§ 6.6. Ограничение свободы и ссылка черкас с Польской украйны России в Сибирь и Поволжье в первой половине XVII в. А. И. Папков

Начиная с конца XVI в. происходят попытки выходцев из Речи Посполитой осесть на территории южных приграничных уездов Российского царства, не вступая при этом в российское подданс­тво.

¹ Российское правительство считало Днепро-Донскую лесостепь своей территорией, частью Северских земель. Лежавшие южнее границ Российского государства неосвоенные земли назывались «Полем» (в исторической литературе нередко встречается ошибочное наименование «Дикое Поле»). Соответственно пограничная российская территория име­новалась Северской и Польской украйнами (окраинами).

² В российском делопроизводстве XVI—XVII вв. выходцев из украинских земель Речи Посполитой (преимущественно из Днепровского Левобережья) называли «черкасами», по названию города Черкасс, бывшем в то время центром украинского казачества.

³ Анпилогов Г.Н. Новые документы о России конца XVI — начала XVII вв.— М.,1967.— С. 74.

⁴ РГАДА. Ф. 389. Оп. 1. Кн. 593. Л. 74.

Освоение Поля началось практически одновременно и россия­нами и черкасами. Однако имелись существенные отличия в поло­жении переселенцев с территории Российского царства и Речи Посполитой. В это время русская колонизация была преимущест­венно правительственной, организованной из центра. Она опиралась на строящиеся государством города-крепости и формировавшиеся в регионе вооруженные силы. Проводя такую политику, российская сторона стремилась закрепиться на Польской и Северской окраинах. Черкасская колонизация носила иной характер. В основном, это был процесс стихийный, лишь отчасти стимулировавшийся польскими землевладельцами, но не государством. В конце XVI — начале XVII вв. правительство Речи Посполитой специальных распоряже­ний о переселении черкас не отдавало, но и не мешало их движению в этот регион. Российские власти всячески противодействовали оседанию переселенцев из Речи Посполитой на своей территории и рассматривали черкасскую колонизацию как проявление терри­ториальной экспансии недружественного соседа.

Правительства Федора Ивановича и Бориса Годунова, опираясь на создаваемые в окраинном регионе вооруженные силы, пытались вытеснять черкас с территории, которую считали своей. Но ресур­сов, имевшихся здесь в распоряжении Российского царства, оказа­лось недостаточно для преодоления сопротивления поселенцев. Тем не менее, в столкновении двух колонизационных потоков преиму­щество оказалось на стороне российского, имевшего государствен­ную поддержку. Однако полностью удалить черкас с территории Поля российские власти не смогли. Результатом стало компромис­сное решение проблемы.

дей¹. Эта оценка представляется не совсем точной. Рассмотрение документов о других служилых черкасах позволяет заключить, что они находились в таком же положении, как и другие категории во­енно-служилого населения российской окраины. Только, как оказа­лось впоследствии, у них было больше возможностей для ухода со службы, чем у русских жителей этого региона.

Первые известия о служилых черкасах относятся к 1588 г., в это время в Путивле появились 25 черкас, которыми командовал Агей Мартынов. Тогда же на Поле для службы было послано 50 черкас и вольных казаков во главе с атаманом Яковом Лысым. За эту службу, по государеву указу, черкасы были наделены жалованьем². Вместе с ними в Путивле служили 35 черкас атамана Агея Мартынова³. В сле­дующем, 1589 г., в памяти боярину Ф.Д. Шереметеву вновь говорит­ся о черкасах. Речь идет о челобитье путивльских и рыльских черкас в количестве 33 чел., во главе которых стоял тот же А. Мартынов⁴. Кроме того, имеется свидетельство о переходе в том же году на служ­бу в Путивль 15 запорожцев под предводительством атамана Федора Гороховского⁵. В 1594 г. в Путивле насчитывалось 50 черкас, не имев­ших поместий и служивших только за денежное и хлебное жалованье⁶. Судя по позднейшей челобитной и показаниям свидетелей, черкаше­нин Яков Филиппов служил станичником в Белгороде с 1600 г.⁷ Зна­чит, вполне вероятно наличие служилых черкас и в этом городе.

¹ См.: Багалей Д.И. К истории заселения степной окраины Московского государства // Журнал Министерства народного просвещения. — 1886. — № 5. — С. 105.

² РГАДА. Ф. 141. Оп. 1. Д. 2. Лл. 17-18.

³ См. их список: РГАДА. Ф. 124. Оп. 1. Д. 2. Лл. 10-11.

⁴ РГАДА. Ф. 141. Оп. 1. Д. 4. Л. 3.

⁵ Там же. Ф. 124. Оп. 1. Д. 2. Лл. 10-11; Ф. 141. Оп. 1. Д. 28. Лл. 1-2.

⁶ Станиславский А.Л. Гражданская война в России XVII в. М., 1990. — С. 16.

⁷ См.: РГАДА. Ф. 210. Оп. 12. Стб. 25. Лл. 213-217.

⁸ Баранов К.В. Акты XVI — начала XVII века из местнических дел // Русский дипло- матарий.— М., 2001.— Вып. 7.— № 20.— С. 48—49.

⁹ Писцовые книги Рязанского края.— Рязань, 1996.— Т. 1.— Вып. 1.— С. 66; С. 179;

Как уже отмечалось выше, не смотря на принятие российского подданства и верстание в службу, периодически возникали конф­ликты между представителями местной российской администрации и служилыми черкасами. Последние, при этом, в связи с близостью территории соседнего государства, могли уйти на территорию Речи Посполитой. В качестве одного из способов реагирования на такую ситуацию российские власти стали переселять черкас в районы, удаленные от границы. В 20-е годы XVII в. впервые отмечены слу­чаи высылки отдельных черкас в Сибирь. Так, 20 июля 1622 г. Боярская дума приговорила сослать в Сибирь восемь «выходцов черкас», сидевших за измену в тюрьме Переяславля-Рязанского¹. В 1626 г. под Валуйкой были задержаны пятеро черкас (Алексей Шафран с товарищами), утверждавших, что они заблудились по пути с Дона в Запорожье.

время. Сыновей он нашел, вернулся вместе с ними в Рыльск, где жили родители его погибшей жены. Он утверждал, что ходил за рубеж для поиска детей, «а не для измены, или какова воровства»¹. Разобраться в этой ситуации было непросто, поэтому, в качестве превентивной меры, было решено поселить этого черкашенина подальше от границы.

В период между Смоленской войной 1632—1634 гг. и восстани­ем Б. Хмельницкого продолжалось расселение черкас на Польской и Северской украйнах России. Переселенческое движение в это время значительно расширилось. Активизация миграции черкас в южные уезды России в конце 30-х годов XVII в. объясняется не только внутриполитической обстановкой в Речи Посполитой, но и началом возведения Белгородской черты, потребовавшим увели­чения численности военно-служилого сословия на границе России.

¹ РГАДА. Ф. 210. Оп. 12. Стб. 8. Лл. 143-144.

² АМГ. Т. II. № 171. С. 110-111.

³ См.: РГАДА. Ф. 210. Оп. 13. Стб. 99. Л. 31; 465-467.

⁴ См.: РГАДА. Ф. 210. Оп. 12. Стб. 82. Лл. 2-6.

Оскол и Ливны, туда же было велено отправлять тех белгородских черкас «которые учнут воровать»¹. В дальнейшем, в 1639 г., воево­да А.Д. Тургенев использовал ссылку на Оскол и Ливны как меру по сохранению управляемости черкас, которые уже жили в Бел­городе. Были переселены 10 чел., не имевшие семей и замеченные в том, что «. почали было в литовские городы ходить, лошадей красть»^[764][765]. При этом оскольский воевода К. Пущин поверстал их в службу вместе с 25 черкасами, присланными в это же время из Москвы, с поместным окладом в 100 четвертей и денежным — в 5 руб.^[766] Оказалось, что переселенцы ведут себя вызывающе, стали возникать конфликты с местными жителями, были отмече­ны попытки черкас убежать в Речь Посполитую. В итоге, осколь­ский воевода 10 сентября 1639 г. получил предписание при по­пытке бегства казнить изменников на месте, а жен сбежавших черкас отправлять из Оскола в Москву^[767]. Оскол оказался располо­жен слишком близко к границе, пресечь черкасские побеги не получилось, переселение черкас сюда в качестве административ­ной меры, направленной на повышение эффективности управле­ния служилыми черкасами оказалось неэффективным. Поэтому воеводе было велено принимать «до государева указу» на Оскол только группы семейных и имеющих имущество черкас, числен­ностью не более 10 чел.^[768]

Схожая ситуация сложилась весной 1639 г. в Путивле, где в это время были поселены 40 черкас, вышедших в Россию из Речи Пос­политой. Воевода Г. Пушкин сообщал, что эти черкасы проигрались в кости, разбойничают за рубежом, в результате чего постоянно поступают претензии от старост и урядников «литовских городов». 10 мая 1639 г. воеводе подали челобитную все жители Путивля (к ним присоединились черниговские дети боярские и донские ка­заки, которые, видимо, в это время несли службу в городе). В ней они обвиняли путивльских черкас в разбоях на соседних террито­риях Речи Посполитой, что привело к резкому обострению обста­новки в этом пограничном регионе. Они указывали, что подобные

факты уже встречались в прошлом. В то время, по указу царя Ива­на Васильевича, черкасы были сосланы из Путивля в Дедилов. Челобитчики просили и теперь черкас «ис Путивля вывесть в иные твои государевы городы». В результате, 26 мая 1639 г., в Путивль пришла государева грамота с повелением устроить черкас на житье в Орле и Новосили¹. Известно, что 47 черкас из Путивля направили в Новосиль летом 1639 г., однако селиться они в Новосили не хоте­ли, ссылаясь на то, что этот город был разорен².

13 сентября 1632 г. было принято решение послать в Казань и устроить там на службу черкашенина Алексея Боровского, который 23 июня этого года был пойман воронежской сторожей, осматри­вавшей окрестности Борщевского монастыря. Пленный признал­ся, что «промышлял» с другими черкасами в степи, но утверждал, что покинул их и решил переселиться в Российское царство. В Разрядном приказе не стали разбираться в намерениях черкаше­нина, а решили сразу отправить его в Поволжье³, выделив поден­ный корм (1 алтын) на время, пока он будет в пути и не устроится на новом месте. В это же время, черкасы, которые были захвачены в плен в составе войск Речи Посполитой в ходе Смоленской войны, также ссылались в низовья Волги, но содержались в городских тюрьмах⁴.

Показательный случай произошел летом 1638 г. с путивльскими черкасами Иваном Гусаком и Семеной Раздайбедой. Сын Гусака, Иван, вместе со своей женой Марьей убежал в Конотоп, где жил отец Марьи. Конотопский урядник, узнав, что перебежчики ранее переселились из Речи Посполитой в Россию, повесил супругов. Оставшиеся в Путивле их родственники, не смотря на заверения в том, что они ничего не знали о подготовке побега, были в полном составе и со всем имуществом отправлены в Москву, в Казанский приказ, с указанием «сослать в понизовые городы и устроить в службу, в какую пригодятца». Затем место ссылки было изменено и их отправили в Вологду⁵.

Черкасы, которые были поселены на Поле, получали землю и

¹ РГАДА. Ф. 210. Оп. 13. Стб. 112. Лл. 184—196.

² РГАДА. Ф. 210. Оп. 13. Стб. 129. Лл. 27—29.

³ АМГ. Т. I. № 403. С. 391.

⁴ АМГ. Т. I. № 649. С. 604-605.

⁵ РГАДА. Ф. 210. Оп. 12. Стб. 99. Л. 106; Л. 116; Лл. 129-130; Л. 136.

наравне с русскими людьми начинали нести службу. Привыкшим к вольной жизни черкасам было трудно безоговорочно подчиняться требованиям русских властей. За счет привлечения черкас порой удавалось решить проблему укомплектования гарнизона нового города служилыми людьми, как это было в Короче, но возникали непредвиденные сложности, связанные с ненадежностью черкас. Так, 6 июля 1639 г. шесть корочанских черкас бежало «в Литву», избив и ограбив своего товарища, не захотевшего ехать вместе с ними¹. Осенью 1640 г., получив жалованье, скрылись еще девять корочанских черкас. Посланные в погоню служилые черкасы и русские служилые люди, догнали бежавших и четырех привели назад, остальным удалось уйти от преследования. Изменники ут­верждали под пыткой, что решили бежать сами, без «подговора» зарубежных черкас. По государеву указу, зачинщик, сотник Фома Евсеев, был казнен в Короче. Остальных, а также вдову казненного Ф. Евсеева, вместе с семьями и имуществом, отправили в столицу, а оттуда в Сибирь, с указанием устроить их на службу в сибирских городах^[769][770].

В августе 1641 г. вновь изменили корочанские черкасы. Всего побежало шесть человек с семьями и столько же, покинув свои семьи в городе. Посланные вслед казаки с черкасами догнали бег­лецов и часть привели назад. Характерно, что в той же отписке яблоновский воевода Гаврила Пушкин сообщал о боязни посылать служилых черкас для выполнения боевых заданий на Поле^[771]. После расследования возглавлявший побег Никифор Швец (по другим источникам Михаил Шевцов. — А.П.) был повешен в полуверсте от города, «по литовской дороге», а остальные отправлены в Мос­кву для переселения. Имущество изменников было отдано тем, кто ходил за ними в погоню^[772]. Осенью того же года в Москву из Корочи отправили еще десять семей черкас, пытавшихся бежать в Польшу^[773]. В столице решили перевести этих изменников в Козловский уезд для размещения в Челновском остроге и в районе р. Польный Во­ронеж. Было велено устроить их в стрелецкую службу. Козловский

воевода Афанасий Константинович Беклемишев должен был не только тщательно следить за тем, чтобы у этих черкас не было кон­тактов с посторонними лицами, но и приказать стрелецкому голове предотвращать возможное ущемление переселенцев на новом мес- те¹. В 1643 г. в Москву из Корочи было велено отправить жену черкашенина Константина Дьяченкова Авдотью с детьми и со всем имуществом. И в этом случае речь идет о семье изменника. Сам К. Дьяченков был задержан в Белгороде по доносу белгородского служилого черкашенина Захара Скрыпченко. Последнему за служ­бу было выдано два рубля. Под пыткой бывший житель Корочи сообщил, что в 1641 г. пошел вместе с двумя товарищами на охо­ту. По словам Дьяченкова, спутники насильно увели его с собой за рубеж. А теперь он стремился попасть на Дон, поэтому и ока­зался в Белгороде². Объяснения не очень убедительные. В резуль­тате Константина Дьяченкова отправили, для дальнейшего пере­селения, в Москву. Затем туда последовала и его семья из Корочи. В конце 1641 г. из Чугуева убежал сотник Гаврила Розсоха и еще несколько черкас. К следствию по этому эпизоду был привлечен довольно широкий круг чугуевских черкас, подозревавшихся в соучастии и подготовке побега, а также члены семей беглецов, оставшиеся в городе. В результате всех их, черкашенина Григория Мискова с женой и шестью детьми, пять жен беглецов и шесть их детей, было решено сослать в Сибирь. Еще один полугодовалый ребенок, внук Розсохи, был болен, поэтому был оставлен в Чугу- еве до выздоровления³.

Судя по переписке корочанского воеводы с Разрядным приказом, в начале 1642 г. в Корочу вернулись беглые черкасы Матвей Стадник, Степан Кожуховский и Григорий Григорьев. Причем два первых пришли вместе со своими семьями. Все они были задержаны, вмес­те с семьями и имуществом отправлены в Москву, а оттуда — в Сибирь⁴. Также известно, что 31 января 1642 г. корочанский воево­да получил царский указ о ссылке изменников «в казанские городы»⁵. Может сложиться представление о том, что постепенно ссылка все

¹ РГАДА. Оп. 16. Стб. 24. Лл. 285-288.

² РГАДА. Ф. 210. Оп. 13.Стб. 256. Лл. 79-88.

³ РГАДА. Ф. 210. Оп. 12. Стб. 127. Лл. 514-518.

⁴ См.: РГАДА. Ф. 210. Оп. 13. Стб. 552. Лл. 85-90.

⁵ РГАДА. Ф. 210. Оп. 13. Стб. 552. Л. 93.

больше приобретает характер наказания. В памяти от 1 ноября 1650 г. уже прямо указано: «корочансково черкашенина Ефимка Свиридова за измену сослать в сибирские городы»¹. Однако, следу­ет обратить внимание на то обстоятельство, что сосланные «за из­мену» черкасы на новом месте верстались в службу, обзаводились хозяйством (не случайно они высылались вместе со своим имущес­твом) и вели жизнь, которая ничем не отличалась от жизни их со­седей.

В связи со ссылкой, порой возникали весьма драматичные си­туации. Так, 27 декабря 1646 г. корочанский воевода Иван Милос­лавский получил, в общем-то, достаточно обычное распоряжение из Разряда — выслать в Москву Анастасию, жену изменника Васи­лия Нережева. Однако с выполнением этого указания возникли непредвиденные трудности. Анастасия уже успела повторно выйти замуж за корочанского же черкашенина Григория Куприянова. Его челобитная и другие разрядные документы проливают свет на обстоятельства этого запутанного дела^[774][775]. Оказывается, о побеге В. Нережева донесла его жена. Василий и его спутники были пойманы и отправлены в Москву. Задержали их не по пути к границе, а при возвращении в Корочу, но при этом беглецы признались в своих намерениях. Они сообщили, что заблудились и решили вернуться назад. Анастасии пожаловали четыре аршина синего сукна и десять рублей. По указанию Разряда, воевода Василий Апраксин вручил государево жалованье Анастасии в присутствии всех жителей Ко - рочи — русских и черкас. Несмотря на челобитную Г. Куприянова, в которой он просил не лишать его жены и вполне резонно утверж­дал, что Нережев добивается возвращения супруги с целью отомс­тить ей за донос, решение было принято в соответствии с утвердив­шейся традицией. Не помогла даже челобитная от имени 426 слу­жилых черкас Корочи. В ней они не только указывали на то, что отправка Анастасии к ее первому мужу послужит отрицательным примером для всех, кто собирается доложить властям о незаконных действиях своих родственников, но и подчеркивали тот факт, что у Василия Нережева это уже шестая жена. Незадачливую супругу,

вместе с ее дочерью от первого брака и всем имуществом, отпра­вили в столицу. Оттуда все участники рассматриваемых событий были сосланы в Казань, где их определили в стрелецкую службу. В дальнейшем удача все-таки улыбнулась Анастасии Нережевой. Ее дело было рассмотрено митрополитом, и женщине было разреше­но жить со вторым мужем. Из Москвы ее отпустили назад в Корочу. Рассмотренный пример свидетельствует об еще одном аспекте труд­ностей, возникавших у переселенцев из Речи Посполитой при их укоренении в России. Это различие в традициях обычного права и юридического оформления брака и развода. Если на прежнем месте «полюбовный» развод оформлялся гражданским судом, то в России православный брак расторгнуть было практически невозможно¹.

С увеличением числа живущих в России черкас, возростало число их побегов со службы. В 1641 г. трое черкас, оставив своих жен, дочерей валуйских стрельцов, убежали «в Литву». Женщин, как всегда в таких случаях, хотели отправить в Москву, а затем в Сибирь, но по челобитью их родственников оставили жить с роди- телями². Осенью 1642 г. вольновскими служилыми людьми были перехвачены черкасы, бежавшие из Курска. Их предводитель Петр Васильев был отправлен в Москву, откуда после допроса его пере­слали в Курск с повелением повесить в полуверсте от города³. Трое курских черкас «за измену» были посланы в понизовые города, где было велено устроить их на вечное житье. Поскольку эти черкасы были без семей, было указано их жен и детей также сослать в по­низовые города⁴. Еще двое черкас с семьями бежали из Курска 17 августа 1643 г.⁵ Таким образом, уходы черкас с российской служ­бы стали постоянным явлением. Можно отметить, что сложился даже своеобразный ритуал казни предводителя изменников, кото­рого вешали в окрестностях города, на дороге, идущей в том на­правлении, куда черкасы пытались бежать. Так казнили не только изменников. Подобным образом поступали и с «воровскими» чер­касами, пойманными на территории Российского царства⁶.

¹ См.: Bardach J. Studia z ustroju prawa Wielkiego Ksiqstwa Litewskiego XIV—XVII w.— Warszawa, 1970.— S. 279—297.

² РГАДА. Ф. 210. Оп. 12. Стб. 140. Лл. 192-193.

³ РГАДА. Ф. 210. Оп. 13. Стб. 135. Лл. 158-159.

⁴ РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Стб. 160. Л. 257.

⁵ РГАДА. Ф. 210. Оп. 12. Стб. 168. Л. 15.

⁶ РГАДА. Ф. 210. Оп. 14. Стб. 124. Лл. 264-266.

Всех черкас, которых удалось задержать в ходе подавления вос­станий в Чугуеве, Черкасской слободе Курского уезда и селе Кос - тенки Воронежского уезда¹, вместе с семьями, было решено ссылать в крепости, находившиеся в низовьях Волги^[776][777]. Однако были и ис­ключения из этого правила. Судя по памяти думным дьякам И. Гав- реневу и Г. Ларионову, датированной 30 июля 1642 г., по результатам доклада боярина князя Б.М. Лыкова о ссылке черкас в низовья Вол­ги, последовал царский указ о ссылке черкас, присланных из Воро­нежа в Переяславль-Рязанский и содержавшихся там в тюрьме, в сибирские города (вместе с женами и детьми). За ними были от­правлены тюменские стрельцы, находившиеся в это время в Сибир­ском приказе. Они должны были доставить черкас в Верхотурье^[778]. Общее количество высланных составило 42 чел.^[779]

После измены жителей Черкасской слободы Курского уезда виновные понесли наказание, некоторых для острастки повесили, остальных с семьями и имуществом выслали через Москву в Сибирь и понизовые города^[780]. Изменников отправляли в столицу сразу пос­ле побега, например, из Хотмыжска — 12 чел., из Вольного — 9 чел.^[781], из Путивля — 12 черкас с 8 женами и детьми^[782], из Курска осенью 1641 г. отправили в Москву семьи трех изменников-черкас: Романа Кащенко, Саввы Иванова и Юрия Семенова, поскольку их опреде­лили на поселение в понизовые города^[783]. Изменников-черкас про­должали высылать на протяжении всего следующего 1642 г. Объ­ясняется это тем, что захвачено было довольно много беглецов. Для размещения их всех городских тюрем не хватало, поэтому часть из них отдали под охрану служилым людям указанных городов. После получения приказа о высылке изменников в Москву местным вое­водам приходилось разыскивать последних^[784], а это не всегда было

легко. Отмечены случаи продажи и попытки похолопить пленников¹. Судя по челобитной жены одного из курских изменников-черкас, захваченной вместе с детьми во время «измены» 1641 г., действия, направленные на закабаление пленников, были характерны не толь­ко для жителей Хотмыжска². Например, стремясь увеличить число своих холопов, Афанасий Михайлович Таранов привез в свою де­ревню жен трех курских изменников-черкас. Женщины били челом государю, прося отправить их к своим мужьям в низовья Волги³.

Отношение к черкасам, уже сосланным за измену в Сибирь или Поволжье было иным. После поселения на новом месте их воспри­нимали как обычных служилых людей. Показателен пример 15 курских черкас, которые после бунта в Черкасской слободе были без семей отправлены в Сибирь. 7 июля 1642 г. они подали чело­битную тобольскому воеводе, в которой просили разыскать и вы­слать к ним их семьи, содержавшиеся в Москве, Курске, Хотмыж- ске, Вольном, Брянске, Рыльске, Севске и Серпухове. В эти города были направлены грамоты из Разрядного приказа, жен и детей то­больских черкас нашли, прислали в Сибирский приказ для отправ­ки в Тобольск⁴. Еще один важный эпизод связан с двумя чугуевски­ми черкасами — Иваном Службистым и Павлом Скороходом. После восстания черкас в 1641 г. в Чугуеве они оказались в тюрьме в Москве и «за измену чугуевских черкас велено посылать их на житье в понизовые городы и устроить в службу». Они били челом, утверждая, что не участвовали в бунте, а вместе с воеводой отби­вались от изменников, и просили не ссылать их в низовья Волги. Подлинность их слов была подтверждена и государь «их пожаловал, в понизовые городы ссылать их не велел», решено было устроить их на Туле в драгуны. Однако они и этим оказались недовольны и просились на службу вместе с другими черкасами в Козлов⁵.

10 февраля 1646 г. атаман валуйских черкас Петр Данилов со­общил воеводе П. Колтовскому о подготовке побега Матвеем Кос­тиковым. Этот валуйский черкашенин предлагал своему соседу Федору Иванову «не надсаждать свой живот работаю на Валуйке»,

¹ РГАДА. Ф. 210. Оп. 12. Стб. 161. Лл. 113-117.

² РГАДА. Ф. 210. Оп. 12. Стб. 339. Л. 7474 об.

³ РГАДА. Ф. 210. Оп. 13. Стб. 135. Л. 281.

⁴ См.: РГАДА. Ф. 210. Оп. 13. Стб. 257. Лл. 193-217.

⁵ РГАДА. Ф. 210. Оп. 16. Стб. 24. Лл. 359-361.

а вернуться «в Литву». В качестве примера успешного побега он приводил уход из Валуйки черкашенина Дмитрия Михайлова со своей семьей и имуществом. М. Костиков предлагал в перспективе вернуться назад, но уже за поживой, на пчельники и для кражи лошадей. По его словам, за время жизни в Валуйке он хорошо узнал расположение угодий в ее окрестностях. При этом Костиков произ­нес показательную фразу: «Пуще де я прежнего изменника Онтош- ки Борабанщика валуйчаном стану, нигде де от меня волуйчаном проезду не будет»¹. По докладу П. Данилова, изменник М. Костиков был арестован, закован в кандалы и, после проведения очной став­ки, в ходе которой обвинения подтвердились, отправлен в Москву для дальнейшего расследования. Затем Матвея Костикова поселили в Уфе^[785][786].

Описанные выше обстоятельства оказали определенное влияние на формирование миграционной политики Российского государства, как на его южной окраине, так и в Сибири и в низовьях Волги. В 50-е годы XVII в., как правило, прием переселенцев из Речи Пос­политой производился в соответствии с выработанными ранее принципами. Небольшие группы (от 20 до 200 чел.) семейных чер­кас размещали в городах Белгородской черты, одиноких отсылали на Дон, а большие отряды решено было сразу отправлять в низовья Волги^[787]. В 1651 г. по городам Белгородской черты, а также в Путивль, Брянск и Севск была разослана грамота. В ней сообщалось о неко­торых изменениях в механизме приема черкас в российское под­данство. Теперь группы переселенцев (численностью до двухсот человек) в сопровождении приставов было велено направлять в Яблонов. Здесь воевода Борис Александрович Репнин должен был распределять их на поселение в Коротояк, Воронеж или Козлов. В случае появления более значительных масс украинцев, их следо­вало сразу посылать в Поволжье^[788]. Вероятно, эти изменения в поли­тике российских властей негативно воспринимались черкасами. По словам лазутчика Афанасия Гусева, посылавшегося из Яблоно- ва в Полтаву в январе 1653 г., многие черкасы говорили ему, что

хотят переселиться в Россию со своими семьями, но опасаются это делать, поскольку «...сказывают им, что их ссылают в Сибирь»^[789].

Таким образом, на примере южной окраины России можно говорить о том, что к середине XVII в. складывается практика ссылки из пограничного региона в Сибирь или низовья Волги. Изначально ссылка не носила характера наказания, а являлась способом решения вопросов управления и управляемости гарни­зонов и жителей пограничных городов-крепостей. Хотя зачастую поводом для ссылки служили провинности или опасность бегства новых подданных за рубеж. Данное предположение подтвержда­ется приведенными фактами ссылки провинившихся черкас в другие города, а также практикой направления в низовья Волги больших отрядов черкас сразу после выхода их из Речи Посполитой для поселения в России. То обстоятельство, что выходцы из сосед­него государства хотели жить на южной окраине, а не в Сибири или в Поволжье, несомненно способствовало формированию вос­приятия ссылки как наказания.