«...Довольно сочинять романы о преступлениях с наказаниями, пора написать о преступлении без всякого наказания». Роман «Преступление и наказание»

Обратимся к бунинскому восприятию концепции преступления и наказания, изложенной Ф.М. Достоевским в одноименном романе.

В прозе И.А. Бунина ассоциации с «Преступлением и наказанием» впервые появляются в 1911 -1912 годах в рассказах «Ночной разговор», «Игнат», «Ермил», в повести «Суходол», в рассказе 1914 года «Весенний вечер».

Один из самых «приметных» спутников «Преступления и наказания» в бунинском творчестве - рассказ «Петлистые уши» (1916 г.), к нему сюжетно и идейно примыкают созданные в том же году новелла «Сын» и рассказ «Последняя весна». Если новелла написана Буниным на французском материале, то рассказы органически связаны с трагическими страницами русской истории. Символично, что текст «Петлистых ушей», запечатлевших с особой остротой мировоззренческий кризис писателя, был набран Буниным в последний день последнего дореволюционного года - 31 декабря 1916 года^[186]. Полемическое обращение Бунина к роману «Преступление и наказание» критически воспринятого им Достоевского именно в этот период можно объяснить резко обострившимся у него с началом мировой войны предчувствием перелома.

Неудивительно поэтому, что и проблема «Бунин и Достоевский» изучается, в основном, на материале рассказа «Петлистые уши»^[187]. Алданов в статье «Об

искусстве Бунина» заметит, что его сюжет был «точно создан» для Достоевского: «Он связал бы Соколовича с большой социальной проблемой. Убийцу судил бы суд присяжных (социальная проблема) и приговорил бы его к каторжным работам»^[188].

При создании рассказа Бунин воспользовался газетным отчетом о судебном разбирательстве уголовного дела Николая Радкевича, слушавшегося в 1912 году в Петербурге, - как нередко поступал и сам Достоевский^[189]; важен и тот факт, что произведение писатель первоначально предполагал назвать в пику Достоевскому - «Без наказания»^[190] и что во французском сборнике Бунина «Ночь» (1929 г.) этот текст был озаглавлен «Преступление».

Первые черновые рукописи свидетельствуют, что, пытаясь как-то объяснить столь ужасное и бессмысленное преступление, Бунин много работал над концовкой произведения. По замыслу писателя, повествование в «Петлистых ушах», в окончательной редакции представляющих собой рассказ о преступлении без

наказания, завершалось, как и в истинном происшествии - наказанием: Соколовичу не удавалось уйти из гостиницы, его схватывали коридорные, и к приходу полиции он сидел со связанными руками. Тут же сам преступник сознавался в совершенном злодеянии, спокойно и лаконично заявляя: «Являюсь в этом деле скорее потерпевшим, чем обвиняемым. А почему - это не вашего ума дело»^[191].

В последующих набросках Бунин настойчиво стремился разгадать личность Соколовича. В одной из редакций арестованный убийца излагает историю своей жизни в форме ответов на предполагаемые вопросы следствия, рассматривая свое преступление как «сюжет для небольшого романа, вследствие человеческой трусости еще не появлявшегося в изящной литературе». В других редакциях Соколович остается на свободе, а история его жизни и мотивы злодеяния облекаются в иную форму - собственного письма героя в сыскную полицию. Наиболее полный из этих набросков эпилога свидетельствует как о дальнейших попытках автора разобраться в причинах содеянного, так и о все более отчетливом понимании того, что объяснить причины преступления с исчерпывающей полнотой почти невозможно.

В окончательном тексте Бунин необычайно раздвигает границы повествования. В ресторане во время разговора с матросами Адам Соколович, называющий себя «сыном человеческим» [7, т. 4, с. 122], говорит уже не только о себе. Многовековые преступления и убийства, по его мнению, детерминированы цепью мировых событий, истории и культуры («Страсть к убийству и вообще ко всякой жестокости сидит в каждом»; «Каждый мальчишка зачитывается Купером, где только и делают, что скальпы дерут»; «в Библии слово “убил” употреблено более тысячи раз »).

В этом контексте заслуживает особого внимания портрет Соколовича. Бунинский герой кажется принадлежащим другому миру, мрачному и

199 «дьявольскому», в некотором смысле даже «не от мира сего» , но речь идет, скорее, не о физических, а о нравственных изъянах. Формирование таких

личностей, как следует из слов персонажа, обусловлено всем ходом человеческой истории, насыщенной войнами и революциями. Показателен приведенный Соколовичем пример катастрофически возрастающего числа жертв в современной войне: «Скоро Европа станет сплошным царством убийц». В его внешнем облике, одновременно притягивающем и отталкивающем взгляд, просвечивает что-то неуловимо страшное, безобразное. Тем, что между внешними признаками Соколовича и его способностью убивать обнаруживается связь, он отличается от Раскольникова, чья приятная наружность вызывает симпатию даже у Порфирия Петровича.

В самом «достоевском» тексте Бунина встречается еще одна деталь, перекликающаяся с «Преступлением и наказанием»: в «Петлистых ушах» на улице Петербурга «отчаянно бил и ерзал по скользкой мостовой копытами, силясь справиться и вскочить, упавший на бок, на оглоблю вороной жеребец, которому торопливо и растерянно помогал бегавший вокруг него лихач» [7, т. 4, с. 126]. Памятна и реминисценция из «Преступления и наказания» - сцена избиения лошади озлобленным мужиком (рассказ «Последняя весна»).

Основной комплекс текстов Бунина о преступлении и наказании составляют произведения, созданные им в эмиграции. Мотивы сюжета Достоевского воплощены в «Деле корнета Елагина» (1925 г.), «Страшном рассказе» (1926 г.), «Илюшке», «Убийце», «Обреченном доме», «Грибке» (1930 г.), фрагментах из сборника «Темные аллеи»: «Баллада» (1938 г.), «Генрих» (1940 г.), «Барышня Клара» и «Пароход “Саратов”» (1944 г.), «Ночлег» (1949 г.), некоторых других текстах.

В художественных исканиях Бунина эмигрантского периода классический роман нашел воплощение в тематических линиях и сюжетных перипетиях (совершается преступление, за ним должно последовать наказание). Прямых указаний, как в «Петлистых ушах», на личность и творчество Достоевского в них нет.

«Своеобразное уложение о наказаниях за преступления» вырабатывает «общество» тамбовских мужиков на страницах дневника «Окаянные дни». Суть «уложения» сводится к следующему: за любое преступление закона, будь то удар, кража или поджог, виновного следует «лишить жизни»^[194]. Человекоубийство становится практически узаконенным благодаря этому сомнительному «документу».

Бунин, задумываясь о природе человеческого преступления вообще, определенно отсылает к миру Достоевского. В рассказах дореволюционного периода и в созданных Буниным в 1920-1940-х годах жертвой чаще всего становится женщина.

Обратимся к наиболее показательным в этом смысле произведениям: новелле 1916 года «Сын» и рассказу «Дело корнета Елагина». Новеллу, предвосхищающую рассказ, объединяет с ним странная близость любви и смерти, когда убийство трагически предопределено самой женщиной.

В «Сыне» время действия указано точно - январь 1890 года, в этом же году, как свидетельствуют документы, в Варшаве поручиком Бартеневым было совершено убийство актрисы Висновской, Как и в «Петлистых ушах», Бунин пошел по пути, традиционному для Достоевского: сведения об уголовном деле, почерпнутые им в газетной хронике, послужили сюжетом для написания «Дела корнета Елагина»^[195].

Смерть героинь наступает при схожих обстоятельствах: после сближения с госпожой Маро Эмиль стреляет в нее по ее же собственной просьбе («Сын»), корнет Елагин исполняет «приказание» [7, т. 4, с. 406] артистки Сосновской. Оба преступника молоды (Эмилю 19 лет, Елагину - 22 года), их возлюбленные старше (госпожа Маро по возрасту годится Эмилю в матери, у артистки с корнетом

разница в возрасте не так велика - шесть лет), оба признаются в содеянном и находятся под следствием.

О.Н. Михайлов полагает, что «неумолимой причиной» убийств в указанных произведениях Бунина становится страсть, трагически подчиняющая человека своим слепым силам^[197]. Попытка рассмотрения обстоятельств гибели госпожи Маро в «Сыне» содержится в работе З.В. Недодировой. «Слишком опасна, чтобы продлиться»^[198], - объясняет исследователь трагедийность взаимной любви в наполненной драматизмом психологической новелле. К изучению истоков любовной драмы в «Деле корнета Елагина» как к явлению психологической прозы подходит О.В. Сливицкая^[199], в аспекте авторской повествовательной стратегии интерпретирует текст Бунина об «ужасном деле» Н.П. Евстафьева^[200][201]. По мнению А.М. Грачевой, «давняя история о роковой любви» стала для Бунина одним из поводов для «нового витка его эстетической полемики с извечными оппонентами -

207 символистами» .

Наше мнение в том, что новелла и рассказ Бунина восходят к «Преступлению и наказанию», трансформация сюжета классического романа в них определена мироощущением писателя.

Елагин не мог вступить в брачный союз с женщиной не своего социального круга, иной национальности (Сосновская - полька), религии. Эмиль, втянувшийся в порочную связь с замужней дамой, тоже не мог дойти до заключения брака.

признается в день смерти своего отца. «Сладкий страх» и «блаженное безволие как бы предсмертных минут», испытанные ею под гипнозом в Тунисе [7, т. 4, с. 78], вспоминает и госпожа Маро в канун сближения с молодым человеком. Тем самым знаки смерти, сопровождающие героев в течение всего повествования, постепенно создают у читателя ощущение трагичности происходящего и предсказывают горестный финал.

Но если в «Сыне» поведение госпожи Маро, предложившей уйти из жизни после сближения, обусловлено драматизмом и двузначностью их с Эмилем положения, то в «Деле корнета Елагина» действия капризной артистки, на первый взгляд, как будто напоминают «игру в смерть»^[202] с влюбленным в нее юношей. Однако за налетом театральности и кажущейся легкомысленностью Сосновской кроется совсем другая, глубокая натура. При наличии красоты, молодости, славы, денег, сотен поклонников (всем этим она пользовалась «со страстью и упоением»), жизнь ее, как отмечает повествователь, была «сплошным томлением, непрестанной жаждой уйти прочь от постылого земного мира, где все всегда не те и не то» [7, т. 4, с. 427]. Парадоксально, что ее, «плотоядно» любившую жизнь и «необыкновенно» боявшуюся смерти, постоянно посещали мысли об уходе в мир иной, артистка даже любила бывать на кладбищах и рассказывала об этих визитах с особым воодушевлением.

В рассказе, представляющем полемически интерпретированный сюжет претекста Достоевского, вопросом, отсылающим к Пушкину, Сосновская тонко намекнет Елагину на трагический финал: «А вы решились бы отдать жизнь за одну ночь с любимой женщиной?». Слова актрисы вызваны прочтением ею «Египетских ночей» в период сближения с корнетом (в пушкинской повести царица Клеопатра спрашивает гостей на пиру: « кто меж вами купит / Ценою жизни жизнь мою?» [10, т. 8, кн. 1, с. 274]). «Загадочная» улыбка в ответ на согласие влюбленного корнета лишь утвердит Елагина в пророческом смысле ее слов: он ясно видел и чувствовал, что эта любовь для него «роковая».

Образы госпожи Маро и поэта Эмиля, артистки Сосновской и корнета Елагина олицетворяют для Бунина «два типических и ярких начала в женском и

мужском характерах»^[203]: если любовь становится мучительной и ее продолжение невозможно, то она неминуемо приведет к трагической развязке. Высокое чувство оказывается роковым для обеих пар.

Одна из проблем, волнующих Бунина, - физическое и психическое здоровье совершающих убийство, и в этом усматривается его ориентация на образы Достоевского.

О поэте Эмиле сказано, что он красив, но бледен, у него есть «недостаток» («одна нога была у него короче другой»), ноги «тонки», руки «худы», глаза на изможденном лице казались «лихорадочными»; его влюбленность из прекрасно­возвышенного чувства перешла «бог знает во что», и, как следствие, нервы его «совсем перестали служить ему», с ним случился припадок [7, т. 4, с. 75]. То есть мы понимаем: постепенно создаваемый повествователем эмоциональный фон должен подготовить читателя к трагическому финалу, более того, случится что-то необъяснимое.

Так и происходит, о чем узнаем со слов самого Эмиля, по его ответам на допросах. Перестав в определенный момент контролировать себя, он подчиняется провидению («понял, что сами силы небесные не могут остановить» его и «без всякого предупреждения» явился в дом Маро). Близость «страшного и неотвратимого часа», его слова о револьвере, с которым он «никогда не расставался», неумолимо приближают к трагедии - убийству давно и горячо любимой им женщины. Трагизм положения усиливается еще и тем, что двумя выстрелами Эмиль убивает не только возлюбленную, но и названную мать («Друг мой, вы ведь как сын для меня», - говорила ему госпожа Маро после случившейся с Эмилем истерики). Об этом сама жертва напомнит за мгновения до смерти и назовет своего убийцу «дитя мое» [7, т. 4, с. 75; 81]. Покончить с собой он не сумел: им «вдруг» овладело безумие.

Преступника в «Деле.» «вполне здоровым» признает медицинская экспертиза. Уже следующая реплика должна насторожить: «но совершенно не привыкший себя обуздывать». Где же тогда находится «граница здоровья и нездоровья, нормальности или ненормальности» [7, т. 4, с. 408], порой чрезвычайно тонкая и проницаемая? «Короткого безумия» в момент совершения убийства не было, утверждает повествователь. Отметим, что Елагина после убийства охватывает чувство, близкое безумию Эмиля, - он подчиняется «дикому бессознанию» [7, т. 4, с. 433].

209

Если в «живописном гусарском наряде» Елагин, по воспоминаниям артиста, служившего в одном театре с Сосновской, был «ошалелым человеком», то перед правосудием его ничто не скрашивает: по описанию прокурора, подсудимый офицер - «низкорослый и сутулый», с «крайне неопределенным» выражением лица, «весьма мало напоминающий Отелло» [7, т. 4, с. 408]. «Черные краски», взятые прокурором, совсем не соотносятся с теми сведениями о Елагине, которые исходят от лиц, живших с ним в наибольшей близости: он «добрый и хороший товарищ», ему свойственны беспричинные перепады настроения («то страстно плакал, то едко и буйно смеялся»), «нервный», «впечатлительный» (музыка часто доводила его «до слез») [7, т. 4, с. 413]. Сигналом о том, что в Елагине все-таки скрыта какая-то непонятная и оттого пугающая сила, становятся слова одного из свидетелей: после вступления в связь с Сосновской он очень изменился и говорил, что «утверждается в намерении покончить с собой». Это намерение, как известно, он не осуществил.

Сравнивая характеристики Эмиля и Елагина, находим признаки того, что оба молодых человека были очевидно склонны к совершению если не смертоубийства, то самоубийства, и в этом бунинские герои противоположны персонажу Достоевского. Если внешне обаятельный Раскольников способен заставить усомниться в его виновности, то облик студента и корнета не вызывают симпатии. Их непривлекательность (у Эмиля даже физический изъян), избыточная нервозность, склонность к рефлексии, мысли корнета о добровольном уходе из жизни почти не оставляют сомнений: рано или поздно они оба покончили бы с собой. Провидение распорядилось иначе. Будущий юрист и офицер неожиданно для себя оказались способны на убийство своих необыкновенных возлюбленных, при этом, невзирая на предварительную договоренность умереть вместе с ними, не нашли мужества исполнить ее до конца.

У бунинских преступников обнаруживаем точки соприкосновения с Раскольниковым: они молоды, образованны (заметим, что Эмиль, как и убийца старухи-процентщицы, изучает право, то есть прекрасно знает, чем может обернуться содеянное), их жертвами становятся женщины. Отличия в том, что

студент и корнет обеспечены и спонтанные убийства они совершают не ради денег, сразу чистосердечно признаются в страшном преступлении, а убитым ими матери почтенного семейства и артистке было еще далеко до старости.

В исповедальных признаниях Эмиля несколько раз прозвучит мысль о фатальности случившегося: восстанавливая в памяти день преступления по минутам, он назовет свой приезд «роковым», а встречу с госпожой Маро в саду - «мистической» [7, т. 4, с. 79]. Сила внезапно вспыхнувшей в немолодой женщине страсти к юноше оказалась губительной и для нее самой и, в конечном счете, для него - правосудия он не избежит. Однако если в словах Эмиля, ищущего оправдания в знаках судьбы, слышны, скорее, опустошенность и смятение, то в сбивчивом монологе корнета Елагина чувствуется глубокое раскаяние, но, парадоксально, не в том, что пришлось убить, а в том, что не застрелился сам. Единственное, что он ощущает - «полное безразличие» [7, т. 4, с. 433]. Эмиль и Елагин, рефлектируя над собой, скорее, пытаются понять первопричину своих поступков, но раскаяния в содеянном, как у Раскольникова, у них пока нет.

Новелла и рассказ заканчиваются откровениями (Эмиль: «Я бросился к окну, раскидал, распахнул ставни, стал кричать и стрелять в воздух... Остальное вы знаете» [7, т. 4, с. 81]; Елагин: «Может быть, я виноват перед людским законом, виноват перед богом, но не перед ней!» [7, т. 4, с. 433]). Писатель, трансформируя в произведениях о любви-катастрофе сюжет «Преступления и наказания», как и Достоевский, оставляет финалы открытыми, судьбы незавершенными. У классика в эпилоге начинается духовное выздоровление преступника на каторге, Бунин оставляет читателя, знакомого с подробностями следствия, в полном неведении, какое за преступлением последовало наказание. В том, что писатель лишает нас возможности проследить возможный путь своих героев-убийц к возрождению, просматривается полемика Бунина с Достоевским и его героями.

Важно отметить, что сюжет о преступлении, жертвой которого становится женщина, близкая или чуждая, - один из излюбленных Буниным. Так, Адам Соколович в «Петлистых ушах» и грузин Ираклий Меладзе в «Барышне Кларе» расправляются с проститутками, двое неизвестных в «Страшном рассказе» с особой жестокостью лишают жизни незнакомку-француженку. Австрийский писатель Артур Шпиглер в «Генрихе», безымянный преступник в рассказе

«Пароход “Саратов”», как Эмиль в «Сыне» и Александр Елагин в «Деле корнета Елагина», убивают возлюбленных. Причины тому самые разные - необходимость доказать теорию на практике («Петлистые уши»), ревность («Генрих», «Пароход “Саратов”»), животный инстинкт («Барышня Клара»). В галерее мужчин-убийц лишь однажды, в миниатюре «Убийца», молодая богатая купчиха преступает закон из ревности. Ради денег, подобно Раскольникову, у Бунина не убивает никто.

Убийство может стать и наказанием за другие, едва ли не более жестокие преступления. Неожиданны финалы в «Балладе» и «Ночлеге»: старого князя, воспылавшего похотью к молодой жене собственного сына, лишает жизни волк, марокканца-насильника - собака.

Бунинские преступники по-разному совершают свои запланированные и спонтанные убийства: душат подушками («Петлистые уши»), стреляют из револьвера («Сын», «Дело корнета Елагина», «Генрих»), из браунинга («Пароход “Саратов”»), из неизвестного вида оружия («Илюшка»), перерезают («Страшный рассказ») и вырывают горло («Ночлег»), пересекают кадык клыком («Баллада»), вонзают нож «в душу» [7, т. 4, с. 526] («Убийца»), бьют бутылкой шампанского («Барышня “Клара”») и кувшином с умывальника («Грибок») по голове. Лишь однажды Бунин в рассказе «Обреченный дом» решается вложить в руки преступника орудие, использованное Раскольниковым: топор. В тексте, обращенном к роману Достоевского, часовщика, как и старуху-процентщицу, нашли «с проломленной головой», подозреваемый в убийстве - «какой-то большой черный мужчина», «пробежавший с топором в руке» [7, т. 4, с. 527].

Бунин объясняет убийство дьявольским началом человеческой сущности. Но убийцы у него нередко прячутся за закон и обстоятельства: действия Илюшки в одноименном тексте оправданы присягой (пуля, выпущенная им, догоняет попытавшегося сбежать арестанта), поведение мужиков в «Окаянных днях» - вседозволенностью в эпоху революции.

В «Окаянных днях» преступники классифицируются на «случайных» и «инстинктивных». Последних Бунин снова называет «выродками», которые «в мирное время сидят по тюрьмам, по желтым домам.»^[204]. В рассказе «Дело корнета Елагина» к этой категории отнесены «преступники, совершающие то, что

они совершают, по злому и преднамеренному умыслу , уголовные волки» («он совершил преступление, потому что озверел от праздной и разнузданной жизни»). В том, что Елагин наделен «дегенеративными особенностями» [7, с. 408; 412]. обнаруживается сходство офицера с «выродком» Соколовичем из самого «достоевского» рассказа Бунина. Персонажи тех произведений Бунина, где нашли отражение мотивы романа Достоевского, - чаще всего именно «выродки», а не сомневающиеся и раскаивающиеся Раскольниковы.

Читателю Бунина чаще всего остается только догадываться о природе совершенного преступления, о чувствах до и в момент убийства, о рефлексии убийцы. Подробности судебного следствия (там, где оно мыслится) нередко сознательно пропускаются Буниным (исключение - документированный стиль повествования в новелле «Сын» и частично воспроизведенные судебные заседания в рассказе «Дело корнета Елагина»). Но природа зла трактуется Достоевским и Буниным по-разному: если Раскольников пытается оправдать убийство теорией, то Соколович из «Петлистых ушей» и преступники из бунинских рассказов, созданных в эмиграции, действуют много конкретнее - убивают, не задумываясь.

Среди отрывочных записей Бунина последних лет жизни находим меткое высказывание о творчестве Достоевского: «Все убийства, убийства!»^[205]. В какой-то степени эти слова можно отнести и к наследию самого Бунина: в поединке с «необязательным» [7, т. 6, с. 556] и непонятным классиком он не раз мастерски «переписывал» знакомый сюжет.

1.3.