенгалии, составил тогда план основать на Борнео на частные средства колонию; в июне 1839 г. он высадился со своим отрядом и действительно победил противника султана, который из благодарности назначил его штат-

162

гальтером Саравака, а в 1842 г. отдал ему эту провинцию в вассальное владение. Так как Брук не был обыкновенным авантюристом, а благородной и сильной натурой, то его управление было истинным благословением для разоренной страны. Когда султан стал выражать ему недоверие, раджа начал опираться на Англию, принудил султана в 1846 г. уступить остров Лабуан англичанам и после подавления различных восстаний малайцев и китайцев стал совершенно самостоятелен. Он умер 11 июня 1868 г. в Барратоне, в Англии; на престол Саравака, находящегося с 14 июня 1888 г. под покровительством британского правительства, вступил вторым раджей его племянник, сэр Джонсон Брук.

Северо-восточная часть Борнео (Сандакан) с 1878 г., со времени основания торгового общества «British North Borneo Company» (королевское утверждение общества состоялось лишь 1 ноября 1881 г.), занята Великобританией, между тем как соседний султанат Бруней с 1888 г. подчинен губернатору Straits settlements (последний на побережьях проливов).

Сулавеси (Целебес). Четвертый крупный остров Малайского архипелага, Сулавеси, носит совершенно дру­гой характер, чем Борнео. Вместо неуклюжих очертаний этого последнего мы находим здесь сильно изрезанную линию, вместо обширных низменностей — гористые полуострова и глубоко врезывающиеся заливы. Если же, несмотря на это, берега его не привлекали к себе в такой степени мореплавателей и купцов, как этого можно было ожидать, судя по его благоприятным естественным условиям, то это объясняется,

вероятно, тем, что внимание всегда отвлекалось близлежащими богатыми пряностями Молуккскими островами. Сулавесн хотя и плодороден и не беден рудой и благородными металлами, представляя собой благодаря этому ценное владение, но лишен тех притягательных качеств, которые обещают торговле быстрые и блестящие выгоды. Но если доступность острова мало принесла ему пользы в смысле тор-

163

говых сношений с культурными странами, зато это оказало свое влияние на туземное его население, часть которого нашла широкий выход своей энергии в морских предприятиях, превратившись в подвижных морских разбойников, торговцев и основателей государств. Этим Сулавеси прибрел для восточной части Малайского архипелага такое же значение, как и Малакка для западной части.

Древние обитатели Малайского архипелага на считали Сулавеси однородной в этническом отношении обла­стью. Северный полуостров с его первобытными обитателями, альфурами, не имеет ничего общего с южными ''частями острова, населенными макассарами и буги; применительно к этому приноровлено даже новейшее административное деление Сулавеси нидерландцами (Мена-до—Макассар). Вообще же Сулавеси представляет настоящую малайскую страну, хотя в альфурах есть кое-какие признав, указывающие на то, что в их крови имеется примесь крови темнокожих; но были ли эти последние малорослыми, негроидными первобытными обитателями или это были переселившиеся сюда папуасы, вопрос, который в настоящее время решить невозможно. Буги и ма-кассары — чистые малайцы, которые и по всему своему складу больше всего похожи на тех отважных моряков малайской расы, которые заселили Полинезию и Мада­гаскар.

Если принять во внимание тот факт, что главная масса населения еще и теперь распадается на многочисленные мелкие племена, обнаруживающие мало склонности к взаимному слиянию, то возникновение более крупных государств на Сулавеси нельзя отнести к очень далекому прошлому. На юге сохранились еще предания о том, как святыни отдельных местностей, откуда вышли переселенцы в различные пункты острова, впервые способствовали некоторому объединению мелких племен или, по крайней мере, на первых порах препятствовали распадению тех племен, численность и территория которых все возрастала; начальники отдельных местностей признавали своим

164

верховным главой того, кто являлся обладателем древнейшего и могущественнейшего волшебного средства, время от времени собирались для совещаний в его селении и таким образом дали первый толчок к возникновению боле крупных государств. Именно на Сулавеси этот процесс мог совершаться сравнительно наиболее беспрепятственно и без помощи чужестранцев; даже индусское влияние могло проникнуть на остров лишь в слабой степени, что доказывается прочим отсутствием санскритских слов в первоначальных диалектах буги. Если до образования государств мелкие племена находились постоянно во взаимной вражде, то впоследствии борьба между ними продолжалась в ещё большем масштабе, чередуясь с кровавыми распрями внутри еще не вполне сложившихся государств; так, например, летописи Макассара упоминают как о редком явлении, что однажды один из властителей этого государства умер естественной смертью. Передовым оплотом макассаров было Гоа, позднее Макассар, а у племени буги, напротив, Бонн. Из Бонн буги распространились все дальше и дальше по побережью восточно-малайских островов и частью основали новые государства.

Португальцы явились на Сулавеси в первый раз в 1512г. Едва ли существовавшие тогда на острове госу­дарства имели за собой продолжительное прошлое. Правда, летописи Макассара насчитывают 39 властителей, последовательно сменявших друг друга на престоле вплоть до 1809 ft,ко нет сомнения, что в суровые, кровавые времена далекого прошлого средняя продолжительность царствования не могла быть значительна. Сообразно с этим, если даже допустить, что летописное предание имеет за собой некоторую достоверность, государство Макассар должно было возникнуть лишь после 1400 г. Португальцы сделали впервые попытку утвердиться на острове в 1540 г., учредив факторию в Менадо, а позже и на юге, но их попытки были так же малоуспешны, как и последующие попытки англичан и датчан. Лишь голландцы, обратившие свое внимание на остров Сулавеси с 1607г., добились здесь, наконец, успеха.

165

Тем временем на остров проник ислам: в 1603 г. князь макассарский вместе со своим народом перешел в новую веру. Великие идеи этой мировой религии, по обыкновению, очень способствовали росту страны, так что влияние государства Макассар вскоре значительно возросло, пока оно не стало господствующим на Южном Сулавеси. Особенно часто приходилось вести войны с государством племени буги, Бонн, так как население этого демократически организованного государства отказывалось принять ислам и сначала во главе со своим князем, а потом, когда этот последний перешел в магометанство, вопреки ему продолжало вести борьбу с новым учением. Султану Макассара, вмешавшемуся в эти распри, удалось в 1640 г, подчинить себе бони, судьбу которого разделяли многие мелкие государства. Могущественное морское государство Макассар подчинило себе также отчасти побережья Сумбавы и Бутунга (Бутон), но вскоре ему пришлось убедиться, что эпоха больших туземных государств на Малайском архипелаге прошла. Разрушение голландской фактории в Бутунге вынудило Ост-Индскую компанию к наступательным дей­ствиям; при этом она опиралась на покоренное, но все еще беспокойное государство Бони, владетельный дом которого, спасшийся бегствам, нашел дружеский прием у голландцев. Вскоре султан макассарский должен был отказаться от своих завоеваний и передать престол Бони протеже голландцев радже Палаке

который с 1672 г. возвысил Бони до господствующей державы Южного Сулавеси. После его смерти (1696 г.) часть его государства досталась компании в непосредственное ее владение. Голландцы постоянно извлекали выгоду из закоренелой ненависти между Макассаром и Бони, но их попытки расширить свое господство приводили к частым и тяжким войнам, пока временное занятие острова англичанами в 1814— 1816 гг. и возникшие из-за этого осложнения не привели и здесь к новому порядку вещей. Война с князьями Южного Сулавеси кончилась в 1825 г. победой голландцев. Уже тогда са-

166

мостоятельности туземных государств был бы положен конец, если бы восстание на Яве не отвлекло вни­мание в совершенно другую сторону, и лишь после новой борьбы 1856 и 1859 гг. было достигнуто их при­соединение к Нидерландско-Ост-индскому колониальному государству.

История Северного Сулавеси совпадает скорее с историей Молуккского архипелага. Более значительную политическую единицу представляет государство Мена-до. После того как северный полуостров и в особенности горная страна Минагасса стали известны как области, весьма богатые кофе, европейское влияние стало господствующим, не встречая больших препятствий, тем более что ислам не успел еще утвердиться здесь. Часть населения Минагоссы приняла христианство — факт, редкий в нидерландской Ост- Индии. Восточный, самый маленький полуостров Сулавеси, во внешних отношениях также находился под молуккским влиянием.

Молуккские острова. Подобно тому как в западной части Малайского архипелага Ява, так и в восточной части его Молуккские острова были фокусом, в котором сосредотачивалась средняя и новейшая его история. В более раннюю эпоху, когда торговля мускатными орехами и гвоздикой не привлекала еще к берегам чужеземных кораблей, группа Молуккских островов играла меньшую роль; мелкие племена и сельские общины, вероятно, вели взаимную борьбу, их военные и хищнические походы простирались на Сулавеси и Новую Гвинею, которые, со своей стороны, отвечали тем же. Развитие торговли пряностями настолько увеличило впоследствии богатство и могущество некоторых областей, что они подчинили себе значительные части, архипелага. Древнейшим государством считается Джилоло на северном полуострове Галь-магера; в 1540 г. оно вошло в состав Тернате. Интересно, что китайское влияние на Молуккских островах было, по-видимому, весьма слабо, так как в китайских летописях до XV в. они едва упоминаются.

167

Португальцы ко времени своего прибытия на эти острова застали на них два государства, Тернате и Тидор; оба они образовались первоначально из мелких островов, тесно примыкали друг к другу своими главными поселениями и взаимно соперничали, стараясь затмить друг друга. Население этих государств, вероятно, было уже тогда очень смешанное: к вероятным древнейшим обитателям, альфу рам, сохранившим свою независимость, в особенности на Гальмагере и Сераме (Цераме), присоединялись на побережьях малайцы, буги и потомки других народов, принимавших участие в торговле пряностями: яванцев, которые в прежнее время, по-видимому, были исключительно хозяевами транспорта пряностей на свой остров, далее арабов, вероятно, также китайцев и индусов. О Тернате мы знаем, что в 1322 г. на престол вступил седьмой властитель, и в его правление произошла особенно иммиграция яванцев и арабов. Тернате и Тидор были настоящими .приморскими островнвми государствами с могущественными флотами, но их владения на Гальмагере и Сераме были невелики. Так как их могущество основывалось исключительно на торговле пряностями, то властители обоих государств добивались покровительства португальцев, явившихся сюда первоначально в качестве купцов; когда же победу одержало Тернате, то властитель Тидора бросился за помощью к испанцам, которые выступили тогда со своими притязаниями на Молуккские острова. Насилия португальцев повлекли за со-, бой многочисленные восстания и кровавые столкновения.

В 1599 г. впервые выступили на сцену голландцы, устроившие маленькое поселение на острове Банда; но прошло еще около полугода, пока они почувствовали себя настолько безопасными, чтобы вполне захватить в свои руки монополию культуры и торговли пряностями. Султанства Тернате и Тидор, которые отчасти сами владели прибрежными областями на Сулавеси и Новой Гвинее, они оставили неприкосновенными, но взяли под свое управление собственно острова Пряностей, и прежде всего Амбоин (с 1605 г.) и Банда. Так как наблюдение за всеми островами

168

казалось невозможным, то компания решила допускать культуру гвоздики и мускатных орехов лишь на определенных местах, в прочих же местностях беспощадно истреблять пряные деревья. Этот план мог быть приведен в исполнение лишь путем войны, которая почти истребила (1621 г.) население островов Банда, так что компании приходилось отныне ввозить рабов, что дало ей возможность ввести более строгий надзор. Но так как птицы постоянно переносили на другие острова семена пряных растений, то ежегодно предпринимались экспедиции, чтобы в случае необходимости силой оружия уничтожить молодые ростки на заповедной территории, чем они причинили страшные бедствия островам. Этот печальный порядок, творцом которого считается штатгальтер Арнольд де Фла-минг, продолжался до занятия островов англичанами (1810г.) и впоследствии был вновь введен, хотя и в смягченной форме. В 1824 г. истребительные экспедиции были отменены, но лишь в 1873 г. были уничтожены последние остатки монополии на пряности, и плантации были проданы частным предпринимателям.

В то время как мелкие острова из труппы Молуккских имели такую богатую историю, главные острова ее долгое время не привлекали к себе внимания. Но мало-помалу нидерландцам удалось приобрести влияние и

на низко стоявших в культурном отношении альфуров, которые на Сераме организованы в своеобразные тайные союзы, выработавшиеся из обычных сообществ мужской молодежи.

Малые Зондские острова. Из всех групп островов Малайского архипелага меньше всего фигурируют в исто­рии Малые Зондские: не будучи объединены в государства, они мирно существовали, пока к ним не проникли извне семена государственности, породившие тут и там на побережье мелкие государства, которые не могли, однако, подчинить себе внутренние области.

Исключение составляет остров Бали, который всецело попал под древнеяванское влияние, хотя часто в полити-

169

ческом отношении занимал самостоятельное положение. Когда к концу I в. нашей эры брахманские государства Восточной Явы окрепли, то Бали также представлял государство с индусской культурой (см. с. 174—175; Сцены из индийской мифологии. Из храма Кузамба в Келунг-кунге на Юго-Восточном Бали). В 923 г. там царствовал Угразена; в 1103 г. упоминается еще князь Джайяпангу. Впоследствии Бали стал составной частью государства Модиопагит. Исламу было не по силам вытеснить брах-манство и привлечь к себе бали, которые, с своей стороны, в эпоху своего объединения притесняли даже магометанских сассаков, живших временно на покоренном ими острове Ломбоке, и угрожали Сумбаве; брахман-ство удержалось здесь вплоть до начала XX в. В политическом отношении вследствие господствовавшей здесь феодальной системы мало-помалу наступило полное раздробление: в XIX в., когда нидерландцы предприняли в 1846, 1848—1849 и 1868 гг. походы против князей Бали, на последнем насчитывалось восемь мелких государств. Несмотря на это, голландцам пришлось пустить в ход сравнительно сильное ополчение, чтобы сломить сопротивление одного из князей.

Яванское влияние коснулось временно и Сумбавы, хотя в общем своим развитием это государство обязано отважным морякам — обитателям Южного Сулавеси, макассарам и буги. Прежде Сумбава распадалась на шесть независимых мелких государств: Бима, Сумбава, Дом-по, Тамбора, Сангар и Папекат. От опустошительного натиска государства Тамбора (10 апреля 1815 г.) страшно пострадало население королевств Тамбора и Папекат, несколько слабее — население Сангара, Домпо и города Сумбавы. В восточной части Флореса (Флорис; главный город Ларантука) господствовали малайские и бугийские переселенцы; западная часть, Мангерай, была в'зависимости от государства Бима на Сумбаве и была связана с ним общностью языка. Тимор должен был находиться преимущественно под влиянием Молуккских островов; на его побережье уже сравнительно рано воз-

170

никли мелкие государства; в 1600 г. вследствие поступательного движения тиморийцев, населявших восточную часть острова и происшедших, вероятно, первоначально из Серама, государства эти по большей части распались. Северо-восточная часть Тимора (Дели, или Дилли) представляет, впрочем, последний остаток португальских владений в Индонезии; на юго-западе (Купанг) с 1688 г. (за исключением периода английского владычества в 1811—1816 гг,) утвердились голландцы.

Филиппинские острова. Северо-восточную часть Малайского архипелага образует мощная группа Филиппинских островов, представляющая в геологическом и этнологическом отношении соединительное звено, связывающее Индонезию с Восточной Азией. Все же малайцы всецело преобладают на Филиппинах; в древнейшие времена они владели, по-видимому, и Формозой и оттуда совершали дальнейшие завоевания. Но не всегда, конечно, Филиппины были во владении малайцев. Древнейшая история этих островов указывает на негритосов как на первобытных обитателей, которые лишь мало-помалу были оттеснены переселившейся сюда желто-бурой расой в горы внутри страны; лишь на северо-восточном побережье Лусона они утвердились прочно. Вероятно, что здесь имели место два малайских вторжения; племена, переселившиеся в первый раз, весьма заметно смешались с неграми и при вторичном вторжении малайцев разделили их участь, т. е. также должны были отступить в гористые местности внутри островов, между тем как новые пришельцы заняли морские побережья. Как при первом, так и при втором вторжении пересе­ленческая волна залила и изменила этнически южную часть архипелага, между тем как негры прибрежой, се-веро-восточцой части Лусона и на этот раз избежали истребления. Малайцы второго переселения принесли на Филиппины высшую культуру, на которой видно уже некоторое влияние Индии: следовательно, это второе переселение должно было произойти спустя несколько

171

столетий после нашей эры. Некоторые, правда, не вполне убедительные доводы говорят за то, что вторые переселенцы пришли с Суматры, этой колыбели народов малайского племени; есть также некоторые признаки сходства с даяка-ми острова Борнео. Носителями туземной полукультуры на полуострове Люсоне были тагалы.

Третье переселение, не вполне, правда, довершенное, было связано с проникновением ислама на малайские острова. Малайцы Брунея на Борнео, предпринимавшие с 1500 г. походы на Филиппины как с завоевательной целью, так и для распространения ислама, подчинили себе Палаван и утвердились на Лусоне. Почти одновременно переселенцы с Молуккских островов поселились в Минданао и овладели островами Супу (Цжоло); здесь возникло магометанское государство морских разбойников, между тем как раньше, по свидетельству китайских источников 1417 г., эта группа островов распадалась на три государства.

46 марта, 1521 г. с восточной стороны Филиппин достиг португалец Магеллан, находившийся на испанской службе; он назвал их островами Св. Лазара; впоследствии их назвали Islas de Poniente, и лишь с 1565 г. им дали название Филиппинских. Вначале эти острова привлекали мало внимания, между тем как из-за обладания Молуккскими островами мелЗду испанцами и португальцами завязалась упорная борьба; когда Карл V 22 апреля 1529 г. отказался от Молуккских островов, то и Филиппины, вероятно, достались бы португальцам в придачу, если бы там не удалось уже фактически утвердиться испанцам и если бы вообще Португалия была очень заинтересована в этом.

Лишь в 1543 г. снова появился в этом архипелаге испанский флот с приказом основать здесь испанскую ко­лонию; но'в конце концов он попал в руки португальцев, которые в принципе все еще поддерживали свои притязания на Филиппины. Новая попытка 1565 г. наконец удалась: испанцы сначала поселились на Себу, а потом на Панае; в 1570 г. они направились к Лусону и основали в следующем году город Манилу.

172

Испанцы после соединения в 1580 г. Португалии с Испанией встретили здесь двух других соперников, ко­торые причинили им много беспокойства: проникших сюда магометан и особенно многочисленных на Лусоне китайцев, которые издавна вели торговые сношения с Филиппинами и одно время, по-видимому, даже пользовались там политическим влиянием. Они представляли постоянную опасность для испанского владычества, но, несмотря на это, с ними приходилось обращаться осторожно, так как доходы колонии почти всецело зависели от китайской торговли. В 1603 г. вспыхнуло страшное восстание китайцев; при содействии туземцев и японцев, также преследовавших на Лусоне торговые цели, восстание было потоплено в крови мятежников. Но спустя несколько лет численность китайских поселенцев на Маниле опять достигла значительных размеров. Новое восстание 1639 г. было опять подавлено, а когда в 1662 г. китайский пират Чжэн Кэшуан (Койсун), отец которого Чен Ченкун (Коксинга), овладев Формозой, стал угрожать Фи­липпинам, то произведена была новая резня, но совершенно истребить этих нежеланных гостей не удалось. Более повезло испанцам в их борьбе с исламом. На Лусоне христианство благодаря ревностной деятельно­сти испанских монахов вполне взяло верх над магометанством, а на Минданао и других южных островах был, по крайней мере, положен предел дальнейшему распространению этвй'религии. Подчинение туземцев было тем легче, что до покорения Филиппин на них, по-видимому, не существовало более или менее крупных государств. Особенно усиленные старания прилагало испанское правительство к тому, чтобы вполне монополизировать торговлю на Филиппинах. Последние имели право сношений лишь с американскими колониями Испании, куда произведения Филиппинских островов вывозились раз в год; обратные корабли приносили взамен главным образом серебряные доллары. Количество товаров и золота не должно было при этом превышать определенного предела. Непосредственные торговые

173

Сцены из индийской мифологии. Из храма Кузамба в Келунгкунге на Юго-Восточном Бали

сношения с Европой, несмотря на многократные попытки купцов из Севильи, не дозволялись. Понятно, что богато нагруженные торговые суда, отправлявшиеся в Америку, были предметом домогательств всех пиратов и неприятельских адмиралов и нередко делались их добычей, как, например, в 1743 г., когда они были захвачены Георгием Ансоном (1697—1762 гг.) у берегов острова Самара. С 1785 г. торговля находилась в руках Real Compania de Filipinas; лишь в 1803 г. гавань Манилы была открыта для всех морских народов, в 18.14 г. была объявлена свобода торговли, а в 1834 г. компания прекратила свое су­ществование. Но и тогда еще иностранной конкуренции ставились всевозможные препятствия в виде всевозможных таможенных стеснений; губительная табачная м&-нополия была отменена лишь в 1882 г. Хотя эти, порой доведенные до смешного торговые стеснения и форменное господство духовенства корен­ным образом препятствовали развитию Филиппин, эти острова в эпоху соединения Португалии с Испанией (1580—1640 гг.) все же были центром блестящего колониального государства. Вследствие соперничества Нидерландов колониальные владения испанцев снова были ограничены одними Филиппинами, которые отныне долгое время вели доволыю жалкое существование. Несмотря на это, распространение христианства среди туземцев этой колонии пустило довольно прочные корни. Когда в 1762 г. перед Манилой появился английский флот и китайцы с индийцами восстали против испанцев, то в конце концов удалось при помощи туземного христианского населения оттеснить англичан и подавить восстание. В общем, туземцы долгое время не были опасными противниками, хотя недовольство тираническим правлением монашеских орденов постепенно возрастало даже среди принявших христианство' тагалов; гораздо опаснее были, наоборот, испанско-малайские метисы, перенявшие отчасти европейскую культуру: они чувствовали себя оттесненными на задний план и стремились к руководящей роли. Уже в 1823 г. они стали

176

причинять беспокойство. Военное восстание 1872 г. могло бы стать очень опасным, если бы оно не было в самом начале подавлено самым решительным образом. В обшем политическая власть Испании в течение XIX в., по-видимому, там укрепилась; мало-помалу удалось, хотя и в слабой степени, подчинить власти испанцев и независимые до того части Филиппин, южную часть Минданао и острова Сулу.

Но неискоренимая привычка смотреть на колонии как на источники доходов для искателей мест и духовных орденов коренным образом препятствовала их правильному развитию; точно так же нельзя было долго дер­жаться по отношению к тагалам той же системы, которая применялась к индейцам Парагвая в эпоху господства иезуитов. Мало-помалу свободные идеи проложили себе дорогу; тайные общества, близкие к франкмасонству, составляли ядро недовольных филиппинцев, ненависть которых была направлена главным образом против духовенства (восстания 1876 и 1882 гг.). Сильное восстание 1896 г. обнаружило всю силу этих тайных течений. Успехи Японии в Восточной Азии, по-видимому, сильно подняли самосознание более

чутких туземцев, так как они считают себя, и не без основания, родственными японцам. Еще один раз уда­лось испанцам, возбудившим к себе ненависть и презрение за расстрел, поэта-патриота доктора Жозе Рица- ля (29 декабря.4896г.), ценой больших жертв умиротворить тагалов, восставших под предводительством Эмилио Агвинальдо (мир заключен 14 декабря 1897 г.). Но как только началась война с Соединенными Штатами Америки, восстание снова вспыхнуло. Но так как одержавшие победу Соединенные Штаты не были склонны признать независимость Филиппинской республики, учрежденной 23 июня 1898 г., то с начала 1899 г. (5 и 7 февраля произошли тщетные нападения филиппинцев на Манилу) американцы, в свою очередь, должны были вступить в борьбу с туземцами, причем американские генералы Эльуэль Стефан Отис (до 5 мая 1900 г.)

177

и Артур Мак-Артур потерпели неудачи. Даже после того как Агвинальдо был взят в плен (в конце марта 1901 г.), свободолюбивые тагалы, отныне под предводительством своего диктатора Сан Дико, продолжали оказывать сопротивление, в особенности на Самаре.