Приложение II О каламбуре

Область рифм — моя стихия,

И легко пишу СТИХИ Я;

Без раздумья, без отсрочки Я бегу к строке от строчки, Даже к финским скалам бурым Обращаясь с каламбуром.

Д. Минаев

Определение каламбуря

Происхождение слова каламбур (франц.

Из определения следует, что формальные приемы создания каламбура весьма разнообразны.

1) Самый распространенный вид каламбура—каламбур, основанный на мно­гозначности слов. Примеры:

(1) [Разговор жениха и невесты]:

Д в о й р а. И потом я хочу, чтобы вы меня немножко любили, Боярский.

Боярский. Л что с вами делать, если не любить вас? На котлеты вас рубить? Смешно, ей богу!.. (И. Бабель, Закат, 8).

В примере (1) обыгрываются два разных значения глагола «любить», соответ­ствующие двум сторонам любви — духовной и физической.

Обращение С. Маршака к своему дорогому (тоже каламбур!) портному:

Ах вы разбойник, ах злодей!

Ну как вы поживаете?

Вы раздеваете людей,

Когда их одеваете («Чукоккала»).

[Обыгрываются два значения глагола раздевать: 1) снимать одежду; 2) разорять.] Для достижения комического эффекта могут сталкиваться значения:

— прямое И переносное:

(2) У нас кто не работает, тот ест тех, кто работает.

(3) У насекомых из гусеницы получается бабочка, а у людей наоборот', из бабочки гусеница (А. Чехов, Из записных книжек).

(4) Пожарный всегда работает с огонькам (Эмиль Кроткий).

(5) [Ответ Маяковского на записку]:—Ваши стихи не греют, не волнуют, не зара­жают!—Я не печка, не море, не чума!

(6) Когда у Фонтенелл спросили, что такое красавица, он отвечал'.

— собственное и нарицательное:

(7) «Камень» в витринах есть, но есть и в печени камень:

Знай, рассосаться, мой друг, трудно обоим камням

(«Кофейня разбитых сердец») [«Камень»—сборник стихов О. Мандельштама].

(8) [Разговор о полярнике, затерявшемся среди льдов]:

— Вот статья. Видите? «Среди торосов и айсбергов».

— Айсберги!—говорил Митрич насмешливо.—Это мы понять можем. Десять лет как жизни нет. Всё Айсберги, Вайсберги, Айзенберги, всякие там Рабиновичи (И. Ильф—Е. Петров, Золотой теленок, XIII).

— специальное (напр., философское, лингвистическое) и общеупо­требительное:

(9) Материя бесконечна, но ее все время не хватает кому-то на штаны (Г. Малкин).

(10) Задымились голубые трубы, застукотели маховики, забарахолили цилиндры пе­чей, загрохотали бремсберги, и колеса электропередачи закружились в разных пересечениях, наклонениях, спряжениях, числах и падежах (А. Архангель­ский, пар. на Ф. Гладкова).

— диалектное (или жаргонное)и литературное:

Лучше заложить галстук, чем—за галстук (Журн. «Новый Сатирикон», 1913).

— свободное и фразеологически связанное:

(11) Я хорошо усвоил чувство локтя,

Который мне совали под ребро (В. Высоцкий).

(12) Что у тебя с головой?

—Мне моча в голову ударила.

—А почему такой синяк?

— Она в горшке была.

-общеупотребительное и индивидуально создаваемое:

(13) Ноздрев был в некотором отношении исторический человек. Ни на одном соб­рании, где он был, не обходилось без истории. (Н. Гоголь, Мертвые души, т. I, IV).

(14) «Чувствую себя вполне сносно»—говорил дом (А. Кнышев).

Еще пример — из книги 3. Фрейда [1925]:

двуспальная женщина—односпальный церковный стул (намеки на женское непо­стоянство и на «усыпительное действие проповедей») (Г. Лихтенберг).

2) Второй по употребительности вид каламбура — обыгрывание сходства в звучании слов или словосочетаний (так наз. парономазия, или паронимия)'.

(15) Анализ мочи—на столмечи.

(16) От гурии до фурии один шаг. (В. Ардов, Почки).

(17) Хоть вы и Валтасар,

Хоть вы и Навуходоносор,

Но вы балда, сэр,

Вам вухо дано, сэр!

(М. Светлов, С. Кирсанов. «Литературные игушу(т)ки»).

Распространенный прием каламбурной игры — изменение звучания сущест­вительных (нарицательных или собственных) с целью их переосмысления.

Сюда относится, например, народная этимология, мастерски обыгрываемая

Н. Лесковым. Приведем некоторые из его каламбурных ЭТИМОЛОГИЙ:

А телица, которым курьер нимфозорию сдал, сию же минуту ее рассмотрели в самый сильный мелкоскоп и сейчас в публицейские ведомости описание, чтобы завтра же на всеобщее известие клеветой вышел (...) Подали ему англичане ихнего приготовления горячий студинг в огне (...)—Мы на бу реметр — говорят,— смотре­ли. буря будет, потонуть можешь («Левша»).

— Ко всему память и соображения хорошие, а к ученью нет—долбицу умноже­ния сколько ни долбила, а как, бывало, зададут задачу на четыре правила сложения— плюсить, или минусить, или в уме составить, например, пять из семи—сколько в отставке?—то я и никаких пустяков не могу отвечать (...) Сначала он более всего мимоноски строил, и в это время страсть как распустился кутить с морскими го- лованерами («Полунощники»).

..я могу все эти кляверзы уничтожить (...) лежал я все время в обложной болезни с нутренностями в киевском вошпитале (...)—пускай себе что хотят едят: хоть свой рыбный суп, хоть даже говяжий мыштекс,—что им угодно («Жидовская кувыр- коллегия»).

Народная этимология встречается (правда, не в такой концетрации) и у других авторов, ср.:

И физиомордия, знаешь, этакая тово~ внушительная (А Чехов, Староста).

...пролетарий и есть тот, кто, значит, пролетит по всем пунктам, то ись вы­летел в трубу (А. Белый, Серебряный голубь).

...работать с таким малокультурным компаньоном, как вы, из сорока процентов представляется мне абсурдным. Воленс-неволенс, но я должен поставить новые ус­ловия (И. Ильф—Е.

Каламбурному обыгрыванию могут подвергаться имена собственные. Ср. след, грустную, но удачную шутку Горького:

Один из посетителей Горького в последние годы его жизни спросил его, как бы он определил время, прожитое им в Советской России.

Максим Горький ответил.

—Максимально горьким

(Ю. Анненков, Дневник моих встреч).

Иллюстрацией каламбурного изменения собственных существительных может служить эпиграмма А. Пушкина на писателя Фаддея Булгарина:

Не то беда, Авдей Флюгарин,

Что родом ты не русский барин,

Что на Парнасе ты цыган,

Что в свете ты Видок Фиглярин:

Беда, что скучен твой роман.

Вспомним также злые и остроумные переделки фамилий типа Бесстыжев- Рюмкин (вм. Бестужев-Рюмин):

Кузьма Распрогорький—Максим Горький, Невмерович-Вральченко—Немирович- Данченко, Вакс Калошин—Макс (Максимилиан) Волошин, Владимир Искариото- вичКоротенко—Владимир Галактионович Короленко (В. Буренин);

Лебедев-Подлянский—Лебедев-Полянский, Смердюченко—Сердюченко (А. А. Ре­форматский—по воспоминаниям дочери [Язык и личность 1989:191]).

А. Белый в книге «Начало века» описывает встречу с Валерием Брюсовым, кото­рый в то время ходил «с раздутой скулой»: ...помню, как мне на фразу показал, не обижаясь шаржем. «Борис Николаевич, стоит тут у вас —“Флюсов, Броме- лий"»- — совал карандаш в корректуру — «поставим-ка “Брюсов, Валерий"».

Иногда обыгрывается каламбурное сходство неологизмов — иностранных фа­милий с соответствующими словами, не являющимися именами собственными:

Ученый Дайфонд видит в мечтах совет директоров в составе, д-р Плиз, м-р От- далл, м-р Роздалл и м-р Рискнулл-, в действительности его встречают-, д-р Скупоу, м-р Фигвам и м-р Г. де-Гарантия (Физики продолжают шутить).

3) Каламбурному обыгрыванию подвергаются все типы омонимов:

— полные омонимы (слова, совпадающие во всех формах по звучанию и написанию), например:

(18) Разговор после бала-.—Как тебе понравились туалеты?—Не знаю, не был (D.

(19) Из какого же прочного материала сделаны мужчины! На работе с них снима­ют стружку, дома пилят, а они всё живы!

(20) Молодые люди подходят на улице к двум дамам и спрашивают:

— Сережки не нужны?

— Нужны. Л какие?

— Один—я, а другой Сережка—вот, мой товарищ.

— омофоны (слова, совпадающие по звучанию, но не по написанию):

Все говорят: он Вальтер Скотт,

Ноя, поэт, не лицемерю.

Согласен я: он просто скот,

Но что он Вальтер Скотт,—не верю («Лицейские эпиграммы»).

Приятно поласкать дитя или собаку, но всего необходимее полоскать рот (Козь­ма Прутков, Мысли и афоризмы).

— омографы (слова, имеющие одинаковое написание, но различное ударение)

Не может быть Надежной спайки,

Покуда есть Пайки и пайки (В. Орлов).

— омоформы (слова, совпадающие лишь в некоторых из своих форм):

— Что делаешь, командир?

— Оперу пишу, Петя.

—Но ты же даже нот не знаешь!

— Ничего, опер поймет!

[обыгрывается совпадение формы вин. падежа существительного опера и формы дат. падежа существительного опер — «оперуполномоченный»].

Сужу по людям, по поступкам:

У каждого свой потолок,

А он взобрался по уступкам

И воду в ступе потолок

(Н. Глазков) [от потолок и потолочь].

Из окна дуло.Штирлиц выстрелил: дуло исчезло [от дуть и дуло].

“-омонимия слова и словосочетания или омонимия двух словосочетаний:

(21) Парик на лысину надев,

Не уповаю я на дев

И ничего не жду от дам,

Хоть жизнь подчас за них отдам (Д. Минаев).

(22) Звуки плыли, таяли,

Колыхалась талия.

Ты шептала: «Таяли?!»

Повторяла: «Талия?!»

(И. К Прутков, «Та ли?!»).

(23) — Я иду по ковру, ты идешь, пока врешь,—говорил Иван Петрович, усаживая дочь в коляску,—он идет, пока врет~ Трогай! Прощайте пожалуйста! (А. Чехов, Ионыч).

(24) Пьяный Василий Иванович с шашкой вваливается в хату и орет-.

— Порублю, гады!

Петька с печи спрашивает-.

—А может, по два, а то на пол-литру не хватит?

(25) [Разговор Михаила Светлова с вахтером Дома литераторов]:

Вахте р.— Член дома?

Светло в.—Нет, с собой.

— случайное совпадение (или сходство) русских и ино­язычных СЛОВ:

(26) Один женатый этимолог уверял, что в русском языке много сходства и созвучий с итальянским. Например, итальянец называет жену свою mia сага, и я про свою говорю моя кара (Рус. лит. анекдот) [итал. mia сага—‘моя дорогая’].

(27) Белла донна по-итальянски—красивая женщина, на всех же других языках— отрава.

(28) — Никогда не следует спрашивать женщину о годах. Важно, какою она сама се­бя чувствует. Если чувствует себя тридцатилетней, то и может сказать, что ей тридцать лет (...>. Это еще один король французский сказал-. «Лета—с’эмуа». [Государство—это я (от франц. l’etat c’est moi)]. Героиня путает франц. I’etat (го­сударство) с русск. летая (в смысле—годы) (В. Вересаев).

(29) [Воспоминания детства]: .юн в постели молился перед сном {сначала коротень­кая молитва по-английски—«Иисусе нежный и кроткий, услышь маленького ре­бенка»,—а затем «Отче наш» по-славянски, причем какого-то Якова мы ос­тавляли должникам нашим). (В. Набоков, Подвиг, И) [вм. Яко же и мы оставляем должникам нашим].

(30) «Преизрядной стихотворец» Балтрушайтис подошел в ресторане к Куприну и представился-.

— Балтрушайтис!, на что «оный сочинитель, Куприн, ответствовал-.

— Я уже»

(по: А. Измайлов, Плутарх Российской, или Ридикюль остроумия).

(31) Воленс-неволенс, а я вас уволене (И. Ильф, Записные книжки).

Два уточнения

Имеющиеся определения каламбура (в том числе определение, приведенное выше) нуждаются в двух существенных уточнениях.

1) Определения подчеркивают звуковую близость обыгрываемых слов или словосочетаний. В большинстве случаев это действительно так Однако иногда каламбур базируется не на формальной, звуковой, а на смысловой близости слов. Это псевдосинонимы или псевдоантонимы (то есть слова из разных синоними­ческих рядов или из разных антонимических пар). Ср. подчеркнутые слова в сле­дующих примерах:

(1) В доме все было краденое, и даже воздух какой-то спертый (А. Кнышев).

(2) Б л а ж е в и ч: ...на голову рухнули тетки, дядьки и жена—светлая шатенка с темным прошлым (В. Шкваркин, Страшный суд, III).

Ср. также принадлежащую А Пушкину конечную каламбурную строку стихо­творения В. А Соллогуба:

Коль ты к Смирдину войдешь,

Ничего там не найдешь,

Ничего ты там не купишь,

Лишь Сенковского толкнешь,

Иль в Булгарина наступишь

[ни одно из известных наименований субстанции, в которую боится наступить Пушкин, не созвучно с фамилией Булгарин].

2) В определениях подчеркивается, что языковая игра имеет целью создание комического эффекта. Между тем многие из рассматриваемых в работе техниче­ских элементов (в первую очередь, многозначность, омонимия, звуковое сходст­во слов и словосочетаний) часто используются и с другими целями. Ср.:

Что там услышишь из песен твоих?

Чудь начудила, да Меря намерила Гатей, дорог, да столбов верстовых (А Блок).

Не прелюды он и не вальсы

И не Листа листал листы»

(О. Мандельштам, Рояль).

Чтоб не жил—кто стар,

Чтоб нежил—кто юн!

(М. Цветаева).

Особенно часто рифмы такого типа использует Велимир Хлебников:

Чтоб путник знал о старожиле,

Три девы степи сторожили («Ночь в окопе»).

Разве вы

От холода не выли Вдвоем в землянке?

И от усталости не падали?

Не спали сытые на теплой падали?

(«Настоящее»).

В последнем примере Хлебникова соединяются в одном тексте омоформы (прош. время глагола падать и существительное падаль),— как это часто делается в каламбуре. Но эти трагические строки невозможно назвать каламбуром.

Много, разумеется, промежуточных случаев. Вот, например, стихи О. Ман­дельштама:

Ах, матовый ангел на льду голубом Ахматовой Анне пишу я в альбом.

Это — каламбур? Вряд ли, но минимальное изменение могло бы перевести приведенные стихи в ранг каламбура:

Ах, матовый ангел на льду голубом.

Ахматовой Анне кропаю в альбом.

Е. А Земская отмечала, что «комическое или “серьезное” звучание тропа зави­сит от намерения автора» [Земская 1959:218]. Можно* добавить: оно зависит (и это неоднократно отмечалось) и от «настроя» слушателей. В рассказе «Публика» Тэф­фи описывает случай, когда юморист и профессор перепутали свои аудитории. Пришедшие на юмористическую лекцию хохотали уже заранее над каждым сло­вом серьезной лекции, а юморист лез из кожи вон, но не добился улыбки на со­средоточенных благоговейных лицах своих серьезных слушателей. Действитель­но, принадлежность или непринадлежность к языковой шутке определяется в значительной степени общей (юмористической, сатирической, трагической и т.д.) окрашенностью текста, создаваемой другими средствами. В значительной степени, но не целиком. Можно указать два важных структурных различия между шуткой и «серьезным» текстом.

В шутке крайне желательна резкая оценочная противопостав­ленность обыгрываемых элементов. Ср. каламбур Н. Глазкова, где одно из обыгрываемых слов—-товарищ положительно окрашено (во всяком случае так было до недавнего времени) и резко противопоставлено бранному слову тварь:

Я думал, что он товарищ,

А он презренная тварь лишь.

Этим же примером можно проиллюстрировать и другое, не менее важное структурное различие между каламбуром и его «серьезным братом», так наз. сил- лепсом. Ддя каламбура характерен строгий порядок элементов: снача­ла слово, положительно окрашенное, потом — отрицательно окрашенное. По­пробуем изменить порядок частей в приведенном двустишии Глазкова:

Я думал: «Презренная тварь лишь!»

А он настоящий товарищ

Игра слов сохранилась, каламбур — исчез. Как и языковая шутка в целом, ка­ламбур — судья, насмешник, но не льстец и комплиментщик И это справедливо не только в отношении каламбура, но и в отношении других видов языковой шутки. Общим правилом (чрезвычайно редко нарушаемым) является жесткое оценоч­ное соотношение двух осмыслений: первоначальное нейтральное или положи­тельное понимание внезапно сменяется отрицательно окрашенным. Ср.:

общежутие, интертрепация, оператявка, однозаразовые шприцы (примеры из: [Гридина 1996]); шнапс-капитан (А. Чехов) [прототип—штабс-капитан]-, памят­ник Первоопечатнику (И. Ильф) [прототип—Первопечатнику], перепалочный пункт (журн. «Крокодил») [прототип—перевалочный]', ерундиция-, филолухг, «Почему это на защите диссертации было человек пятнадцать, а на банкете после—чуть не сто?»—«Стололазы» [прототип—скалолазы!]-, Отношение ревизора к делу было от­кровенно предвзяточным (журн. «Крокодил», пример из: [Земская 1992]).

Резюмируя сказанное, можно дать следующее определение каламбура: калам­бур — это шутка, основанная на смысловом объединении в одном контексте либо 1) разных значений одного слова, либо 2) разных слов (словосочетаний), тождест­венных по звучанию (омонимов), либо 3) разных слов (словосочетаний), сходных по звучанию (паронимов), либо 4) псевдосинонимов, либо 5) псевдоантонимов.

Предлагаемое определение и связанная с ним классификация русского калам­бура учитывают формальные признаки строения каламбура и близки имею­щимся классификациям, в частности, классификации, предлагаемой в [Щербина 32- 1789

1958]. Развивая и распространяя на русский язык классификацию немецкого ка­ламбура Л. Райнере, А А Щербина предлагает следующую «схему классификации семантико-звуковых основ каламбура в русском языке: 1) многозначность слова (включая переносные значения); 2) омонимия; 3) смежные общеязыковые и кон­текстуальные явления (созвучие и контаминация, мнимая этимология, разруше­ние фразеологии)» [Щербина 1958:14].

Поскольку, однако, ядром каламбура является смысловая связь между обыг­рываемыми словами, то желательно наметать, кроме формальной, также семан­тическую классификацию каламбура.

Семантические типы каламбуров

Сделаем несколько замечаний о семантике каламбура — самых предваритель­ных, и к тому же «суммарных», то есть не разделяющих строго семантику языка и семантику искусства, которые причудливо переплетаются в каламбуре.

Возьмем слово ПОЛ. Оно весьма «перспективно», поскольку за ним закреплены в языке два омонимичных значения: 1) ‘нижний настил в помещении’; 2) ‘призна­ки организма, обеспечивающие размножение’. Это — общеизвестно, но этого зна­ния еще недостаточно для создания каламбура, самое трудное заключается в объ­единении этих далеко отстоящих смыслов каким-то общим смыслом, общей иде­ей, как это делается, например, в следующей шутке:

Раньше носили платья до пола, а теперь—до признаков пола.

Или в другой, более удачной:

Танцы—это трение двух полов о третий.

В этом псевдонаучном определении происходит шутливая дискредитация танца и танцующих — сведением танца к чисто физическому явлению трения. Что и производит комический эффект.

Е. В. Падучева полагает, что каламбурное высказывание, «допускающее два или несколько осмыслений, которые все “имеются в виду” (в особенности осмысле­ний, далеких между собой), следует признать семантически аномальным: назна­чение такого высказывания состоит не в том, чтобы выразить какой-либо из его смыслов, а в том, чтобы обратить внимание слушающего на игру смыслов друг с другом» [Падучева 1982:85]. По сути дела, она отрицает наличие в каламбуре дру­гого смысла, кроме «игрового». С этим трудно согласиться. Если мы видим смысл в общих высказываниях типа Раньше носили платья чрезмерно длинные, а сей­час-чрезмерно короткие, то почему не видеть его в каламбуре Раньше носили платья до пола, а теперь — до признаков пола? В каламбуре выражается, по сути, та же мысль, но выражается гораздо ярче, и, что особенно важно, появляется не­кий дополнительный смысл. Выше мы сравнили каламбур с двухголовым телен­ком, поскольку в нем объединяются два значения, выражаемые одинаково или сходным образом. Теперь мы видим, что дело еще сложнее и интереснее: в резуль­тате этого объединения появляется некий дополнительный (третий!) смысл. Ка­ламбур — это «трехголовый теленок».

Если смысловой «увязки» созвучных слов или словосочетаний нет—комиче­ский эффект пропадает

(1) Слышен свист и вой локомобилей,

Дверь лингвисты войлоком обили.

(2) Угар и чад В огне ведро мадеры,

«Уга!»—рычат во гневе дромадеры,

(3) Далеко в Ригу поезд летит,

Дали ковригу—поест ли Тит?

Приведенные строки (они взяты нами у Л. Тимофеева, Н. Романовой и А Фи­липпова) — это весьма изощренная рифма (так наз. панторифма, или голориф­ма), но не каламбур, поскольку во всех этих случаях созвучные строки никак не связаны по смыслу (усилия лингвистов, видимо, не связаны с воем локомобилей, аппетат Тита — с рижским поездом, и уж тем более, мадера — с дромадерами).

Поскольку ядром каламбура являются обыгрываемые слова (обычно тождест­венные или сходные по звучанию), то в основу семантической классификации ка­ламбура естественно положить характер семантических связей между обыгры­ваемыми словами. И тогда с достаточной определенностью выделяются три боль­ших группы каламбура (некоторые из них делятся, в свою очередь, на подгруппы): 1) «соседи», 2) «маска», 3) «семья». (Разумеется, эти наименования—лишь ярлыки, метки, удобные при рассмотрении достаточно сложного вопроса.)

1) «Соседи». Часто (особенно на ранних стадиях развития каламбура) авторы ограничиваются простым суммированием смыслов созвучных слов. По такому типу строятся, например, многие каламбуры Д. Минаева. Вот один из них:

На пикнике, под тенью ели Мы пили более, чем ели,

И зная толк в вине и в зле,

Домой вернулись еле-еле.

В каламбурах этого типа нет богатого добавочного смысла, обыгрываемые слова «мирно сосуществуют», мера удачности каламбура связана, главным обра­зом, с его технической сложностью. Ср. приведенный каламбур с каламбуром Н. Глазкова, относящимся к этому же типу, но более технически сложным и инте­ресным:

На пир в ауле Отцы нам дали Напареули И цинандали

Снова обращаем внимание читателя на то, что без «каламбурной упаковки» стихи Минаева, да пожалуй, и стихи Глазкова были бы заурядным описанием за­урядной пирушки.

Однако и в каламбурах этой группы есть добавочный метаязыковой смысл. Не­что вроде: «А еще обратите внимание, что в языке разные слова имеют иногда сходное звучание, и на то, что я, автор, это подметил и сумел объединить их в од­ном связном тексте». И этот метаязыковой смысл есть в любом каламбуре (в том числе и в более семантически сложных каламбурах двух других групп), и мы не будем более обращать на него внимание читателя, сосредоточившись на других компонентах, тех, которые входят в смысл самого высказывания.

2) «Маска». Для каламбуров этого типа характерно резкое столкновение обыгрываемых слов: первоначальное понимание внезапно заменяется другим, ср:

Он любил и страдал. Он любил деньги и страдал от их недостатка (И. Ильф— Е. Петров, Двенадцать стульев).

32*

В каламбурах этого типа сущность комического, о которой мы говорили во

Введении, отражена наиболее ярко, в ее классическом виде. Здесь отчетливо про­является свойственная шуткам двуплановость, двухчастность, а также характер отношений между частями шутки.

Отношения между частями каламбуров-«масок» бывают двух типов:

a) Обманутое ожидание. Именно по этому типу строится большинство ка- ламбуров-«масок»: слово «прикидывается» одним, а оказывается чем-то другим, Слушатель заманивается на проторенный, но ложный путь:

«Не видите—я занят»—надменно произнес туалет (А Кнышев).

Хорошие фильмы нам дороги, но и плохие подчас дороговаты (Эмиль Кроткий).

Галя теперь убита, а Веру повесили на Доске почета (А. Иванов).

b) Комический шок. Здесь отношения между частями — прямо противопо­ложны описанным выше: явление внешне удивительное оказывается естествен­ным и понятным. Для каламбура-«маски» комический шок менее характерен, чем обманутое ожидание, но все-таки он иногда используется и здесь. Приведем два примера:

...сочинения К—недвижимое имущество его: никто не берет их в руки и не двига­ет с полки в книжных магазинах (по: Рус. лит. анекдот).

...снес яичко поросенок,

— снес его соседке,

Курочке-наседке (Яснов, по: [Береговская 1984]).

Каламбуры двух описанных подгрупп («обманутое ожидание» и «комический шок») близки по смыслу: перво начальное понимание внезапно заменяется дру­гим. Этот тип каламбура («маска») в наибольшей степени соответствует, как мы уже говорили, классическому пониманию комического. Однако в эстетическом (и в лингвистическом!) аспекте не менее интересны каламбуры третьей группы, к рассмотрению которой мы переходим.

3) «Семья». Этот тип каламбура совмещает признаки двух рассмотренных вы­ше групп. Как в каламбуре-«маске», обыгрываемые слова резко сталкиваются друг с другом, однако в этом столкновении нет победителя, второе значение не отме­няет первое, и это роднит каламбур-«семью» с каламбурами первой группы (груп­па «соседи»). Примеры:

(1) Один репортер, будучи на охоте, застрелил утку. Рассматривая убитую пти­цу, он узнал свою же собственную утку, выпущенную им в прошлом году (журн. «Осколки»).

(2) И в нелетную погоду можно вылететь со службы (Эмиль Кроткий).

(3) Если не успеваешь по математике, физике, химии, английскому, то успевай хо­тя бы пообедать (ТВ «С утра пораньше»).

(4) Гости подразделяются на приятных, у которых можно занимать, и неприят­ных, которых надо занимать (Журн. «Стрекоза»).

(5) Разница между верблюдом и человеком: верблюд может целую неделю рабо­тать и не пить, а человек—целую неделю пить и не работать.

(6) Я никого на свете не зарезал,

Напротив, резали меня редактора!

(Н. Глазков).

(7) Объявление. Выводим пятна и клиентов из себя (Журн. «Сатирикон»).

(8) Лучше заложить старую лошадь в маленькую повозку, чем новые часы в боль­шой ломбард (Журн. «Сатирикон»),

(9) — Командир, в лесу белые!

— Не до грибов, Петя, не до грибов!

Каламбуры этой группы с достаточной отчетливостью делятся по своей семан­тике (а также и по синтаксическим особенностям) на две подгруппы. В первой подгруппе (см. выше (1)—(3)) обыгрываемые единицы «неравноправны» семан­тически и синтаксически разнофункциональны.

Во второй подгруппе (см. (4) — (9)) обыгрываемые единицы «равноправны». Это симметричные члены — (4); члены сочинительной конструкции — (5)—(6); в том числе стянутой (так наз. зевгма} — (7); компараты — (8); противоречащие друг другу реплики (часто — результат недоразумения) — (9). Эти разные синтаксиче­ские способы оформления каламбура семантически близки и зачастую могут за­менять друг друга без резкого изменения смысла. Ср. приведенные выше (4) и (8) с (4а) и (8а):

(4а) Гости, у которых можно занимать, приятнее тех, которых надо занимать.

(8а) Он заложил старую лошадь в маленькую повозку и новые часы в болыиойломбард.

Есть еще одна большая группа каламбуров, которая, на первый взгляд, резко отличается от всех рассмотренных выше. Это ошибки и намеренные переделки слов (ср: приматонна, генерал-от-инфарктерии,лживопись}, а также переделки устойчивых выражений и «устойчивых текстов» — пословиц, поговорок, извест­ных СТИХОВ, песен И Т. П.:

Нам слица не водку пить (Г. Малкин).

Без рубашки ближе к телу (В. Шишков).

Легко заметить, что эти каламбуры обычно допускают развертывание в сочи­нительную конструкцию (ср.: Это не примадонна, а приматонна, не живопись, а лживописы, Нам слица не воду пить, и не водку и т. п.).

Тем самым, эти каламбуры, на вид особые, представляют собой, в сущности, эл­липтичный вариант каламбура-«семьи», где один из обыгрываемых элементов опущен — в силу своей общеизвестности. Подспудно он присутствует и вступает в игру с основным, эксплицитно выраженным смыслом.

В отличие от каламбуров первой группы («соседи»), каламбуры второй и треть­ей групп кроме метаязыкового смысла, о котором мы говорили выше, содержат во многих случаях дискредитацию описываемого. Особенно характерна она для каламбура-«маски», ср.:

Бескорыстный человек!Защищает чужую диссертацию (Эмиль Кроткий);

У дам моих в купальне идут пренья О конституции- их благородных тел (В. Буренин).

[Переход от первоначального понимания, уводящего в мир политических дис­куссий, к окончательному пониманию особенно подчеркивает бездуховность и самовлюбленность дам].

И наконец, каламбур-«маска» и особенно каламбур-«семья» содержат множест­во других добавочных смыслов, обогащающих буквальный смысл высказывания и нередко возводящих его в ранг философского обобщения. В «шутливой упаков­ке» непристойность становится допустимой шалостью, старомодная назидатель­ность-мудростью, грубость —подтруниванием, тривиальность —любопытным соображением и, наконец, откровенная чушь — загадочным глубокомыслием. По­чему это возможно? Видимо, потому, что кроме прямого, буквального, шутка включает богатый дополнительный смысл, который отвлекает читателя и усыпля­ет его критику. «Мысль ищет остроумной оболочки, так как благодаря ей мысль обращает на себя наше внимание, может показаться нам более значительной, бо­лее ценной, но прежде всего потому, что эта оболочка подкупает и запутывает на­шу критику» [Фрейд 1925:178]. Один пример:

Верная Пенелопа ждала его [Одиссея], коротая время со своими женихами (...) Днем Пенелопа ткала, ночью порола сотканное, а заодно и сына своего Телемака (Тэффи, Древняя история).

Любопытно, что снижение требовательности касается не только смысла при­веденного высказывания, довольно странного, но и его грамматической правиль­ности. Ведь вообще говоря, сотканное не порют, а распускают, и мы это отмети­ли бы, не будь концовки... а заодно и сына своего Телемака, которая развлекает и отвлекает нас.

Анализировать тонкую игру смыслов в каламбуре—дело сложное, почта без­надежное. Кажется, Анатоль Франс сравнил исследователя художественной речи с человеком, который ест апельсин, а потом на ладони рассматривает разжеван­ное, пытаясь понять, почему ему было так вкусно. С подобной же трудностью мы сталкиваемся, исследуя каламбур и пытаясь понять, почему «нам было так смеш­но». И все-таки попытаемся это сделать, хотя бы на нескольких конкретных при­мерах.

Смысловое взаимодействие обыгрываемых слов. Возникновение добавочных смыслов

1. Начнем с примеров относительно простых.

(1) Она была завита, как овца, и так же развита (Эмиль Кроткий).

Читатель сталкивается с видимым противоречием— завита и развита (сы­рую. «комического шока», о котором мы уже говорили). Ища выход из противоре­чия, он понимает, что на самом деле слово развита, в отличие от слова завита, определяет не состояние прически, а низкий интеллектуальный уровень описы­ваемого субъекта. В результате описываемое лицо дискредитируется, а читатель испытывает удовлетворение оттого, что он лишен (как он полагает) этого недос­татка,— подтверждением чего является правильное решение лингвистической за­дачи, содержащейся в каламбуре.

(2) — Какую музыку любит Андропов?

— Камерную.

Прилагательное камерный употреблено один раз. Откуда возникает двусмыс­ленность? Первый смысл ('камерный = предназначенный для исполнения не­сколькими музыкантами’) — индуцируется самой конструкцией («Какую музыку любит некто?»), и он оставался бы единственным, если бы речь шла об Иванове, Петрове, Сидорове, но поскольку речь идет об Андропове — председателе КГБ, возникает дополнительно второе осмысление прилагательного камерный, свя­занное с атрибутами его деятельности. Соотношение этих двух смыслов какое-то очень неопределенное, вряд ли это простое сложение: «Андропов любит камер­ную музыку, причем когда она звучит в тюремной камере». Цель говорящего не в этом. Его цель — выбрав тему высокого искусства, сделать особенно конкретным напоминание о причастности Андропова к репрессиям, дискредитировать его.

2. Приведем несколько примеров более сложных —с самыми краткими ком­ментариями.

Ученье — свет, неученых—тьма. Автор, Эмиль Кроткий, устраняет тавтологич­ность пословицы Ученье —свет, неученье —тьма, дополняя ее смысл пессими­стической характеристикой современного уровня образования.

Поэт фамильярно похлопывал Кавказ по его хребту [сверхфамильярность и самовлюбленность, граничащая с манией величия].

Морская качка была изображена художникам с таким сходством, что при одном взгляде на картину тошнило. Затрагивается вопрос о соотношении искус­ства с действительностью. Сходство с реальностью считается зачастую достоин­ством, однако не всегда реальная жизнь и произведение искусства должны вызы­вать одинаковую реакцию. Под похвалой здесь искусно скрыто порицание.

Три приведенных и кратко прокомментированных каламбура принадлежат Эмилю Кроткому. Если Д. Минаев — признанный король каламбура XIX в., то ко­ролем каламбура советской эпохи следовало бы признать Эмиля Кроткого. Среди его каламбуров множество удачных — кратких и богатых по содержанию. Вот не­сколько примеров:

Она была тяжела на подъем, но легка на падение.

Дружба и чай хороши, если они горячие, крепкие и не слишком сладкие.

Он хотел развалиться в кресле, но кресло его опередило, оно развалилось.

Весна хоть кого сума сведет. Лед—и тот тронулся.

Однако даже у Эмиля Кроткого есть менее удачные каламбуры, семантически недостаточно богатые или недостаточно мотивированные, ср:

Писать надо кровью сердца. Своего, конечно, а не чужого.

Автора пьесы неоднократно вызывали в Комитет по делам искусств, в дирекцию театра. Не вызывала только публика.

Жег сердца глаголами и другими частями речи.

Допускаю, что мои оценки могут и здесь, и в других подобных случаях не сов­падать с мнением читателя. Но это говорит о богатстве значения каламбура и о непредсказуемости результата каламбурного обыгрывания слов. Каламбур — это экспериментальная мастерская по выработке и оформлению необычных смы­слов. Каламбурист никогда не может быть уверен в успешности своего экспери­мента. Он оказывается в положении алхимика, который имеет определенный на­бор исходных элементов (многозначные или омонимичные слова или словосо­четания), но не в состоянии предвидеть, какой сплав получится в результате экс­перимента. В семантическом плане наиболее интересным представляется нам ка­ламбур-«семья». Он таит в себе богатейшие возможности для выработки самых разнообразных смыслов. Но возможность не есть еще действительность: по сво­ему качеству каламбуры этого типа наиболее разнородны. Как мы видели, даже у одного автора наряду с блестящими находками встречаются и каламбуры доволь­но слабые.

Вот еще показательный пример — два каламбура Козьмы Пруткова:

Легче держать вожжи, чем бразды правления.

Болтун подобен маятнику', того и другой надо остановить.

В первом каламбуре смысловое сходство обыгрываемых слов (вожжи —браз­ды) удачно подчеркивает основную мысль: легче управлять лошадьми, чем людь­ми. Второй каламбур семантически менее мотивирован: необходимость остано­вить маятник далеко не так очевидна, как необходимость остановить болтуна.

3. При одном и том же составе обыгрываемых слов добавочные смыслы (и, соответственно, качество каламбура) могут существенно меняться. Вот два калам­бура на одну тему, причем здесь и «камни» одни и те же (омонимичные слова брак «супружество» и брак «плохое качество»), различие лишь в «оправе»:

Вокруг только и видишь, что вместо счастливого брака получается один только брак. (В. Ардов, Пособие для ораторов).

Ну, что сказать о браке? Хорошую вещь браком не назовут.

Оба высказывания о браке — пессимистически-дискредитирующие, но второе короче и богаче по содержанию. Подтверждение собственному отрицательному отношению к браку автор шутки ищет в этимологии слова брак, случайное совпа­дение звучаний двух слов (славянского брак (‘супружество’) и германского brak (‘изъян’)) объявляется намеренным, выражающим исконное отрицательное от­ношение народа к этому социальному установлению.

Иногда малосущественное, казалось бы, изменение «оправы» (при сохранении самих обыгрываемых слов!) может коренным образом изменить — обогатить или обеднить —содержание каламбура. Поэкспериментируем с каламбуром О. Ман­дельштама:

Ванну, хозяин, прими, но принимай и гостей.

Оформим его в виде зевгмы (которая, как мы уже отмечали, по смыслу и по структуре близка развернутой сочинительной конструкции):

Прими, хозяин, ванну и гостей!

Каламбур сохранился, но смысл его обеднился. О. Мандельштам в своем калам­буре шутливо предлагает не ставить прием гостей в зависимость от неких водных процедур, как бы полемизируя с принципом «Всего в меру!», согласно которому прием одного ограничивает возможность приема чего-то другого. И вот этот обобщающий смысл зевгма утратила полностью.

4. Сказанное не означает, однако, что смысл каламбура-«маски» и тем более каламбура-«семьи», совершенно непредсказуем. Уже сейчас для этих достаточно сложных типов каламбура можно наметить некоторые закономерности.

Вот несколько самых предварительных соображений по этому вопросу.

1) В тех из каламбуров этой группы, которые представляют собой сочини­тельную или сравнительную конструкцию, синтаксическое равенство элементов приводит и к некоторому их смысловому уравниванию, к некоторой, пусть доста­точно мягкой, дискредитации описываемого лица, например короля, посетителя ресторана, женщины, в трех приводимых ниже примерах:

Короли и дворники равно должны заботиться о блеске своего двора (Эмиль Кроткий).

— Эх! Вывели- Вывели, как какое-нибудь ничтожное пятно на скатерти (А. Авер­ченко, Новогодний тост).

— Я потерял на одной неделе жену и зонтик.

(Последний пример содержит также и добавочный смысл: осуждение бессер­дечия осиротевшего супруга).

2) Если в первой части каламбура указывается некая цель, а во второй — (фор­мально!) говорится о ее достижении, то, учитывая специфику каламбура, можно быть уверенным, что по существу описываемое лицо потерпело неудачу (нечто на тему о тщете человеческих усилий или иллюзорности исполнения людских жела­ний). Ср. шутливый рассказ Е. Шварца о Михаиле Слонимском:

Миша-пророк

Федин уехал в Крым за неделю до землетрясения.

Слонимский сказал'.

— Федин уехал встряхнуться.

Так и вышло.

Другой пример:

—Прислуживаться к начальству? Нет уж, увольте. И его уволили (Эмиль Кроткий).

3) В синтаксически сложных шутках синтаксические связи между частями со­храняются, однако общий смысл меняется, иногда до противоположного. Чаще всего обыгрываются таким образом причинно-следственные отношения. Вот по­казательный пример. Слова слабый и сходить многозначны. В предложении Ар­тист настолько слаб, что не может сойти со сцены эти слова обозначают фи­зический признак и его следствие — невозможность осуществить физиче­ское действие (сойти со сцены). В предложении Есть пьесы настолько слабые, что моментально сходят со сцены мы имеем дело с переносными значе­ниями слов слабый и сходить, и здесь естественное следствие прямо противопо­ложное (неизбежность быстрого схода со сцены). Но вот С. Лец соединяет в од­ном высказывании значения, которые «находятся в разных измерениях» — пря­мое С переносным:

Есть пьесы настолько слабые, что не могут сойти со сцены.

Возникает каламбур, причинно-следственные связи приобретают абсурдный характер, но это — отражение абсурдности самой жизни: ведь слабые произведе­ния, как известно, обладают иногда завидным долголетием.

Подобные шутливые обоснования требуют от автора изощренной техники и, естественно, довольно редки (впрочем, они встречаются уже и в литературе про­шлого века, и в фольклоре). Еще несколько примеров:

На похоронах Н. А Полевого, в церкви Николы Морского, Ф. В. Булгарин хотел было ухватиться за ручку гроба, присутствовавший при этом И А Каратыгин, оттолк­нув его, сказал'.—Уж ты его довольно поносил при жизни (Рус. лит. анекдот).

— Не бойтесь этой гранаты', она ручная (Эмиль Кроткий).

Слов ему явно не хватало-, он поминутно просил слова у председателя (Эмиль Кроткий).

В того, кто полон оптимизма, больше ничего не лезет (Г. Малкин).

Вижу-, пыль лежит. Дай, думаю, и я прилягу.

В последнем примере два совершенно не связанных по смыслу высказывания связываются на основании формальной близости двух элементов (лежит — при­лягу). Тем самым обращается внимание слушателя на то, что формальное сходст­во, не подкрепленное смысловым, может приводить к абсурду. Впрочем, приве­денное высказывание не бессмысленно — происходит самодискредитация гово­рящего, в каком-то смысле приравнивающего себя к пыли.

А вот иной вид шутливого обоснования:

Моча—единственное на свете, о чем нельзя сказать, что это—говно!

Отказываясь от серьезного обоснования своего чрезвычайно пессимистиче­ского взгляда на жизнь («Всё на свете —дерьмо!»), автор дает шутливое, чисто лингвистическое обоснование, которое в формальном плане безупречно (с точки зрения языковых норм, существительное говно в переносном смысле приложимо к любому существительному, кроме, может быть, существительного моча). И здесь, и во многих других случаях в смысл каламбура входят наблюдения над языком, подшучивание над его «странностями» (об этом мы уже говорили в разд. 7 главы Прагматика).

Впрочем, в некоторых особых случаях каламбур может быть намеренно не­остроумным или бессмысленным. В качестве примера можно указать каламбуры сумасшедшего Физикевича из рассказа Е. Петрова. Плоские каламбуры являются одним из основных художественных средств развенчания ненавистного для В. На­бокова типа пошляка. Сходным образом использует неостроумные и бессмыслен­ные каламбуры Андрей Белый в романе «Петербург» при характеристике сенато­ра Аблеухова.

Приемы придания слову каламбурной многозначности

Итак, в каламбуре всегда обыгрываются несколько слов (сходных или тождест­венных по звучанию) или несколько значений одного слова. Зачастую обыгры­ваемое слово повторяется в тексте (так наз. антанаклаза). В качестве примера приведем пророческое замечание М. Е. Салтыкова-Щедрина:

Во дни чрезвычайного упадка наших денег, совершенно несправедливый русский человек встретился с Салтыковым [Щедриным] в Париже и горько жаловался ему на низкий курс.