О природе комического

Юмор — один из элементов гения.

Гёте

Не забывайте, что юмор —черта богов!..

Нет ничего серьезнее глубокого юмора. Б. Шоу

Что мелко в серьезной форме, то может быть глубоко в остроумной.

Г К.Лихтенберг

Мы не льстим себя надеждой внести вклад в теорию комического, но обойти эту проблему молчанием мы, понятное дело, тоже не могли. Ограничимся не­сколькими краткими замечаниями.

1. Юмор — признак, бесспорно присущий любому человеческому (и только человеческому) коллективу. «Смех свойственен одному токмо человеку» (Словарь Академии Российской, ч. І—6, СПб, 1789—1794). «Где смех, там человек; скотина не смеется»,—писал М. Горький (цит. по картотеке БАС). Можно представить себе общество, не знающее слез и печалей, но общество без смеха, без юмора, без шут­ки — такое и представить трудно (да и не хочется). «Кажется, нет ничего на свете лучше и дороже смеха... Ведь смех — это все равно, что солнце» (А. Амфитеатров, по карт. БАС). Смеется только человек—и только над человеком: «комическое все­гда прямо или косвенно связано с человеком» [Пропп 1997: 37—38]. Интересна мысль А. Бергсона (высказанная еще раньше Н. Г. Чернышевским): «Пейзаж может быть красив, привлекателен, великолепен, невзрачен или отвратителен; но он ни­когда не будет смешным» (цит. по: [Пропп 1997: 37—38]).

2. В чем сущность к о м и ч е с к о г о? Задаваясь этим вопросом, мы всту­паем на скользкий путь, от чего предостерегают многие авторы. Одни, как напри­мер Дюга, говорили о бессмысленности определения сущности комического: «...надо просто смеяться и не спрашивать, почему смеешься (...), всякое размышле­ние убивает смех» (цит. по: [Фрейд 1925: 196]), другие, не отрицая важность по­добного определения, подчеркивали его трудность, а может, и невозможность: «Юмор с трудом поддается определению, ведь только отсутствием чувства юмора можно объяснить попытки определить его» (Г.

3. Теоретики комического отмечают, что «ни одному из исследователей (...) не удалось создать универсального и исчерпывающего определения» [Дземидок 1974: 50]. И это притом что над проблемой комического упорно, более двух тыся­челетий работали и психологи, и социологи, и искусствоведы, и филологи, и фи­лософы (в том числе многие создатели великих философских систем, такие как Аристотель, Гоббс, Кант, Гегель, Шопенгауэр, Шеллинг)! Было создано бесчислен­ное множество концепций комического. Б. Дземидок даже вынужден объединять их в группы: 1. Теория негативного качества; 2. Теория деградации; 3. Теория кон­траста; 4. Теория противоречия; 5. Теория отклонения от нормы; 6. Теории сме­шанного типа (Дземидок 1974:11].

В результате возникает безрадостная картина столкновения множества кон­фликтующих теорий, ни одна из которых не может быть принята полностью. Не­трудно, однако, заметить одно важное обстоятельство: каждая из существующих теорий содержит некое рациональное зерно. Если рассматривать их не как за­конченные всеобъемлющие теории (на что обычно претендовали их создатели), а расценивать их лишь как разработки отдельных положений, отдельных сторон комического, то всё встает на свои места и вместо хаотического нагро­мождения взаимоисключающих теорий возникает достаточно четкое и, на наш взгляд, непротиворечивое понимание сущности комического. Попытаемся его изложить, отнюдь не претендуя при этом на полноту. Более полное и детальное описание существующих точек зрения читатель может найти, например, в инте­ресных книгах: Д. Батглер [Buttler 1968]; Б. Дземидок [1974]. Мы существенно опи­раемся на эти исследования в данном разделе нашей работы.

4. Более 2000 лет назад Аристотель отметил две основные черты комического: «Смешное — это некоторая ошибка и безобразие, никому не причиняющее стра­дания и ни для кого не пагубное».

2 — 1789

опасного (смех тотчас прекратится, если мы увидим кровь или услышим стоны). Современный исследователь —Богдан Дземидок —дает, в сущности, очень близ­кое определение: «Все комические явления (...) отвечают двум условиям: во-пер­вых, любое можно считать в каком-то смысле отклонением от нормы, во-вторых, ни одно не угрожает личной безопасности познающего субъекта, не вызывает страха. Это не означает, однако, что явления вредные, опасные или даже макабри- ческие не могут быть предметом комического творчества» [Дземидок 1974: 5б]. Легко заметить, что в его определении аристотелевские характеристики смешно­го— ошибка, бсзофлзное —заменены (и вполне оправданно, на наш взгляд) тер­мином ненормальное. Именно об отклонении от нормы предпочитают говорить современные теоретики комического. Были попытки как-то уточнить, детализи­ровать это, достаточно неопределенное, понятие, но они были не очень удачны. Например, теория автоматизма А Бергсона хорошо объясняет некоторые про­явления комического, например комический эффект движений Чарли Чаплина, но никак не может претендовать на универсальность: в строю солдат, шагающих неестественным строевым шагом и напоминающих автоматы, смешным было бы как раз нарушение этого автоматизма. Бесспорно, однако, что при всем их не­сходстве два приведенных только что примера комического (автоматизм движе­ний Чаплина и нарушение автоматизма неловким марширующим солдатом) име­ют нечто общее — нарушается некая принятая норма.

Особенно важно отношение нормы к симметрии — поскольку «симметрия (...) является той идеей, посредством которой человек на протяжении веков пытался постичь и создать порядок, красоту и совершенство» [Вейль, по: Береговская 1984: 7]. Луи Мартен [Martin 1924] отметил, что в отношении симметрии художествен­ная речь принципиально отличается от речи спонтанной: «Симметрия свойст­венна литературной речи, тогда как спонтанная речь тяготеет преимущественно к асимметрии» (цит.

Варвар е:—Волчица ты. Тебя я презираю. К любовнику уходишь от меня.

Птибур дукову: — Уйди, уйди, тебя я ненавижу (...) ты гнида жалкая и мерзкая притом. Не инженер ты—хам,мерзавец, сволочь, ползучий гад и сутенер притом!

5. Второй из аристотелевских принципов («Смешное никому не причи­няет страдания и ни для кого не пагубно») некоторые исследова­тели, в частности Б. Дземидок, переформулировали как принцип личной безопасности. И, может быть, напрасно. Ведь вызывает протест не только смех над чем-то, угрожающим личной безопасности, но и вышучивание чего-то дорогого, близкого нам. А Герцен писал, что бывают минуты, когда мы презираем и свой непроизвольный «судорожный» смех, и человека, который его вызвал. «Всего гения Гейне чуть хватило, чтоб покрыть две-три отвратительные шутки над умершим Берне, над Платеном и над одной живой дамой. На время публика шарахнулась от него, и он помирился с нею только своим необычайным талан­том» (А Герцен, Война; по картотеке БАС). Ср. также реплики типа «Этим не шу­тят!» и анекдоты о неуместных шутках, например известный анекдот о неудачли­вом молодожене (Напомню. Похоронив жену, молодожен женился на ее сестре, которую постигла вскоре та же участь. Он женился на третьей, младшей сестре, а через несколько дней явился к родителям своих жен и сказал: «Вы мне не повери­те, вы смеяться будете, но и эта умерла!»). Известен случай, когда петербуржцы, восхищавшиеся остроумием актера П.

— Посмотрим, что тут набоборыкал наш Пьер Бобо!

Извольте-ка после этого захватить читателя!» («Записи для себя»).

Наиболее резкое нарушение рассматриваемого принципа личной безопасно­сти — это травестировка, грубая вульгаризация явлений, которые считают­ся заслуживающими глубокого уважения или даже преклонения (см. [Дземидок 1974:70]).

Нарушение правил речевого такта в живой и в художественной речи особенно часто проявляются в каламбуре и будут рассмотрены в Приложении П (с. 490—515).

6. Не следует думать, что аристотелевский принцип личной безопасности на­рушается в случае макабрического юмора, в шуточках типа:

Шапочки в ряд, тапочки в ряд —

Трамвай переехал отряд октябрят.

ИЛИ:

В баню попал реактивный снаряд.

Голые бабы по небу летят.

Мы ведь имеем здесь дело не с подлинными ужасными происшествиями, а с вымышленными. (Впрочем, сейчас, когда на территории бывшего СССР почти ежедневно гибнут от снарядов люди, последняя из приведенных шуток кажется не столь забавной, как в 80-е годы.)

Неоднократно отмечалось, что предметом юмора могут стать даже и подлин­ные трагические события. Ср. след, замечание Василя Быкова: «Агеев знал немало людей, которые о своем военном прошлом, зачастую трудном и даже трагиче­ском, имели обыкновение рассказывать с юморком, посмеиваясь над тем, от чего в свое время поднимались волосы дыбом, находили в ужасном забавное» («Карь­ер»).

7. Не менее трудно определить границы допустимого в случае, когда объек­том комического является произведение искусства. Любопытно, что авторы го­раздо терпимее относятся к комической перелицовке их произведений, чем их горячие поклонники. Вл. Новиков указывает целый ряд эпизодов из жизни Жуков­ского, Пушкина, Блока, Ахматовой и других авторов, которые не прочь были по­смеяться над пародийной переделкой своих произведений, а то и провоцировали подобные переделки (см. [Новиков 1989:11З—116 и др.]). Вот, например, автоэпи­грамма В. Капниста:

Капниста я прочел и сердцем сокрушился.

Зачем читать учился!

«Истинные ценности не боятся испытания смехом и даже в какой-то мере в нем нуждаются. Вспомним, как беззаботно смеется пушкинский Моцарт, слушая безбожно коверкающего его музыку трактирного скрипача. И как нетерпим к на­смешкам и гримасам Сальери: «Мне не смешно, когда маляр негодный /Мне пач­кает Мадонну Рафаэля,/Мне не смешно, когда фигляр презренный/Пародией бесчестит Алигьери» [Новиков 1989: 115]. В своем негодовании Сальери не оди­нок, ср. следующее высказывание Валерия Брюсова: “Мне не смешно, когда фиг­ляр презренный пародией бесчестит Алигьери”,— восклицает у Пушкина Сальери. И этот крик негодования понятнее, человечнее, чем олимпийский, веселый смех полубога Моцарта. Нет, не смешно, а горько и больно, когда искажают и унижа­ют дорогую мысль, заветную идею, особенно под видом ее защиты» (В. Брюсов, Ник. Вашкевич. Дионисово действо современности).

8. Признаки комического, выделенные Аристотелем и кратко охарактеризо­ванные выше, необходимы, но недостаточны. Вполне очевидно, в частности, что не всякая безобидная ошибка вызывает смех. Так, большинство корректорских ошибок могут вызвать лишь досаду, как, например, опечатки в слове послами'. Вы­сокие договаривающиеся стороны обменялись тослами (поемами, бослами и т. п.). Не смешно. Почему же вызывает смех другая опечатка в том же слове: Высо­кие договаривающиеся стороны обменялись ослами? Очевидно, потому, что здесь возникает второй, дополнительный смысл, контрастирующий с первым,— пред­ставление о глупости послов, их дискредитация. Ср. замечание Ю. К. Щеглова о парадоксальном тождестве контрастных элементов в остроте, которые как бы «просвечивают» друг через друга (см. [Щеглов 1975:169,178]).

Точно так же шутка-контаминация приматонна [из: примадонна + тонна] вы­зывает смех потому, что она, как и любая другая шутка, «двухслойна», причем ее составные резко контрастируют: один, обычный, смысл («певица, исполняющая главные партии») — положительный, а второй, дополнительный (представление о тучности человека),— отрицательный.

Отметим еще один важный момент, который не нашел отражения в кон­цепции Аристотеля. Казалось бы, сталкиваясь в комическом с чем-то уродли­вым или, по меньшей мере, не совсем нормальным, мы должны испытывать отвращение или неприязнь. В действительности же это, наоборот, радует и забавляет нас. Исследователи (Т. Гоббс, К. Юберхорст, Т. Бейн, Ф. Шлегель, Ф. Шеллинг, 3. Фрейд) единодушно объясняют это тем, что уродливые явле­ния вызывают у субъекта, свободного (хотя бы в данный момент) от этого не­достатка, ощущение силы, превосходства над кем-либо, довольства собой. Слыша шутку приматонна, мы смеемся над конкретным высмеиваемым лицом или же (если это абстрактная шутка, не имеющая конкретного объекта) над воображаемыми тучными певицами, испытываем «фарисейское довольство собой»,— во-первых, оттого что мы лишены этого физического недостатка, и, во- вторых, от сознания исправности своего интеллекта, позволяющего понять шут­ку, проникнуть в ее механизм.

9. Итак, комический эффект вызывает не всякая безвредная уродливость (или, как сейчас предпочитают говорить, отклонение от нормы), а лишь такое отклонение, которое вызывает возникновение второго плана, резко контрасти­рующего с первым. Слушатель заманивается на ложный путь, а потом маска сбра­сывается (фаза «озарения» и комической радости, сопровождаемой двигательны­ми реакциями —движением некоторых групп мышц). А Бергсон подчеркивал, кроме того, редуцированность шутки: в шутке есть исходная точка и вы­вод, без промежуточных звеньев. Это обеспечивает внезапность перехода и, тем самым, больший комический эффект [Buttler 1968: 36]. Естественно, что внезап­ность перехода (и ценность шутки) утрачиваются при повторении. Л. Лиходеев писал: «Даже очень хорошая острота должна быть как шприц: одноразового поль­зования».

Как соотносятся между собой две части шутки? Важный вклад в понимание этого важного вопроса внесли теории «обманутого ожидания» и «комического шока». Это—две конфликтующие теории, а между тем правы сторонники как той, так и другой теории. Дело в том, что отношения между частями шутки несводимы к одному из двух указанных типов. Здесь возможно и то и другое.

1) Обманутое ожидание. И. Кант, Жан Поль, Т. Липпс подчеркивали, что в шутке наблюдается контраст между ожиданиями субъекта (основанными на его жизненном опыте) и конечной реализацией. Явление, кажущееся естественным, потом демаскируется как абсурд или ошибка и, тем самым, дискредитируется. Ил­люстрацией может служить такая сценка: рыболов с громадным трудом тянет до­бычу и вытягивает... старый башмак

Именно по этому типу строится большинство языковых шуток Вот несколько примеров.

(1) Истинный джентльмен всегда поправит галстук, если мимо канавы проходит женщина.

(2) «Прекрасная Галатея! Говорят, что она красит свои волосы в черный цвет?» — «О, нет: ее волосы были уже черны, когда она их купила» (Г. Лессинг).

(3) [Разговор о приеме на работу]:

— Скажите, но ваш протеже человек способный?

— О да, господин директор! На всё.

2) Комический шок. Здесь отношения между частями прямо противопо­ложны описанным выше: явление внешне удивительное оказывается естествен­ным и понятным. Мы, например, наблюдаем человека, нелепо размахивающего руками, а потом видим, что это дирижер.

Образцом языковой шутки с этим механизмом являются контаминации — «склеивание» двух единиц, например, слов (теоретики комического, особенно

3. Фрейд, высоко ценят контаминации за экономность и богатство содержания):

выдвиженщина [из: выдвиженец + женщина] (И. Ильф); собакалипсис [из: собака + апокалипсис] (А. Вознесенский); дегенерал [из: дегенерат + генерал] (польская шутка).

Сторонники концепции «комического шока» (например, К. Грос, К. Мелинар) отмечают, что в шутках такого типа процесс проходит три фазы: а) растерян­ность, дезориентированность в связи с новизной, необычностью комического объекта (фаза «шока»); б) фаза «озарения»; в) фаза комической радости, вызван­ная освобождением от нервного напряжения (см. [Buttler 1968:25—27]).

Комический шок может быть вызван не только необычностью формы, как это имеет место в случае контаминаций (типа дегенерал, олимпьянство), но и не­обычностью, неожиданностью смысловой. Вот несколько подобных примеров:

(1) Ноздрев был в некотором отношении исторический человек. Ни на одном соб­рании, где он был, не обходилось без истории (Н. Гоголь, Мертвые души, т. 1, IV).

(2) Женщины подобны диссертациям-, они нуждаются в защите (Эмиль Кроткий, Отрывки из ненаписанного).

Вполне естественно, что эта смысловая необычность с развитием науки и тех­ники в ряде случаев перестает быть необычностью, и шутка, ее эксплуатирующая, полностью утрачивает комический эффект. Так, современные часы указывают не только часы, минуты, секунды, но и дни и месяцы, в связи с чем теряет эффект след, шутка Л. Кэрролла:

Шляпа достал из кармашка часы, озабоченно посмотрел на них, встряхнул, под­нес к уху и опять встряхнул (...) Жаков сегодня число?» — обратился он к Алисе. Али­са посчитала в уме, подумала немного и сказала-. «Четвертое мая!» — «Врут на два дня»,—вздохнул Шляпа.

Современные часы могут врать и на два дня, и больше.

10. Суммируя сказанное, можно сформулировать следующее определение ко­мического.

Комическое —это такое отклонение от нормы, которое удовлетворяет двум следующим условиям: 1) приводит к возникновению двух содержательных планов (от исходной точки совершается внезапный переход к конечному резуль­тату, резко отличающемуся от этой исходной точки); 2) ни для кого в данный мо­мент не опасно, а для воспринимающих шутку даже приятно, поскольку это от­клонение вызывает в них, лишенных этого недостатка, чувство превосходства или же (в случае «интеллектуальных» шуток) довольство по поводу исправности их интеллекта.

Изложенное выше понимание сущности комического согласуется с представ­лениями большинства ученых и в полной мере приложимо к словесному юмору, занимающему важное место среди различных видов юмора (изобрази­тельный, музыкальный и т. д.).

По своему отношению к объекту комическое весьма неоднородно, это, образно говоря, целая семья, состоящая из брата и двух сестер, резко различаю­щихся по характеру. Брат (юмор) добродушно, иногда даже со стыдливой любо­вью подтрунивает над частным, второстепенным, сёстры же — ирония и са­тир а — злые насмешницы, отрицающие общее, основное; при этом если в иро­нии обидный оттенок еще несколько скрыт, то сатира бескомпромиссно враж­дебна к объекту.

Отношение словесной шутки к этой «семейке» не совсем ясно. Каждая шутка имеет юмористическую, ироническую или сатирическую направленность, но в отличие от юмора и, в какой-то степени, от иронии и сатиры, которые в ряде слу­чаев читаются между строк, как бы разлиты по всему тексту, иногда очень боль­шому (ср., например, романы Диккенса), шутка сохраняет автономию в структуре произведения и может быть извлечена из него (см. [Buttler 1968]). Языковая шутка—это цельный текст ограниченного объема (или ав­тономный элемент текста) с комическим содержанием.