В. И. ЛЕНИН И РЕЧЕВАЯ КУЛЬТУРА

§ 1. Как высокий пример, как образец для подра­жания должно осознаваться отношение В. И. Ленина к языку и его личное влияние на речевую культуру своего времени. Ленин изучал язык, его свойства, его связи с мышлением, сознанием, обществом — изучал, наблюдая язык, его жизнь, его «работу» и осмысливая, критически оценивая сказанное о языке философами и лингвистами.

В одной из работ — «О праве наций на самоопреде­ление» — Ленин написал: «Во всем мире эпоха оконча­тельной победы капитализма над феодализмом была связана с национальными движениями. Экономическая основа этих движений состоит в том, что для полной победы товарного производства необходимо завоева­ние внутреннего рынка буржуазией, необходимо госу­дарственное сплочение территорий с населением, гово­рящим на одном языке, при устранении всяких препятствий развитию этого языка и закреплению его в литературе. Язык есть важнейшее средство человече­ского общения; единство языка и беспрепятственное развитие есть одно из важнейших условий действи­тельно свободного и широкого, соответствующего со­временному капитализму, торгового оборота, сво­бодной и широкой группировки населения по всем отдельным классам, наконец — условие тесной связи рынка со всяким и каждым хозяином или хозяйчиком, продавцом и покупателем.

Образование национальных государств, наиболее удовлетворяющих этим требованиям современного ка­питализма, является поэтому тенденцией (стремле­нием) всякого национального движения. Самые глубо­кие экономические факторы толкают к этому, и для всей Западной Европы — более того: для всего цивили­зованного мира — типичным, нормальным для капи­талистического периода является поэтому националь­ное государство» [7,258 — 259].

В этом высказывании Ленина — ряд мыслей, позво­ляющих глубже осознать и социальную сущность языка, и понимание этой сущности Лениным.

Для начала обратим внимание на такую деталь: уже в XIX в., в частности в работах Гегеля, Фейер­баха, Энгельса, было в ходу определение языка как средства общения людей. Ленин принял это определе­ние, введя в него признак «важнейшее»: язык есть важнейшее средство человеческого общения. Действи­тельно, люди имеют не одно средство общения: есть мимика и жесты, есть морская сигнализация и свето­форы, есть музыка и изобразительное искусство. При­чем музыка и изобразительное искусство — мощные средства общения и социального воздействия. Однако даже музыка и изобразительное искусство не могут выдержать сравнения с языком по роли в жизни лю­дей. Язык, в отличие от музыки и изобразительного искусства, во-первых, универсален: он нужен всем людям во всех областях их жизни и деятельности; во-вторых, язык способен однозначно и расчлененно выражать мысли людей — этой способностью не обла­дает ни музыка, ни изобразительное искусство.

Вторая важная для понимания языка мысль Ле­нина, выраженная в цитированном высказывании, о роли языка в формировании наций. Ведь если для полной победы товарного производства необходим ряд условий и в этом ряду — язык, это значит, что язык признается Лениным мощным фактором истори­ческого развития общества. Формирование наций и на­циональных государств прямо связывается Лениным с государственным сплочением территорий с населе­нием, говорящим на о д н о м языке. Торговый обо­рот, свободная и широкая группировка населения по отдельным классам, связь рынка с покупателем и про­давцом прямо зависят от языка, его единства и бес­препятственного развития.

Все это сказано Лениным применительно к усло­виям капитализма. Но ведь в принципе язык про­должает оставаться мощным рычагом исторического движения и при социализме — не только остается, но и приобретает больший вес и большее социальное значение.

Понимание Лениным роли языка в развитии обще­ства отчетливо выражено и в статье «Нужен ли обяза­тельный государственный язык?». В этой статье Ленин полемизирует с российскими либералами, тезис ко­торых о необходимости обязательного государствен­ного языка социал-демократы отвергали.

Все это верно, господа либералы, — отвечаем мы им. Мы лучше вас знаем, что язык Тургенева, Тол­стого, Добролюбова, Чернышевского — велик и могуч. Мы больше вас хотим, чтобы между угнетенными классами всех без различия наций, населяющих Рос­сию, установилось возможно более тесное общение и братское единство. И мы, разумеется, стоим за то, чтобы каждый житель России имел возможность на­учиться великому русскому языку.

Мы не хотим только одного: элемента принуди­тельности. Мы не хотим загонять в рай дубиной. Ибо, сколько красивых фраз о «культуре» вы ни сказали бы, обязательный государственный язык сопряжен с при­нуждением, вколачиванием. Мы думаем, что великий и могучий русский язык не нуждается в том, чтобы кто бы то ни было должен был изучать его из-под пал­ки. Мы убеждены, что развитие капитализма в России, вообще весь ход общественной жизни ведет к сближе­нию всех наций между собою. Сотни тысяч людей перебрасываются из одного конца России в другой, национальный состав населения перемешивается, обо­собленность и национальная заскорузлость должны отпасть. Те, кто по условиям своей жизни и работы нуждаются в знании русского языка, научатся ему и без палки. А принудительность (палка) приведет только к одному: она затруднит великому и могучему русскому языку доступ в другие национальные группы, а главное — обострит вражду, создаст миллион но­вых трений, усилит раздражение, взаимонепонимание и т. д.

Кому это нужно? Русскому народу, русской демо­кратии — этого не нужно. Он не признает никакого на­ционального угнетения хотя бы и «в интересах русской культуры и государственности» [6, 294 — 295].

Ленин, говоря о настоящем, как бы предугадывает будущее.

Третья очень существенная мысль, заложенная в высказывании Ленина о национальных движениях — это мысль о единстве языка и закреплении его в лите­ратуре. Он называет русский язык языком Тургенева, Толстого, Добролюбова и Чернышевского. Тем са­мым особо оттеняется роль литературы в развитии языка, участие литературы в укреплении его «общ­ности», единства, в формировании его норм. Забо­той о единстве русского языка проникнуты письма Ленина Луначарскому, Курскому, Бонч-Бруевичу — о желательности создания толкового словаря русского языка — «языка классиков», «от Пушкина до Горь­кого».

Глубокое понимание Лениным роли языка в исто­рии общества, роли литературы в формировании языка национального, глубокое понимание Лениным необходимости единства национального языка и его закрепленности в литературе — все это должно быть хорошо усвоено многими представителями нашей прессы и литературы.

§ 2. Глубокое марксистское понимание Лениным сущности языка и его роли в жизни людей проявилось и в особой заботе, которую вождь социалистической революции проявлял в отношении к русскому языку и языковой (речевой) культуре общества.

После Великой Октябрьской социалистической ре­волюции Ленин осуществляет ряд важных действий, целью и смыслом которых было содействие развитию русского литературного языка и облегчение для народа его, литературного языка, усвоения. 10 октября 1918 г. Совет Народных Комиссаров принял «Декрет о введе­нии новой орфографии».

Советское правительство решило осуществить те предложения, которые были подготовлены ранее авто­ритетными русскими учеными и которые были поло­жены под сукно царским правительством более чем на десятилетие. Советская власть начала свою деятель­ность актами о мире, земле и просвещении!

В 1920 г. Ленин, несмотря на нечеловеческую заня­тость, знакомится со словарем В. И. Даля и пишет письмо А.

«Тов. Луначарский!

Недавно мне пришлось — к сожалению и к стыду моему, впервые,— ознакомиться с знаменитым слова­рем Даля.

Великолепная вещь, но ведь это областнический словарь и устарел. Не пора ли создать словарь на­стоящего русского языка, скажем, словарь слов, упо­требляемых теперь и классикам и, от Пушкина до Горького.

Что, если посадить за сие 30 ученых, дав им крас­ноармейский паек?

Как бы Вы отнеслись к этой мысли?

Словарь классического русского языка?

Не делая шума, поговорите со знатоками, ежели не затруднит, и сообщите мне Ваше мнение.

Ваш Ленин» [17, 121 — 122].

К вопросу о словаре Ленин возвращается не один раз — в письмах Покровскому, Луначарскому, Кур­скому, Литкенсу.

Вот начало письма М. Н. Покровскому от 5.05.1920 г.

«т. Покровский!

Мне случилось как-то беседовать с т. Луначарским о необходимости издания хорошего словаря русского языка. Не вроде Даля, а словарь для пользования (и учения) всех, словарь, так сказать, классического, со­временного русского языка (от Пушкина до Горького, что ли, примерно)» [75, 192].

Из этих двух писем совершенно ясно, что беспо­коит Ленина. В современном споре ревнителей област­ного лексикона и их противников, защищающих обще­национальное языковое единство, мысли и заботы Ленина оказываются на стороне последних; защитни­ком общенационального языкового единства стал, ви­димо, не без влияния идей В. И. Ленина — и М. Горь­кий, в изменившихся социальных условиях, уже в 30-е годы, продолживший бескомпромиссную борьбу за чистоту и правильность русской речи, за овладение ли­тературным языком как высшей формой языка рус­ской нации, русского народа.

§ 3. Записи выступлений Ленина на митингах, соб­раниях и съездах, статьи, воспоминания близко знав­ших Ленина людей о его выступлениях, высказывания самого Ленина позволяют получить некоторое пред­ставление о нем как ораторе.

Вот что писал М. Горький: «Красиво, страстно и резко говорила Роза Люксембург, отлично владея оружием иронии.

Его рука, протянутая вперед и немного поднятая вверх, ладонь, которая как бы взвешивала каждое слово, отсеивая фразы противников, заменяя их вес­кими положениями, доказательствами права и долга рабочего класса идти своим путем, а не сзади и даже не рядом с либеральной буржуазией, — все это было необыкновенно и говорилось им, Лениным, как-то не от себя, а действительно по воле истории. Слитность, законченность, прямота и сила его речи, весь он на ка­федре, — точно произведение классического искусства: все есть и ничего лишнего, никаких украшений, а если они были — их не видно, они так же естественно не­обходимы, как два глаза на лице, пять пальцев на руке.

По счету времени он говорил меньше ораторов, которые выступали до него, а по впечатлению — зна­чительно больше; не один я чувствовал это, сзади меня восторженно шептали: «Густо говорит»... [58,312-313].

В своих воспоминаниях А. А. Андреев пишет о вы­ступлениях Ленина: «Речь его была цельная, как глыба, как слиток. Он ставил основную задачу, и все другие вопросы, которых он касался, находились в сцеплении, в прямой связи с главной темой выступ­ления, одно положение — в тесной, неразрывной связи с другим...

Стиль его выступлений не тезисный. Речь очень живая, острая, меткая и всегда глубоко принципиаль­на. Теоретические положения перемежаются с практи­ческими соображениями и доводами. Его речь обычно пересыпана примерами, сравнениями, но не цифрами. Подтверждая свои доводы, он часто употребляет мет­кие словечки, ходовые народные поговорки; в этом смысле кажется никто так не пользовался богатством русского языка, как Ленин

Он мог во время выступления не глядеть на свои записи, но не мог забыть свои часы, которые обыкно­венно держал в руке, часто поглядывая, не затянул ли он свою речь, и, если по его расчету время истекало, он начинал заметно торопиться» [58, 315 —317]. (Чи­тая воспоминания о Ленине, не будем забывать, что авторы этих воспоминаний применяли слово «речь» не обязательно в том значении, в котором его приме­няют лингвисты.)

Вдумываясь в воспоминания о Ленине и, главное, в тексты работ самого Ленина, мы можем сказать, что Ленин как оратор выделялся среди всех ораторов но­вого времени своей мыслью, гениально-глубокой, бес­компромиссно-логичной, неотвратимо-доказательной. Ленин-оратор — это всегда оратор-мыслитель. Именно поэтому так строго, точно, логично каждое ленинское слово, каждое его высказывание.

Мысль Ленина всегда точно нацелена его убежде­нием и волей, строго подчинена не только законам ло­гики, но и законам волевого воздействия автора речи на слушателей или читателей. Ленин и в статьях как бы остается оратором, разговаривает с читателем, до­казывает и убеждает, отрицает и спорит, зовет и под­чиняет своей воле, своим убеждениям.

Ленин умел ясно видеть то, к чему звал людей, и умел твердо защищать свои идейные, нравственные, научные, политические позиции. Ленинские выступле­ния обладали волевым зарядом колоссальной силы, и этот волевой заряд помогал Ленину как оратору сплачивать союзников, привлекать колеблющихся, по­ражать противников. Именно эта сторона, эта черта Ленина-оратора остановила внимание А. В. Луначар­ского: «...Ленин решил прочесть большой реферат в Париже на тему о судьбах русской революции и рус­ского крестьянства.

На этом реферате я в первый раз услышал его как оратора. Здесь Ленин преобразился. Огромное впечат­ление на меня произвела та сосредоточенная энергия, с которой он говорил, эти вперенные в толпу слушате­лей глаза, это монотонное, но полное силы движение автора, то вперед, то назад, эта плавно текущая и вся насквозь заряженная волей речь.

Я понял, что этот человек должен производить, как трибун, сильное и неизгладимое впечатление. А я уже знал, насколько силен Ленин как публицист своим не­обыкновенно ясным стилем, своим умением представ­лять всякую мысль, даже сложную, поразительно про­сто и варьировать ее так, чтобы она отчеканилась, наконец, даже в самом сыром и мало привыкшем к политическому мышлению уме» [55, 309].

Яркая черта Ленина как оратора — страстность. Ленин не умел быть безразличным. Он мог радовать­ся и огорчаться, любить и ненавидеть, утверждать и отрицать — он не мог быть равнодушным. Это, ко­нечно же, находило свое выражение в языке и стиле Ленина — в напряженном ритме его речевых струк­тур и в переломах этого ритма; в сосредоточенной и всегда живой интонации; в противодействии казен­ному языковому шаблону и чиновничьей канцеляр­щине; в живых разговорных, а подчас и просторечных словах и оборотах речи, в применении пословиц и по­говорок, крылатых высказываний писателей. Велико­лепное знание родного языка, безукоризненное владе­ние его неограниченными средствами позволяли Лени­ну создавать эмоционально насыщенные выступления.

Можно себе представить, какого душевного напря­жения, какой умственной энергии требовало каждое публичное выступление Ленина. Н. К. Крупская вспо­минает: [речь Ленина] «Плавная и свободная. Слова и фразы подбирал свободно, не испытывая затрудне­ний. Правда, он всегда очень тщательно готовился к выступлениям, но, готовясь, он готовил не фразы, а план речи, обдумывал содержание, мысли обдумы­вал.

Говорил всегда с увлечением — было ли то выступ­ление или беседа. Бывало часто — он очень эмоциона­лен был,— готовясь к выступлению, ходит по комнате и шепотком говорит — статью, например, которую го­товится написать. На прогулке, бывало, идет молча, сосредоточенно. Тогда я тоже не говорю, даю ему уйти в себя. Затем начинал говорить подробно, об­стоятельно и очень не любил вставных вопросов. По­сле споров, дискуссий, когда возвращались домой, был часто сумрачен, молчалив, расстроен

Страстность захватывающая речи, она чувствова­лась даже когда говорил внешне спокойно.

Перед всяким выступлением очень волновался: со­средоточен, неразговорчив, уклонялся от разговоров на другие темы, по лицу видно, что волнуется, продумывает. Обязательно писал план речи» [52, 481; 485].

Мысль, воля, страстность, великолепное знание языка и образцовое владение им — вот что придавало выступлениям Ленина покоряющую силу воздействия на разум и чувства слушателей, вот что выдвигало Ленина на первое место среди политических ораторов XX столетия.

Многие особенности, стиль устной речи Ленина своеобразно (хотя, конечно, и неполно) отражены в его политических, публицистических статьях и в записях его устных выступлений.

Возьмем для наблюдения и обдумывания четыре отрывка из четырех произведений Ленина.

Первый — из научно-публицистической статьи «Л. Н. Толстой и современное рабочее движение»: «Толстой знал превосходно деревенскую Россию, быт помещика и крестьянина. Он дал в своих художе­ственных произведениях такие изображения этого быта, которые принадлежат к лучшим произведениям мировой литературы. Острая ломка всех «старых устоев» деревенской России обострила его внимание, углубила его интерес к происходящему вокруг него, привела к перелому всего его миросозерцания. По рождению и воспитанию Толстой принадлежал к выс­шей помещичьей знати в России, — он порвал со всеми привычными взглядами этой среды и, в своих послед­них произведениях, обрушился с страстной критикой на все современные государственные, церковные, общественные, экономические порядки, основанные на порабощении масс, на нищете их, на разорении крестьян и мелких хозяев вообще, на насилии и лице­мерии, которые сверху донизу пропитывают всю со­временную жизнь» [4, 39 — 40].

В тексте отчетливо видна одна из особенностей речи Ленина — лексико-синтаксический повтор и объ­единение в ряды слов и оборотов, усиливающих выра­женную мысль и чувство: «обострила его внимание», «углубила его интерес...», «привела к перелому всего его миросозерцания»; или: «на порабощении масс», «на разорении крестьян», «на насилии и лицемерии». Применяются и другие средства языка, например кон­кретизация («Толстой знал превосходно деревенскую Россию, быт помещика и крестьянина»), метафора и эпитет, «опредмечивающие» отвлеченные понятия («острая ломка всех старых устоев»), контраст («Тол­стой принадлежал к высшей помещичьей знати в Рос­сии, — он порвал со всеми привычными взглядами этой среды»), элементы разговорной лексики и фразео­логии (ломка, перелом, порвал, обрушился, сверху до­низу, пропитывают).

Все элементы речевой структуры Ленина подчи­нены задаче наибольшего воздействия на читателя. Каждое слово заряжено мыслью, чувством, волей автора.

Второй отрывок — из Речи на Московской широ­кой конференции металлистов 4 февраля 1921 г.:

«Если взять рабочих и крестьян, то увидим, что крестьян больше. Буржуазия говорит, что у нее демо­кратия, и рабочие и крестьяне пользуются одинако­выми правами. Пока крестьяне идут за буржуазией и пока рабочие одни, они всегда будут разбиты. Если мы это забудем, то мы будем побиты капиталом. Мы не обещаем равенства, его у нас нет. Его не может быть, пока один имеет хлеба вдоволь, а у другого нет ничего.

Капиталисты правильно учли, что нельзя разделить фабрику, но можно разделить землю. У нас диктатура пролетариата, это слово пугает крестьян, но это един­ственное средство объединить крестьян и заставить идти их под руководством рабочих. Мы думаем, что это правильное решение, рабочий класс объединит крестьян. Только тогда будет открыта дорога дальше, только тогда мы сможем подвинуться к уничтожению классов» [П, 307].

В этом тексте, внимательно вчитываясь и вдумы­ваясь в него и в речевую структуру, мы замечаем и разговорные элементы, и повторы, и противопоставле­ние слов и словосочетаний (антитеза). Господствую­щей чертой речевого стиля Ленина в цитированном только что выступлении была и остается простота синтаксических конструкций. Эта черта цитированного выступления вполне отвечает запросам, возможно­стям, составу слушателей: речь была произнесена перед рабочими в 1921 г.

Третий отрывок — из Речи в защиту тактики Ком­мунистического Интернационала 1 июля 1921 г. на III конгрессе Коминтерна: «Ведь вы послушайте толь­ко, что защищает Террачини и что говорят эти по­правки. Они начинаются таким образом: «На 1-ой стр., в 1-ом столбце, на 19-ой строчке следует зачерк­нуть: «Большинство...»». Большинство! Это чрезвы­чайно опасно! (С м е х.) Затем дальше: вместо слов «ос­новные положения» следует поставить «цели». Основ­ные положения и цели — две разные вещи: ведь в целях с нами будут согласны и анархисты, потому что и они стоят за уничтожение эксплуатации и клас­совых различий.

В своей жизни я встречался и разговаривал с не­многими анархистами, но все же видел их достаточно. Мне подчас удавалось сговариваться с ними насчет це­лей, но никогда по части принципов. Принципы — это не цель, не программа, не тактика и не теория. Так­тика и теория — это не принципы» [14, 24].

И в этом выступлении Ленин полемичен, активно применяет разговорные слова, обороты, интонации, требует логики от своих оппонентов и предельно логи­чен сам. Обратим особое внимание на то, с какой тре­бовательностью Ленин относится к использованию на­учных терминов, настаивая на разграничении и раз­личении принципов (основных положений) и целей, программы, тактики и теории. Как эти требования Ленина актуальны и теперь — в нашем научном обще­нии, в вузовском и школьном преподавании, в аги­тации и пропаганде, в деловой документации!

И четвертый отрывок — из статьи «Лучше меньше, да лучше» (статья написана к XII съезду РКП (б):

«Нам надо во что бы то ни стало поставить себе задачей для обновления нашего госаппарата: во- первых — учиться, во-вторых — учиться и в-третьих — учиться и затем проверять то, чтобы наука у нас не оставалась мертвой буквой или модной фразой (а это, нечего греха таить, у нас особенно часто бывает), чтобы наука действительно входила в плоть и кровь, превращалась в составной элемент быта вполне и на­стоящим образом. Одним словом, нам надо предъяв­лять не те требования, что предъявляет буржуазная

Западная Европа, а те, которые достойно и прилично предъявлять стране, ставящей своей задачей развиться в социалистическую страну.

Выводы из сказанного: мы должны сделать Раб- крин, как орудие улучшения нашего аппарата, действи­тельно образцовым учреждением.

Для того, чтобы он мог достигнуть необходимой высоты, нужно держаться правила: семь раз примерь, один раз отрежь.

Для этого нужно, чтобы действительно лучшее, что есть в нашем социальном строе, с наибольшей осто­рожностью, обдуманностью, осведомленностью было прилагаемо к созданию нового наркомата.

Для этого нужно, чтобы лучшие элементы, которые есть в нашем социальном строе, а именно: передовые рабочие, во-первых, и, во-вторых, элементы действи­тельно просвещенные, за которых можно ручаться, что они ни слова не возьмут на веру, ни слова не скажут против совести, — не побоялись признаться ни в какой трудности и не побоялись никакой борьбы для дости­жения серьезно поставленной себе цели.

Мы уже пять лет суетимся над улучшением нашего госаппарата, но это именно только суетня, которая за пять лет доказала лишь свою непригодность или даже свою бесполезность, или даже свою вредность. Как суетня, она давала нам видимость работы, на самом деле засоряя наши учреждения и наши мозги.

Надо, наконец, чтобы это стало иначе.

Надо взять за правило: лучше числом поменьше, да качеством повыше. Надо взять за правило: лучше через два года или даже через три года, чем второпях, без всякой надежды получить солидный человеческий материал.

Я знаю, что это правило трудно будет выдержать и применить к нашей действительности. Я знаю, что тысячами лазеек обратное правило будет пробивать у нас себе дорогу. Я знаю, что сопротивление нужно будет оказать гигантское, что настойчивость нужно будет проявить дьявольскую, что работа здесь первые годы, по крайней мере, будет чертовски неблагодар­ной; и тем не менее я убежден, что только такой рабо­той мы сможем добиться своей цели и, только добив­шись этой цели, мы создадим республику, действи­тельно достойную названия советской, социалистиче­ской...» [75, 391-392].

Это — один из многих замечательных примеров то­го, как умно, страстно, призывно и действенно влияла речь Ленина на слушателей и читателей. Этот отрывок хорошо обнаруживает и еще одну черту ораторского и публицистического стиля Ленина — выразитель­ность: речь Ленина как бы сама по себе — своим по­строением, своим интонационным рисунком, своим лексическим и семантическим наполнением — привле­кает читателя и держит его внимание, захватывает и не отпускает.

Ленин хорошо знал науку о языке, постоянно поль­зовался толковыми словарями, был хорошо знаком с основами ораторского искусства античных Греции и Рима, с риториками и пособиями по красноречию нового времени. Но еще лучше Ленин знал сам язык, его свойства, его особенности и возможности. Он изучал язык по учебнику самой жизни и по книгам, а в их числе — книги Пушкина, Тургенева, Толстого, Белинского, Чернышевского, Добролюбова, Писарева.

Ленин прекрасно ориентировался в выразительных возможностях русского языка. Ему как оратору и пуб­лицисту подчинялись и пословицы, и поговорки, и крылатые высказывания литераторов и ученых, и ри­торические фигуры — такие, как повтор, параллелизм, антитеза, риторический вопрос и т. д. Ленин безоши­бочно вводил в свои устные выступления и статьи средства разговорного стиля и даже так называемого просторечья — тем самым, во-первых, достигалась цель хорошего оратора — говорить живо, говорить непринужденно, быть понятным слушателям и читате­лям разного уровня развития, а во-вторых, разнообра­зилась структура речи, преодолевалась опасность шаб­лона и публицистически-делового стереотипа, резче выявлялась личность автора, ее глубокий демокра­тизм, ее заинтересованность в том, чтобы сказанное или написанное оставило след в сознании слушателя или читателя.

Ленин-оратор всегда стремился к простоте и до­ступности своих выступлений. Простота и доступ­ность — органические свойства ленинской речи. Но эта простота — не упрощение, а результат глубокого пони­мания сути вещей и тщательного отбора наиболее точных слов и наиболее логично построенных вы­сказываний. Простота речи Ленина ничего общего не имела с «подлаживанием» оратора или публициста

к уровню развития малограмотного слушателя или читателя. Ленин умел говорить и писать просто, не от­казываясь от подлинно научного изложения очень сложных вопросов политики и науки. Интересно вы­сказывание Ленина о содержании и речи газет: «Про­изводственная газета должна быть популярной, в смы­сле доступности миллионам, но отнюдь не впадать в популярничанье. Не опускаться до неразвитого чита­теля, а неуклонно — с очень осторожной постепен­ностью — поднимать его развитие» [/0, 15].

Ленин-оратор, Ленин-публицист умело и действен­но использовал (и развивал) и такое коммуникативное качество речи, как уместность. Читатель на страницах этой книги мог в этом убедиться, внимательно сравнив отрывки из разных выступлений Ленина, взятые для наблюдения и осмысливания.

Конечно, эта глава дает лишь неполное отражение одной из сторон деятельности великого человека. Но и то, что удалось сказать, позволяет, думается, понять простую вещь: надо учиться у Ленина не только поли­тическим и философским идеям и решениям, но и от­ношению к знанию о языке, к самому языку и речевой культуре.