Предварительные замечания

Романтическая эстетика возвела на пьедестал Поэта, служителя красоты. Широко бытует мнение, что в том же ряду следует рассматривать и пушкинские стихотворения о Поэте и поэзии, такие, как «Пророк» (1826), «Поэт» («Пока не требует поэта.», 1827) и «Чернь» («Поэт и толпа») (1828), опубликованные Пушкиным в журнале «любомудров» — «Московском вестнике».

Сосредоточимся на завершении стихотворения, заканчивающегося неожиданным обращением:

Обиды не страшась, не требуя венца, Хвалу и клевету приемли равнодушно, И не оспоривай глупца.

Под «глупцами» обычно понимается «чернь», «толпа» со всем набором характеризующих ее эпитетов. «Медленное чтение», однако, ведет к более сложной картине.

Финал «Памятника» сделан в манере так называемых point-концовок. «Point-концовка создает такой перелом тона, лексический и смысловой сдвиг, что все предыдущее, т.е. намерения и чувства персонажа, на миг ставится под вопрос»^[304]. Комментарий Ю.Манна к этому положению содержит важное для нас обобщение: «подобного эффекта - в отношении центрального персонажа - будут затем старательно избегать и романтическая поэма, и, в основном, романтические произведения других жанров».

личности с обществом, выродилась в самохвальство. Вспоминая об этих годах, И.И.Панаев писал: «Это безумное возвеличение самого себя в качестве живописца, скульптора, музыканта, литератора, ученого; это отделение себя от остальных людей, которые получают презрительное название толпы или черни; это обожествление своего ума, своих знаний или своего таланта; это самопоставление себя на пьедестал — самое смешное и вместе печальное явление»^[307](курсив И.И.Панаева.— А.Б.). Выдвинутый «петербургской литературой» против Пушкина, Куколь - ник уверял, что он, а не Пушкин создаст «что-нибудь прочное, серьезное и, может быть, даст другое направление литературе»^[308].

Едва ли Пушкин мог не считаться с этой литературной и жизненной реальностью и развивать в «Памятнике» идеи «поэта и толпы», ставшие предметом тиражирования.

Отсюда открываются дополнительные полемические выпады. В противовес романтическому лозунгу «не дорожить любовию народной», поэт в «Памятнике» именно ею и дорожит, любовью, «любезностью» своею народу. Заметим, что и само подробное перечисление народов — фигура речи, невозможная для романтика, который со своего высока видит лишь людскую массу^[309].

Другой аспект той же самой иронии (и самоиронии) — тема самого предмета поэзии. От поэзии требовали «мысли». В ее отсутствии враждующие литературные партии обвиняли поэтические произведения оппонентов. Не только враги, но и друзья не находили ее у Пушкина. Было ощущение кризиса поэзии, на фоне которого казались исполненными мысли стихотворения Кукольника, Бенедиктова, Тимофеева, варьировав­ших на уровне мышления и языка мещанско-чиновничьей среды идею избранной, обращенной на себя, романтической личности. В «Памятнике» же этой интравертной поэзии противопоставлена поэзия экстравертная, развернутая на людей, «народ», поэзия с немногими и не новыми, «отдельно взятыми мыслями» — добра, свободы и милости. Немногими в силу их принципиальной значимости, краеугольности. Не новыми потому, что, по словам Пушкина, «мысль отдельно никогда ничего нового не представляет; мысли же могут быть разнообразны до бесконечности». И, наконец, свободе романтически раскованной личности противопоставлено послушание воле Божьей.

Итак, если острие пародии направлено на романтизм, мы должны отклонить подмену «глупцов» понятием «черни», отклонить и основное утверждение, что «Памятник» следует рассматривать в проложенном русле темы «поэт — толпа», тех стихотворений, которые стали выражением кредо вульгарного, запоздалого романтизма.

литературой В чем романтики решительно не заинтересованы, так это в классификации путей толпы, в их дифференциации, в логическом переборе различных возможностей неромантического, alias «филистерского» образа жизни.

Взгляни: перед тобой, играючи, идет

Толпа дорогою привычной...

От этого бесконечно далеки поэты классической древности, не устававшие изощряться в каталогизировании тех самых людских поприщ, от которых они отведены своим поэтическим призванием». С.С.Аверинцев. Риторика как подход к обобщению действительности. — Поэтика древнегреческой литературы. М. 1981. С. 24 — 25.

В этом отношении заслуживает специального внимания анализ В.Э.Вацуро стихотворения, публикуемого под названием «Гнедичу» («С Гомером долго ты беседовал один»). Тема «поэт — толпа» здесь решена столь нетрадиционно, что рассматривается пушкинистом как последний «поэтический манифест Пушкина»^[310]. В нем лирический субъект говорит из «толпы» и голосом «толпы» с Поэтом. «Прямой поэт» не отвергает «бессмысленных детей», «Поющих буйну песнь и скачущих кругом // От нас созданного кумира», более того, прислушивается к голосу толпы, к тому, в частности, что поэзия не ограничена только сферой «высокого», должна быть открыта и к «житейским волненьям». В отношениях между Поэтом и толпой уже нет прежнего антагонизма, проблемный центр сместился и отвечает литературной ситуации 30-х гг. Напряжение создается полюсами другой пары: Поэт — «кумир». Черновики дают несколько вариантов эпитетов к «кумиру» — постыдный, золоченый, безобразный. По комментарию В.Э.Вацуро, «все эти значения располагаются в пределах одного семантического ареала: это «золотой телец», суетные, корыстные и сиюминутные расчеты, при которых высокие истины «скрижалей» являются не целью, а в лучшем случае средством. Пушкина беспокоит , что пример поэта (Гнедича.

Две модели поэта фигурируют в стихах Пушкина. Одна — «царя», живущего целиком в собственном мире. Другая — «пророка». Обычно они рассматриваются недифференцированно, как тождественные образы Поэта — служителя, жреца Искусства, не понимаемого глухой к искусст -

ву и красоте толпой, «чернью». При всей легкости позволяемых роман­тизмом переходов от «царя» к «пророку», между этими моделями есть существенное различие. Суть первого - в самоценности творчества, поэтического вдохновения; связи между поэтом и народом очень опосре­дованы, проявляются лишь на самой последней стадии, когда результат поэтического «служения» становится достоянием общества. Другое дело - «пророк». Он немыслим вне людей, о нем нельзя сказать перифразой - «ты пророк, живи один». Ему дано слышать «божественный глагол», но его долг - нести этот глагол «миру», всем людям, для него исключено понятие «черни». «Гений среди толпы» - такой психологический комплекс в библейском мире просто неизвестен. Понятие «толпа» на библейский язык непереводимо: конечно, вокруг человека ходят глупцы и неучи, среди которых ему скучно, если он «мудрец», но все они в принципе пребывают на той же плоскости бытия, что и он сам»^[312]. Для пророка же человеческое знание, качество ума не обладает никакой ценностью, он «не свое» открывает. Конечно, Пушкин - поэт светский, а не религиозный, но для понимания его «пророка» необходимо соприсутствие библейского. Именно это соприсутствие выводит «пророка» из ряда соответствующих романтических синонимов, ибо невозможна в его устах фраза: «глаголом жги сердца глупцов».

Итак, у нас есть достаточно оснований говорить о сознательной полемике Пушкина с «неистинным романтизмом», о мимикрии под роман - тизм.

Ф.Булгарина следует изучать. Отсюда же (не исключая, конечно, и других причин) его интерес к художественной прозе на родном языке.

В 1832 году он начинает работу над прозаическим романом «Дубровский» с героем ярко выраженного романтического типа. По собственному признанию Пушкина, проза давалась ему с трудом. Далеко продвинувшись в написании, он оставляет роман незаконченным. Справедливо, однако, думать, что дело было не в прозе — позади был опыт «Повестей Белкина».

В том же 1830 году Пушкин завершает «Евгения Онегина» , причем делает это тоже путем резкого обрыва повествования, оставляя публику в недоумении относительно судьбы героя. Даже при самом поверхностном взгляде нельзя не увидеть, что в том и другом романе центральную роль играет событие, которое, по аналогии с Дон Гуаном, следовало бы назвать «преображением» героя: Онегин внезапно влюбляется в Татьяну, а Дубров - ский столь же внезапно распускает свою шайку. Но далее ни в том, ни в другом случае действие не продвигается. Очевидно, трудности, вставшие перед Пушкиным, лежали вне круга романтического мироотношения. Их выяснение — задача последующих двух подразделов.

3.2.