Повесть «Старосветские помещики»

Повесть «Старосветские помещики» более всего оценена как Алдановым, так и его и героями.

«По-моему, лучше всего “Мертвые души” и “Старосветские помещики” », - напишет он Тэффи в 1952 году и будет настаивать на «русскости» Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны: они «хохлы» «только по месту

¹⁶⁶ Алданов М.А.

¹⁶⁷ Алданов М.А. Письмо В.А. Маклакову, 9 августа 1950 г. «Приблизиться к русскому идеалу искусства.»: Из литературной переписки М.А. Алданова // Октябрь. 1998. № 6. С. 154.

жительства», «в них ничего хохлацкого нет, они могли быть и костромскими

168

помещиками» .

В «Истоках» Мамонтов «с восторгом» читает «Старосветских помещиков» в раскрытом «томике Гоголя», «сунутом наудачу» в карман шубы. Благодаря знакомству с гоголевской повестью по воле автора он внезапно меняет свое прежнее отношение к Гоголю на диаметрально противоположное, сожалея о резкости своих суждений: «Какой позор то, что я думал о нем! Это одна из самых прелестных повестей в мировой литературе! Мы ничего не знаем, ничего не понимаем, не знаем, как надо жить, и лишь немногим лучше знаем, как не надо. А если так, то, право, уж лучше жить просто, никому не делая зла, как жили Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна, чем как живут всевозможные люди тройного сальто-мортале...» [4, т. 5, с. 529] (вспомним, что схожие мысли посещают Фомина в романе «Бегство» из трилогии). Можно предположить, что образ Мамонтова в романе, его саморефлексия очень важны для постижения того, как воспринимал Гоголя сам Алданов. Идиллический мир «старосветского» благополучия был органически чужд мировосприятию Алданова, тем не менее, гоголевские герои романтизируются писателем. Вероятно, это интуиция подсказывает ему, что мирный жизненный уклад и есть тот идеал, к которому должно устремиться человечество в XX веке.

В связи со «Старосветскими помещиками» нельзя не упомянуть о том, как Алдановым поддерживается одна из гоголевских традиций - изображение гастрономического изобилия.

Особое развитие она получает в тетралогии «Мыслитель», где с основательностью и серьезностью, свойственными Гоголю, автор рассказывает о русских и европейских блюдах, а описание аристократической щедрости - это изображение широты жестов хлебосольного хозяина. Так, в «Девятом Термидора», одной из частей тетралогии, в парижском кабачке «славный воин и крестоносец», родом из Киева, заказывает «очень простой» ужин: «три супа (в честь святой Троицы) - из риса, из бураков и из миндального молока; шафранный пирог с яйцами, другой пирог с грибами, два блюда рыбы, морской и пресной, баранина

¹⁶⁸ Алданов М.А. Письмо к Н.А. Тэффи, 21 марта 1952 г. Цит. по изд.: «Приблизиться к русскому идеалу искусства.»: Из литературной переписки М.А. Алданова / Подгот. текста, публ. и коммент. А.А. Чернышева // Октябрь. 1998. № 6. С. 158.

под соусом из горчицы, жареный лебедь, два разных салата, шартрское пирожное пяти сортов и легкий десерт - issue de table (завершение трапезы)» [4, т. 1, с. 42; 43]. В романе «Заговор» (1926-1927 гг.) «удивительный» царский обед в петербургском дворце состоит «из семи редкостно поданных блюд» [4, т. 2, с. 259].

Гоголевские интонации узнаем в очерке из времен Французской революции «Зигетт в дни террора». Алданов перечисляет названия блюд в дачном обеде семьи С.: «отличный суп, говядина с корнишонами, свекла, рыба под соусом, баранина с картошкой, сыр, яблоки, груши, два сорта варенья, малага и вишни в водке» [5, кн. 2, с. 221]. Сознанию русского человека, пережившего голод 1918, 1921 годов, разнообразие и количество блюд французской трапезы кажется необыкновенным, даже непостижимым.

В романе «Начало конца» Вислиценус, читая в Париже «Рим» Гоголя, будет изумлен восхищением, с которым классик описывал «парижские кофейни»: «Точно так же описывал он красоты Днепра и римское небо» [5, кн.

169 упоением, как этот мизантроп» .

В одном из поздних сочинений Алданова - «Повести о смерти» - книготорговец Тятенька, «обожавший» и «вечно цитировавший» [2, с. 45] Гоголя, и сам некоторыми чертами напоминает Афанасия Ивановича из «Старосветских помещиков». Смысл его размеренного ежедневного существования тоже сводится к приемам пищи в необыкновенных количествах в определенное время суток. Отличие в том, что за Афанасием Ивановичем ухаживает жена, а алдановский персонаж одинок, блюда одно за другим ему приносит «старуха-ключница». Как и гоголевский герой, встававший «с рассветом» Тятенька на первый завтрак выпивал «несколько огромных чашек кофе» и съедал «густо намазанную маслом булку в фунт весом» (у Гоголя «оба старичка», как только «занималась заря», «уже сидели за столиком и пили кофе» [8, т. 2, с. 21]), на второй «предпочитал простую еду» - «зразы с кашей или жаркое по-гусарски, сочни с сыром и сметаной, а к ним кальмусовка» и т.д.). В описании второго завтрака узнаваемы детали вкусовых

¹⁶⁹ Алданов М. Введение в антологию «Сто лет русской художественной прозы». С. 165.

предпочтений не только гоголевского Афанасия Ивановича, но и блюд русского обеда, подаваемого в бунинской усадьбе в «Антоновских яблоках»: у Гоголя «разные сушеные рыбки» [8, т. 2, с. 21] - у Алданова «борщ с сушеными карасями» [2, с. 42], у Бунина «вся насквозь розовая вареная ветчина с горошком» [7, т. 2, с. 163] - в алдановской повести просто «ветчина» [2, с. 42].

Аппетит у Тятеньки, как и у Товстогуба, был более чем удивительный. Но Алданов более резок: это не Гоголь, восхищающийся своим героем. Способность Тятеньки поглощать в любое время суток невероятное количество еды он называет «обжорством», способность «ничего не делать» - избыточной ленью («слишком ленив» [2, с. 42]). «Старички» Товстогубы со всеми их недостатками симпатичны читателю, семидесятичетырехлетний холостяк Тятенька способен вызвать лишь ироническую улыбку.

Тем самым, мы можем говорить о художественной близости Алданова писателю-классику, но сходство это скорее типологического свойства, оно позволяет судить о преемственности отдельных гоголевских приемов. В частности, приемах композиции - использовании портретных характеристик, связанных с кулинарными предпочтениями героев.

2.3.