35. Механическая теорія.

у / Мы до сихъ поръ разсматривали право отвлеченно отъ той среды,

Фулье считаетъ общество домиорны.и» организлю.т въ томъ смыслѣ, что преобладавшій первоначально въ обществѣ органическій характеръ постепенно уступаетъ мѣсто договорному характеру отношеній.

Воззрѣнія Фулье и Карѣева основываются на несомнѣнномъ фактѣ вліянія человѣческихъ воззрѣній и стремленій на складъ общественной жизни. Человѣкъ, видя себя членомъ такого общества, строй котораго не соотвѣтствуетъ его идеаламъ, старается устранить это противорѣчіе, старается измѣнить общественныя отношенія сообразно своимъ идеаламъ. И одно поколѣніе за другимъ непрерывно продолжаютъ ягу работу со­знательнаго переустройства общества. Работа эта не можетч, остаться безплодной. Мало-по-малу человѣческія идеи осуществляются въ обще­ственныхъ формахъ, п общество такимъ образомъ дѣлается все болѣе а болѣе результатомъ совмѣстной воли всѣхъ тѣхъ людей, которые рабо­тали надъ его переустройствомъ, произведеніемъ какъ бы ихъ соглаше­нія, п вч, этомъ смыслѣ получаетч, договорный характеръ.

Едва ли, однако, можно принять такое воззрѣніе. Прежде всего по­нятіе „договорнаго организма" носитъ въ самомъ себѣ неразрѣшимое противорѣчіе. Если сохранять только за понятіями опредѣленный смыслъ, организма, и договоръ—взаимно исключающія другъ друга противопо­ложности. Органическое всегда противополагается всему искусственному, произвольному, произведенному сознательной человѣческой волей. А до­говоръ безъ участія сознательной воли невозможенъ. Къ тому же нельзя и вообще утверждать, чтобы общество съ теченіемъ времени пріобрѣтало договорный характеръ. Договоръ предполагаетъ непремѣнно совпаденіе нѣсколькихъ воль. Но тотъ общественный строй, который является ре-

зультатомъ стремленій цѣлаго ряда смѣнявшихъ другъ друга поколѣній отнюдь не есть выраженіе ихъ одинаковой, общей воли. Общественныя стремленія мѣняются изъ поколѣнія въ поколѣніе; исторически слагаю­щійся порядокъ общественныхъ отношеній не соотвѣтствуетъ ни одному изъ тѣхъ идеаловъ, которыми жили отдѣльныя поколѣнія. Нн о какомъ соглашеніи между чередующимися поколѣніями не можетъ быть и рѣчи. Но даже и вліяніе одного отдѣльнаго поколѣнія не основывается на со­глашеніи. Въ каждомъ поколѣніи существуютъ враждующія партіи и вліяніе ихъ стремленій на общественный строй опредѣляется независимо отъ ихъ соглашенія объективными условіями ихъ проникновенія въ об­щественную жизнь.

Волѣе удачной представляется та форма, въ какой выразилъ свое воззрѣніе на общество Карѣевъ. Въ ней не заключается такого бьющаго въ глаза противорѣчія, какъ въ опредѣленіи общества „договорнымъ организмомъ". Но и она вызываетъ серьезныя возраженія. Произведе­ніемъ искусства называютъ только то, что всецѣло опредѣляется созна­тельною мыслью человѣка.

данныхъ утверждать существованія такой единой зіыслп всего человѣ­чества.

Независимо отъ этихъ соображеній, воззрѣніе Карѣева вызываетъ и другое возраженіе.

$ 36. Органическая теорія.

Органическое воззрѣніе есть продуктъ новаго времени и явилось не ранѣе конца прошлаго столѣтія. Мы можемъ, конечно, и раньше, даже въ глубокой древности, встрѣтить такія сближенія, уподобленія общества человѣку или другому животному. Діалогъ Платона ІІолитѳйя весь по­строенъ на уподобленіи государства человѣку. Самъ Гоббезъ, этотъ основатель ученія объ естественномъ состояніи, сравнивалъ государство съ левіаѳаномъ. Но эти сравненія еще очень далеки отъ органическаго воззрѣнія. Дѣло въ томъ, что раньше вовсе не существовало понятія организма съ тѣмъ особымъ значеніемъ, какое ему придаютъ теперь *)■ У Аристотеля груаѵіхо; вовсе не означаетъ противоположности |и)/а«хо;

и зто аристотелевское словоупотребленіе сохранилось до конца XVIII в., такъ что organicus и instrumentalis были синонимами. Поэтому госу­дарство левіаѳанъ Гоббеза есть лишь громадная машина.

Гоббезъ, будучи рѣшительнымъ матеріалистомъ, естественно не могъ признавать принципіальнаго различія между машиной и животными. Но также смотрѣли на дѣло и картезіанцы. Для Декарта и ого послѣдо­вателей, такъ же какъ и для матеріалистовъ, животныя представлялись не болѣе какъ машинами, двигающимися автоматически. Такъ же предста- нлялась и природа человѣческаго тѣла. Душа играетъ по отношенію къ

' і. Cluude Bernard. La science experimcntale, 1878, рр. 140- 212. „Definition dc la vie: les theories anciennes et la science moderne*.

нашему тѣлу лишь роль безучастнаго свидѣтеля. Этотъ взглядъ иа со­отношеніе тѣла и души точно также раздѣлялся и Спинозой и Лейбни­цемъ. Конечно, такое воззрѣніе раздѣлялось не всѣми. Но механиче­скому пониманію животной жизпи противопоставлялась теорія анимизма, имѣвшая своихъ представителей уже въ лицѣ Пиѳагора, ІІлатона, Ари­стотеля, Гиппократа и въ средніе вѣка въ лицѣ Парацельза, Вапъ-Гель- мока, а также схоластиковъ. Но полное свое выраженіе и развитіе она нашла лишь въ ученіи знаменитаго медика прошедшаго столѣтія Сталя. Согласно этой теоріи анимизма, тѣло есть лишь инертное орудіе нѣкоей высшей и нематеріальной силы, лишенное всякой самодѣятельности. У Парацельза и Ванъ-Гельмона мы находимъ ученіе о существованіи въ пишемъ организмѣ цѣлаго ряда такихъ нематеріальныхъ силъ, археевъ. приводящихъ въ дѣйствіе различные органы нашего тѣла. У Сталя всѣ яти архей замѣняются одной силой—душой, являющейся невидимымъ механикомъ, заправляющимъ ходомъ всѣхъ отправленій организма. Такимъ образомъ представители механической и анимистической теорій расходились совершенно въ объясненіи причины явленій животной жизни, но само тѣло, и у тѣхъ и у другихъ, одинаково понималось, какъ подобіе механизма. И картезіапецъ и анимистъ въ организмѣ видѣли не болѣе, какъ машину.

При исключительномъ господствѣ такихъ воззрѣній на явленія жизни ие могло, конечно, явиться опредѣленнаго противоположенія механиче­скаго и органическаго воззрѣнія. Такое противоположеніе могло явиться только съ образованіемъ теоріи витализма, основателемъ которой былъ Ксавье-Биша '). Биша, жившій въ концѣ прошлаго столѣтія, утверждалъ, что причину жизненныхъ явленій должно искать не въ какомъ-то выс­шемъ, нематеріальномъ началѣ, но, напротивъ, въ свойствахъ той мате­ріи, въ которой совершаются жизненныя явленія. По мнѣнію Биша, явленія жизни объясняются особыми жизненными свойствами (propri6t6s vitales), присущими живой матеріи, составляющей организмъ. Эти жиз­ненныя свойства не только отличны, но, можно сказать, противоположны общимъ физическимъ и химическимъ свойствамъ матеріи. Физическія свойства вѣчны и неотдѣлимы отъ матеріи. Жизненныя свойства, напротивъ, преходящи. ..(ертвая матерія, входя въ составъ организма, проникается ими, но только на время, такъ какъ по существу своему эти жизненныя свойства истрачиваются, потребляются съ теченіемъ времени. Представляя въ началѣ возрастаніе, въ зрѣломъ возрастѣ они какъ бы неподвижны, но затѣмъ, съ ходомъ жизни, все слабѣютъ и

) Иго Anatomic generale явилась въ 1801 соду. Онъ умеръ пі. 1402 г.

потомъ, къ ея концу, • совсѣмъ исчерпываются. Этимъ и объясняется развитіе и смертность живыхъ существъ. Вся жизнь есть не что иное, какъ борьба жизненныхъ свойствъ съ физическими. Здоровье и болѣзнь суть не что иное, какъ различныя перепитій этоіі борьбы. Выздоровленіе знаменуетъ собою побѣду жизненныхъ свойствъ. Побѣда физическихъ свойствъ есть смерть.

Доктрина витализма не могла, конечно, не нроизвесть полнаго пере­ворота въ воззрѣніи на соотношеніе механическихъ и органическихъ явленій. Она установляла, во-первыхъ, рѣзкое противоположеніе мертвой и живой матеріи, механизма и организма, паукъ физическихъ и біоло­гическихъ, и этимъ обусловливала возможность опредѣленно формулиро­ваннаго противоположенія механическаго и органическаго воззрѣній. Во-вторыхъ, витализмъ привелъ къ развитію идеи внутренней взаимной зависимости всѣхъ частей организма, другъ отъ друга и отъ цѣлаго, а не внѣшняго только ихъ соотношенія, и кч» признанію за организмомъ самостоятельной активности, самодѣятельности, причину которой видѣли теперь въ свойствахъ цѣлаго и его частей.

Къ концу XVIII столѣтія и въ философскихъ ученіяхч, впервые появляется опредѣленное противоположеніе понятій организма и меха­низма, прежде всего у Канта ') и затѣмъ въ особенности у Шеллинга. Его философская система представляетъ собою глубоко задуманное и весьма послѣдовательно проведенное органическое міросозерцаніе, объясняющее всѣ явленія міра, по аналогіи съ явленіями органической жизни.

Ко всему этому присоединилось еще сложившееся къ тому времени историческое направленіе. Механическое міросозерцаніе представляло собою принципіальное отрицаніе идеи развитія, преемственности. Меха­низмъ есть нѣчто само по себѣ неііодвнжное. Онъ не знаетъ развитія, отдѣльные механизмы несвязаны между собою преемственностью.Поэтому механическая теорія общества по существу своему была антиистори­ческой. Она объясняла общественную организацію но какъ результатъ долгаго преемственнаго развитія, а какъ произвольное установленіе людей, всегда могущее быть и измѣненнымъ но ихъ произволу, внѣ всякой зависимости отъ прошлаго. Предѣломъ объясненія обществен­ныхъ явленій, выставлявшимся механической теоріей, служила воля наличнаго поколѣнія. Дальше этого механическая теорія въ своихъ объясненіяхч» не шла. Между настоящимъ и прошедшимъ она не усма­тривала никакой необходимой, преемственной связи. Историческое же пониманіе, напротивъ, прежде всего происходитъ изъ признанія обуслов­ленности настоящаго прошлымъ. Подыскивая аналогіи для построенія своего ученія, историческое направленіе естественно обратилось кч» орга-

) Wcrke, В. V. «. ISH.

ническому міру, гдѣ точно также прошедшее, чрезъ посредство вліянія прежней жизни организма и наслѣдственности, служило важнымъ опре­дѣляющимъ моментомъ.

Всѣ эти условія привели къ тому, что органическое пониманіе явле­ній общественной жизни дѣлается, можно сказать, одной изъ самыхъ популярныхъ, самыхъ распространенныхъ идей настоящаго столѣтія. Она нашла себѣ представителей среди мыслителей самаго разнообразнаго на­правленія. Между прочимъ и среди соціологовъ-нозитивистовъ весьма распространено признаніе общества организмомъ. Такой характеръ пред­ставляетъ и соціологическое ученіе самого Конта, и тутъ связь органи­ческаго ученія объ обществѣ съ теоріей витализма сказывается съ пол­ною очевидностью. Контъ, въ біологическомъ своемъ ученіи, отправ­ляется отъ ученія Виша ‘) о жизненныхъ свойствахъ. Онъ отвергаетъ, правда, существованіе антагонизма между жизненпымп в физическими свойствами п даже признаетъ гармонію организма и окружающей его среды существеннымъ условіемъ жизни. Указываетъ также на замѣтные слѣды вліянія па Пиша метафизическихъ ученій и нотому предлагаетъ нѣкоторыя поправки въ подробностяхъ. Но вліяніе метафизики онъ счи­таетъ постороннимъ придаткомъ, значительно къ тому же сглаженнымъ въ позднѣйшемъ произведеніи Биша. Основная же идея теоріи витализма остается руководящимъ началомъ и для Конта, не допускающимъ и мысли о томъ, чтобы явлепія жизни могли быть сведены къ явленіямъ физи­ческимъ и химическимъ, чтобы они могли быть понятны п объяснены, какъ ихъ модификація. Раздѣляя такимъ образомъ установленное Биша противоположеніеявлепій жизни всѣмъ другимъ, Контъ естественно при­шелъ къ признанію общества организмомъ, такъ какъ нельзя отрицать значительнаго сходства явленій жизни и явленій общественности.

Органическое ученіе объ обществѣ принимало довольно различныя фирмы. У такъ называемой органической школы, основанной подъ пепо- / средственпымъ вліяніемъ Шеллинга, Краузе, все дѣло сводилось къ при­знанію того, что въ общественной живни, какъ и въ жизни органиче­ский, псѣ явленія находятся во взаимпой обусловленности ^!). Другіе какъ, напр., Блунчли ’), останавливались на уподобленіи общественныхъ учреж­деній внѣшнимъ формамъ человѣческаго тѣла. Такъ, Блунчли уподоблялъ правительство головѣ, потому что оно возвышается падо всѣмъ въ го-

*) Comte, Cours de philosophic positive, 4 edition, t. Ill, 1877. 14'levon. pp. 187 et ss. (писано въ январѣ 1836 года».

Bedingheit—Краузе отличалъ его отъ Bedingtheif, обозначающей состоя­ніе того, что обусловлено,состояніе пассивное: Bedingheit, напротивъ, обозначаетъ обоюдное отношеніе, включая и обусловливающее и обусловливаемое. Bedingheit ist das Verhaltniss, daas das Sein oder Niclitsein des Einen untrennbar vereintist mit dem Sein oder Nichts in des Andern. System der Rechtsphilosophie. s. 4 8 -50.

³) jilnnluehli, Psychologisohe Stndien iiber Staat und Kirche. 1841.

сударствѣ. Министерство внутреннихъ дѣлъ сравнивалъ съ ушами, ино­странныхъ дѣлъ—съ носомъ; уголовный судъ—съ пупкомъ. Даже раз­личіе государства л церкви онъ сводилъ къ различію мужчины и жен­щины.

і. Но наибольшее распространеніе получила та форма органической I теоріи, которая, иримыкая къ позитивизму, признаетъ общество организ­момъ въ смыслѣ, тождества законовъ жизни съ законами общественности. Эта форма органической теоріи общества находитъ себѣ представителей во всѣхъ современныхъ литературахъ. Въ наиболѣе полномъ и закон­ченномъ видѣ она выразилась въ трудахъ Спенсера, Шеффлѳ, Лиліен- 'фельда. Я остановлюсь главнымъ образомъ на ученіи Спенсера, какъ

самомъ крупномъ представителѣ этого направленія.

Обращаясь прежде всего къ общему характеру органической теоріи

общества, нельзя не замѣтить, во-первыхъ, что отождествленіе законовъ жизни и законовъ общественности представляется лишеннымъ достаточ­наго общаго обоснованія.

Сходство, замѣчаемое въ явленіяхъ общественной и органической жизни, не даетъ еще права, сближая общественныя и жизненныя явленія, противополагать ихъ вмѣстѣ явленіямъ неорганическимъ. Для обоснованія такой классификаціи необходимо, кромѣ того, доказать, что сходство обще­ственныхъ и органическихъ явленій значительно ближе сходства явлепій органическихъ и неорганическихъ и что, съ другой стороны—это осо­бенно важно—различіе явленій общественности и явленій жизни пред­ставляется менѣе существеннымъ, нежели различіе явленій органическаго п неорганическаго міра. Если при сходствѣ явленій общественности съ явленіями жиани окажется, что сходство это ие превышаетъ сходства органическаго и неорганическаго міра, что различіе между ними по край­ней мѣрѣ столь-же значительно, какъ и различіе жизненныхъ и нежиз­ненныхъ явленій, то нѣтъ никакого основанія, соединяя воедино жизнь и общественность, противополагать ихъ неорганическому, а наоборотъ слѣдуетъ принятъ тройную классификацію: явленія неорганическія, орга­ническія и общественныя. На это сторонники органическаі-о воззрѣнія на общество обыкновенно не обращаютъ вниманія и сосредоточиваютъ всю свою аргументацію па доказательствѣ существованія сходства между обществомъ и организмомъ, возможности сближенія совершающихся въ

нихъ процессовъ. Таковы, напримѣръ, аргументаціи Лиліенфельда и Спенсера. Они намѣчаютъ соотвѣтствіе въ явленіяхъ жизни и обще­ственности, указываютъ, что общество, подобно организму, растетъ, диф­ференцируется въ строеніи, спеціализируется въ функціяхъ, выдѣляетъ изъ себя части, способныя къ самостоятельному существованію, и отсюда заключаетъ, что общество есть не что иное, какъ организмъ, Между тѣмъ ѵже общій характеръ параллели, проводимой между явленіями об-

ществѳнности и жизни, способенъ подорвать довѣріе къ ея убѣдитель­ности. Рядомъ съ безспорно поразительнымъ соотвѣтствіемъ тѣхъ и дру­гихъ явленій въ подробностяхъ, въ общемъ параллель эта можетъ быть установлена лишь при соблюденіи одного условія, существенно подры­вающаго значеніе всего этого сближенія. Аналогія общества и организма необходимо требуетъ сравненія явленій самой развитой общественности одновременно и съ развитыми формами органической жизни, и съ са­мыми низшими ея проявленіями: иначе невозможно найти органическихъ аналогій всѣмъ явленіямъ общественности. Такимъ образомъ, при не-/ сомнѣнію существующемъ соотвѣтствіи въ подробностяхъ, нѣтъ соотвѣт­ствія въ цѣломъ. Нельзя сказать, чтобы высшія формы общественности соотвѣтствовали высшимъ формамъ органической жизни, низшія—низ­шимъ. Наоборотъ, во многомъ высшія формы общественной жизни го­раздо ближе подходятъ именно къ низшимъ формамъ органической, не­жели къ высшимъ. Нри такомъ отсутствіи общаго соотвѣтствія есте­ственно возникаетъ сомнѣніе: полно, точно ли общество организмъ, не есть ли оно особый порядокъ явленій, только частью сходныхъ съ явле­ніями органической жизни?

Другой общій недостатокъ этой аналогіи общества и организма за­ключается въ крайней неопредѣленности, а потому произвольности. Стоитъ только сравнить между собой изложеніе Спенсера и Лиліен­фельда, чтобы убѣдиться въ этомь. Спенсеръ полагаетъ, что лица, со­ставляющія общества, могутъ, смотря по различію ихъ общественнаго положенія, соотвѣтствовать различнымъ клѣточкамъ организма. Рабочіе классы соотвѣтствуютъ пищеварительнымъ органамъ, правительственные классы—нервнымъ и т. и. Напротивъ, .іиліенфельдъ полагаетъ, что люди всегда соотвѣтствуютъ только нервнымъ клѣточкамъ, такъ что нервная система общества слагается не изъ однихъ только правительственныхъ органовъ, какъ думаетъ Спенсеръ, а изъ всѣхъ лицъ, составляющихъ общество. Нервная система общественной группы—это все населеніе. Другія же системы слагаются не изъ людей; напримѣръ, система распре­дѣлительная—это пути сообщенія. Различіе, полагаю, весьма существен­ное. И тѣ.чь не менѣе Спенсеръ и .'Іиліенфельдъ, каждый на свой ладъ, но съ одинаковымъ успѣхомъ, проводятъ полнѣйшую, до мельчайшихъ подробностей, аналогію между обществомъ и организмомъ.

Та же самая неопредѣленность сказывается и въ выводахъ органи­ческой теоріи. Большинство дѣлаетъ изъ нея выводы въ пользу необхо­димости расширенія государственной дѣятельности, ограниченія иидиви- дуальной свободы, подчиненія личности обществу. Такъ Шеффлѳ нй почвѣ своего органическаго ученія приходитъ къ катедеръ-соціалистиче- скимъ взглядамъ. И рядомъ съ этимъ Спенсеръ, также опираясь на ирнзнапіе государства организмомъ, является рѣшительнымъ сторонни-

комъ индивидуализма, свободной конкурренціи, крайняго ограниченія государственнаго вмѣшательства.

Наконецъ, третій общій недостатокъ всего этого органическаго воз­зрѣнія на общество, обусловленный двумя уже указанными, это тотъ, что оно не можетъ удовлетворить той цѣли, ради которой вообще уста- новляются научныя гипотезы. Научная гипотеза служитъ ускоренію при­мѣненія дедуктивнаго метода къ извѣстной отрасли знанія. Но разъ нѣтъ общаго соотвѣтствія въ соотношеніи формъ органической жизни и формъ общественности, разъ самыя уподобленія общества и организма допускаютъ широкій просторъ произвола, органическая теорія не мо­жетъ служить сколько-нибудь прочной основой научныхъ дедукцій. И дѣйствительно, до сихъ поръ все органическое ученіе не дало никакихъ новыхъ выводовъ, новыхъ пріобрѣтеній. Оно дало только новую форму уже имѣвшемуся налицо матеріалу, новую систему положенія, новыя рубрики, новую терминологію. Но рѣшительно ничего новаго по содер­жанію. Такимъ образомъ уподобленіе общества и организма по меньшей мѣрѣ безплодно. Но можно съ большимъ основаніемъ утверждать, что оно даже и прямо вредно. Эти сопоставленія явленій общественности и органической жизни, предоставляя широкій просторъ изощренію остро­умія н игрѣ воображенія, весьма заманчивы, п потому легко могутъ отвлечь умъ отъ другой, менѣе легкой и заманчивой, но болѣе плодо­творной работы: собиранія новаго матеріала для выясненія особенностей явленій общественности.

Таковы общіе недостатки органической теоріи. Каковы же подроб­ности?

Спенсеръ начинаетъ свою аргументацію съ доказательства невозмож­ности признать общество механическимъ аггрегатомъ. Доказательство этому онъ усматриваетъ въ томъ, что общество состоитъ изъ живыхъ частей, а по его мнѣнію, составленное изъ живыхъ частей не можетъ не быть и само живымъ цѣлымъ. Затѣмъ, обращаясь къ вопросу, есть ли основаніе видѣть въ обществѣ аггрегатъ особаго рода, отличающійся одинаково и отъ механическихъ и отъ органическихъ аггрегатовъ, онъ отвѣчаетъ на него отрицательно, такъ какъ находитъ, что во всѣхъ своихъ существенныхъ свойствахъ органическіе и общественные аггре- гаты представляютъ полнѣйшее сходство.

Характерными особенностями живого цѣлаго служатъ ростъ, диф­ференціація строенія и спеціализація функцій, размноженіе и смертность. Спенсеръ утверждаетъ, что и общественная жнзпь выражается въ тѣхъ же характерныхъ явленіяхъ. Развитіе общества всегда сопровождается увеличеніемъ его объема, слѣдовательно, ростомъ. И при томъ явленія общественнаго роста совершаются въ тѣхъ же самыхъ двухъ формахъ, какъ и явленіи органическаго роста: путемъ внутренняго размноженія

клѣточекъ (въ обществѣ людей), уже составляющихъ данный аггрегатъ, и путемъ присоединенія извнѣ новыхъ клѣточекъ (въ обществѣ—путемъ завоеваній и вообще присоединенія новыхъ территорій). Развитіе обще­ства выражается, однако, не въ одномъ только увеличеніи объема, а также въ переходѣ отъ однороднаго состава и строенія къ все долѣе и болѣе разнородному: въ образованіи сооловій, различныхъ общественныхъ классовъ, въ установленіи все болѣе и болѣе разнородныхъ обществен­ныхъ учрежденій, во все возрастающей спеціализаціи занятій. И тутъ также Спепсеръ находитъ сходство не только въ общемъ, но ц въ са­мыхъ формахъ дифференціаціи и спеціализаціи. 'Гакъ, напримѣръ, ходъ постепенной дифференціаціи правительственныхъ учрежденій совершенно соотвѣтствуетъ ходу дифференціаціи нервной системы. У низшихъ живот­ныхъ одна система, у высшихъ—двѣ: головноспинная, завѣдуюіцая внѣш­ними отношеніями организма, исимиатическая, управляющая внутренними его отправленіями. Точпо также и въ государствѣ первоначально воен­ное управленіе сливается съ гражданскимъ, а съ большимъ развитіемъ они отдѣляются другъ отъ друга. Явленія размноженія, въ формахъ, свойственныхъ низшимъ организмамъ, сегментаціи и почкованія Спен­серъ усматриваетъ въ фактахъ распаденія одного государства на нѣ­сколько самостоятельныхъ государствъ и фактахъ отдѣленія колоній. Смертность общества можетъ возбудить, по признанію самого Спенсера, нѣкоторыя сомнѣнія, но неосновательныя. Сомнѣнія въ существованіи естественной смерти обществъ возникаютъ лишь потому, что необезпечен­ность международнаго порядка дѣлаетъ преобладающими случаи насиль­ственной смерти государства. Съ установленіемъ же вполнѣ мирныхъ международныхъ отношеній естественная смертность обществъ станетъ для всѣхъ очевидна.

Итакъ, по мнѣнію Спенсера, общество совершенно такъ же, какъ и организыі. растетъ, дифференцируется, спеціализируется, размножается, умираетъ. Но на ряду со всѣмъ этимъ сходствомъ, нѣтъ ли между ними и существенныхъ различій? Спенсеръ утверждаетъ, что нѣтъ. Чаще всего указываютъ, какъ на рѣзкую отличительную способность общества, на его дискретность, т. е. на отсутствіе въ немъ матеріальной спло­ченности, матеріальной связанности его частей. Но это различіе только кажущееся. Какъ въ составъ животнаго входятъ части съ различной степенью жизненности, такъ и въ составъ общества входятъ не только люди, но її территорія, а чрезъ посредство территорів всѣ члены обще­ства оказываются въ матеріальномъ соприкосновеніи другъ съ другомъ.

Единственное различіе между обществомъ и организмомъ, признавае­мое Спенсеромъ, есть то, будто бы въ организмѣ цѣлое—цѣль, а части— средство; ві. обществѣ же ихъ соотношеніе обратное. Здѣсь отдѣльные люди—цѣль, а общество только средство для людскихъ цѣлей.

Такова вкратцѣ аргументація Спенсера: можно ли признать, что ею доказана органическая природа общества?

Обращаясь къ разсмотрѣнію проводимой Спенсеромъ параллели, мы тутъ, на ряду съ несомнѣннымъ сходствомъ, замѣчаемъ и существенныя различія. Двѣ формы роста, наблюдаемыя въ жизни естественныхъ орга­низмовъ, повторяются, говоритъ Спенсеръ, и въ развитіи обществен­ныхъ союзовъ. И общество растетъ или въ силу присоединенія извнѣ общественныхъ группъ, или въ силу размноженія собственныхъ членовъ. Но ростъ путемъ присоединенія извнѣ представляетъ въ общественной жизни модификаціи, рѣшительно немыслимыя въ жизни организма. Ростъ путемъ присоединенія извнѣ встрѣчается лишь въ организмахъ, не представляющихъ сколько-нибудь дифференцированнаго строенія. Въ отношеніи организмовъ, обладающихъ развитой сложной организаціей, онъ не встрѣчается. Напротивъ, въ общественной жизни эта форма роста встрѣчается даже при самой сложной, самой дифференцировав­шейся общественной организаціи. Поэтому, исторія обществъ человѣче­скихъ заурядъ представляетъ намъ примѣры того, какъ отъ одного общества къ другому присоединяется какой-либо органъ, имѣющій спе­ціальную функцію и сохраняющій ее послѣ своего присоединенія къ но­вому общественному аггрегату. Въ исторіи современныхъ государствъ мы найдемъ множество примѣровъ присоединенія рѣзко обособленныхъ земледѣльческихъ округовъ, промышленныхъ центровъ, торговыхъ рын­ковъ, крѣпостей, портовъ—а все это, съ точки зрѣнія Спенсера, особые, дифференцировавшіеся органы общественнаго тѣла. Такой же характеръ имѣютъ переселенія или переходъ изъ одной страны въ другую отдѣль­

ныхъ личностей, когда они сохраняютъ свою профессію, когда членъ иностранной династіи дѣлается правителемъ государства, когда пересе­ляются ремесленники, техники, капиталисты, профессора и т. п. Спен­серъ, правда, утверждаетъ, будто бы эмиграція играетъ въ исторіи на­родовъ такую ничтожную роль, что ее можно вовсе не принимать въ со­ображеніе. Но стоитъ вспомнить хотябы только переселеніе негровъ въ Америку въ старое время, или теперь переселенія въ нее китаііцевъ. наконецъ, и всю исторію Америки вообще, чтобы понять совершенную голословность и произвольность такого утвержденія Спенсера.

Точно также и процессъ спеціализаціи функцій, существуя и въ общественной жизни, представляетъ однако въ ней и существенныя осо­бенности. Выдѣленіе, обособленіе функціи несомпѣняо и въ обществѣ есть признакъ извѣстной степени развитія. Такъ войско, первоначально состоявшее изъ всего населенія, современенъ обособляется и постоян­ныя арміи, наемныя или набираемыя принудительно, представляютъ уже вполнѣ обособленный элементъ общественной организаціи. Но, между тѣмъ, какъ въ организмахъ прогрессивное развитіе на всѣхъ своихъ

стадіяхъ представляетъ неизмѣнный процессъ спеціализаціи и диффе­ренціаціи, въ общественной жизни мы видимъ не то. Въ обществѣ сне ціализація не безгранична; когда процессъ этотъ достигаетъ извѣстной предѣльной стадіи, начинается развитіе въ обратномъ направленіи. Такъ, введенная теперь почти во всѣхъ государствахъ общая воинская повин­ность, безъ сомнѣнія, ослабляетъ обособленность арміи и представляетъ какъ бы возвратъ къ тому времени, когда войскомъ была не часть на­рода, а весь народъ въ цѣломъ. Это сообраз;еніе приводитъ насъ къ другому различію, также весьма существенному. Въ организмѣ каждая клѣточка причастна лишь одной какой либо строго опредѣленной функціи. Одна и та же клѣтка не можетъ быть поочередно то нервной клѣткой, то клѣткой поджелудочной железы. Но въ обществѣ мы находимъ ИМеНН'І такое чередованіе функцій. Одинъ и тотъ же человѣкъ поочередно можетъ пахать землю, быть церковнымъ старостой, присяжнымъ засѣдателемъ, членомъ общиннаго или провинціальнаго управленія, членомъ законода­тельнаго собранія, а пожалуй, и президентомъ республики. И это смѣ­шеніе разнообразнѣйшихъ функцій не уменьшается, а, напротивъ, растетъ съ развитіемъ общества.

Въ отношеніи къ размноженію замѣчается почти то же, что и въ отношеніи къ росту. Общество не только на всѣхъ стадіяхъ своего раз­витія удерживаетъ низшія формы размноженія, дѣленія и почкованія, но и вообще не знаетъ другихъ, мало того, и самое распаденіе или отдѣ­леніе частеіі государства представляетъ въ дѣйствительности лишь са­мое поверхностное, внѣшнее сходство съ размноженіемъ организмовъ, ограничивающееся тѣмъ, что въ томъ илп другомъ отдѣляется нѣчто, продолжающее самостоятельное бытіе. Но размноженіе организмовъ под­держиваетъ родовую жизнь, отдѣлившіяся особи представляютъ тотъ же типъ, принадлежатъ вмѣстѣ съ своими предками къ одному виду. Раз­множеніе есть прежде всего произведеніи себѣ подобныхъ. Въ обществен­ной исторіи отдѣленіе частей даетъ совершенно другіе результаты. Если части государства отдѣляются, то это обусловливается всегда значитель­ной, такъ или иначе сложившейся, особностью отдѣляющейся провинціи. Обыкновенно въ такихъ случаяхъ существуетъ даже антагонизмъ, націо­нальный, религіозный, политическій и т. и. При такихъ условіяхъ отдѣ­лившаяся частъ, конечно, не можетъ не представить въ своей самостоя­тельной организаціи существенныхъ, рѣзкихъ отличій, сравнительно съ организаціей государства, отъ котораго она отдѣлилась. Примѣръ Сѣверо- Амернканскихъ Штатовъ или славянскихъ княжествъ какъ нельзя лучше это подтверждаетъ. Каждое отдѣльное государство имѣетъ рѣвко опредѣленную индивидуальность и къ государствамъ поэтому рѣшительно непримѣнимо понятіе родовой жизни.

Въ ближайшей связи съ размноженіемъ стоитъ вопросъ о смертности

обществъ. Дѣйствительно смертность, ограничивая существованіе особи, въ отношеніи къ жизни цѣлаго вида является основнымъ условіемъ про­гресса. Вмѣстѣ съ тѣмъ, смертность особей находитъ себѣ противовѣсъ въ неограниченномъ никакимъ предѣльнымъ срокомъ существованіи цѣ­лаго вида. И видъ можетъ исчезнуть съ лица земли. Но нельзя ска­зать, чтобы онъ былъ смертенъ въ томъ же смыслѣ, какъ и отдѣльная особь, погибающая неизбѣжно не только при неблагопріятныхъ усло­віяхъ, но и при самыхъ благопріятныхъ—естественною смертью отъ старости. Поэтому, гдѣ нѣтъ видовой жизни, гдѣ мы находимъ только жизнь индивидуальную, тамъ естественно ожидать отсутствія естествен­ной смертности. Безпримѣрность естественной смерти обществъ, не знаю­щихъ ни размноженія, въ смыслѣ продолженія рода, ин родовой жизни, находитъ себѣ такимъ образомъ вполнѣ простое объяснепіе. А сообра­женія Спенсера, будто безпримѣрность случаевъ естественной смерти обществъ есть явленіе лишь временное, вызванное недостаточнымъ еще развитіемъ международныхъ отношеній, есть весьма грубый софизмъ. Если дикарь склоненъ всякую смерть приписывать чьему-либо насилію, или колдовству, то это находитъ себѣ объясненіе въ особенности его міросозерцапія, его суевѣріяхъ, словомъ, имѣетъ чисто субъективную причину. Дикіе звѣри стоятъ гораздо ниже и первобытнаго человѣка, по случаи естественной смерти межъ ними не безпримѣрны и никто не сомнѣвается въ ихъ смертности. Значитъ объясненіе, даваемое Спенсе­ромъ неизвѣстности случаевъ естественной смерти, недостаточно и не­возможно съ нимъ согласиться, чтобы эта особенность общественной жизни пе имѣла значенія. Если принять въ соображеніе указанную связь между смертностью и родовой жизнью, то эта черта получаетъ, напро­тивъ, весьма глубокій смыслъ.

Точно также едва-ли можно признать удавшимися стараніи Спен­сера умалить значеніе двухъ другихъ упоминаемыхъ имъ существенныхъ различій между обществомъ и организмомъ: дискретность общества, въ смыслѣ отсутствія матеріальной связи между его членами, и особенность соотношенія въ обществѣ между цѣлымъ и частями.

Дискретность общества опъ старается представить только кажущейся и для этого приравниваетъ территорію, имущество домашнихъ живот­ныхъ къ омертвѣлымъ, менѣе жизненнымъ частямъ организма, каковы кости, волосы, верхній покровъ кожи. Но эти составныя части орга­низма суть вмѣстѣ съ тѣмъ и продуктъ совершающихся въ немъ про­цессовъ и этнмъ существенно отличаются отъ могущихъ иногда попасть въ организмъ, такъ называемыхъ, инородныхъ тѣлъ. Да и съ такими даже натяжками ие устранишь дискретности общества, если не игнори­ровать совершенно произвольно общественныхъ союзовъ, не имѣющихъ опредѣленной территоріи. Такова, напр., церковь. Ея дискретность не

можетъ быть ничѣмъ замаскирована, такъ какъ она состоитъ изъ раз- разрозненныхъ, иногда очень мелкихъ и удаленныхъ другъ отъ друга ча­стей различныхъ государствъ. Наконецъ и территоріальныя обіцевія мо­гутъ принимать такія формы, при которыхъ дискретность нельзя зама­скировать никакими натяжками. Таковы случаи чрезполосности госу­дарственной территоріи, а также государствъ, имѣющихъ заморскія колоніи.

По вопросу объ отношеніи частей къ цѣлому въ обществѣ и въ организмѣ Спенсеръ останавливается только на вопросѣ, что является въ томъ и другомъ цѣлью и что средствомъ. Намъ кажется, что вопросъ этотъ совершенно праздный. Всякое самосознающее существо полагаетъ себя цѣлью, а все другое средствомъ. Человѣкъ считаетъ одинаково средствомъ для своихъ цѣлей и тѣ клѣточки, изъ коихъ самъ состоитъ, и то общество, въ составъ котораго входитъ, какъ составной элементъ. Это понятіе цѣли совершенно субъективное и если-бъ клѣточки обладали самосознаніемъ, окѣ, конечно, считали-бъ себя цѣлью, а организмъ, ими составляемый, средствомъ. На такой субъективной почвѣ невозможно получить никакого опредѣленнаго научнаго вывода.

Оставляя въ сторонѣ телеологію, мы можемъ найти другую, болѣе объективную, постановку этого вопроса о соотношеніи частей и цѣлаго. Будемъ-лн мы считать человѣка цѣлью, а общество—средствомъ или наоборот!., мы во всякомъ случаѣ не можемъ не замѣтить существен­наго различія между отношеніями человѣка къ обществу и клѣтки къ организму, мы не можемъ отказать въ признаніи за человѣкомъ боль­шей самостоятельности сравнительно съ клѣткой. Клѣтка всегда соста­вляетъ исключительную принадлежность одного организма, она не можетъ быть одновременно причастна жизни нѣсколькихъ организмовъ. Она не можетъ оставить временно свой организмъ для другого. Въ организмѣ не могутъ находиться времепно клѣточки-иностранцы. Между тѣмъ какъ въ общественной жизни иностранцы заурядное явленіе. Поэтому воз­дѣйствію на себя одного организма клѣтка не можетъ найти противо­вѣса въ воздѣйствіи другого организма, также включающаго ее въ себѣ. Для человѣка такое положеніе относительно общества не только возможно, но съ ходомъ цивилизаціи дѣлается все болѣе я болѣе общимъ фактомъ. Человѣкъ можетъ быть одновременно членомъ нѣсколькихъ разнородныхъ общественныхъ союзовъ, не совпадающихъ въ своихъ границахъ. Такъ, папр., нашъ подданный можетъ быть германской на­ціональности и членомъ католической церкви. При такихъ условіяхъ вліянію каждаго даннаго общества противостоитъ уже ие изолирован­ная, безсильная личность, а напротивъ личность, опирающаяся иа под­держку другихъ общественныхъ союзовъ. Но, что еще важнѣе, при такихъ условіяхъ каждая отдѣльная личность не является продуктомъ

исключительно даннаго общественнаго союза, а продуктомъ совмѣстнаго воздѣйствія нѣсколькихъ разнородныхъ союзовъ и, такъ какъ разныя личности принадлежатъ различнымъ союзамъ, то этимъ обусловливается большое разнообразіе индивидуальныхъ особенностей въ населеніи совре­менныхъ государствъ, и иногда даже прямой разладъ, антагонизмъ лич­ности съ окружающей ее общественной средой.