Предварительные замечания

«Пиковой дамой» завершается наше рассмотрение пушкинских произведений в аспекте признаков, ассоциируемых с романтизмом. Ни конфликт, ни отчуждение персонажа, ни любовь, ни фантазия не играют у Пушкина доминирующей роли.

Уже Г.А.Гуковский был вынужден отказать Пушкину в одном из главных романтических пристрастий — «соблазне полного погружения в субъективность». Вместе с тем он пишет: «Будучи около 1820-1824 годов вождем русского романтизма, он был все же наименее подвержен увлечениям индивидуализмом и субъективизмом»^[379]. Е.Курганов справед­ливо считает, что «фактически данное рассуждение разрушает основную концепцию исследователя: отказ от субъективности означал тогда отказ от романтизма»^[380].

Другой аргумент — Н.Л.Степанова: «Даже в тех случаях, когда стихи Пушкина перифрастичны или иносказательны, смысловая, “понятийная” основа их остается. Символика Пушкина всегда конкретна. Всегда рас­шифровывается в ней точная и ясная мысль»^[381]. И здесь комментарий Е.Курганова справедлив: «Ясность классического рисунка претит роман - тику. Но в таком случае Пушкин не был романтиком»^[382].

Справедливо и следующее положение: «В исследовании “Пушкин и Байрон” В.М.Жирмунский показал принципиальное отличие классической по характеру своему поэзии Пушкина от романтической поэзии Байрона»^[383].

Ограничимся этими весьма весомыми аргументами и обратимся к альтернативе, предлагаемой Е.Кургановым.

По его мнению, «Пушкин не перерос романтизм в своем движении к реализму, как по традиции принято считать, а не успел дойти до роман­тизма». Это положение развивается так: «Принципиальное новаторство пушкинской эстетики заключается, на мой взгляд, вот в чем.

Если суждение о синтезе классицизма с «карамзинизмом» представ­ляется весьма спорным, то замеченный ученым «уникальный синтетизм пушкинской эстетики» все же имеет самое прямое отношение к делу, поскольку смещает разговор в область эстетики. Напомним в связи с этим, что рецензию на «Марфу Посадницу» Пушкин начал с рассуждений о том, как сильно «эсфетика» продвинулась в развитии со времен Канта. Отзвук кантовских идей в пушкинских произведениях отмечался нами неодно­кратно. Они могли сообщить пушкинскому романтизму совершенно особый вид, трудно идентифицируемый с точки зрения привычных подходов.

Неладные счеты с эстетикой оборачиваются неожиданными открове­ниями, в частности, настойчивым желанием приписывать Пушкину пере­живание чувств, не известных дотоле культурному миру. М.Цветаева, например, увидела в гимне Вальсингама из «Пира во время чумы» невероятное, «равного которому во всей мировой поэзии нет», переживание блаженства уничтожения^[385]. По тому же поводу Л.Шестов писал, что более

ужасной картины, чем в Гимне Чуме, не придумать и самой мрачной фантазии: «Человеческий ум, по-видимому, должен со страхом и трепетом отступить перед всесильным призраком всепобеждающей смерти. Кто дерзнет взглянуть прямо в лицо всесильной стихии, вырывающей у нас все, наиболее нам дорогое? Пушкин дерзнул, ибо знал, что ему откроется великая тайна»^[386]. Л.Шестов мог «позабыть» о Данте или Мильтоне, но как философ не мог не знать, что, с точки зрения эстетики, пушкинский гимн относится к области возвышенного.

Эта категория оказалась чутким регистратором философского климата эпохи. По мнению В.В.Бычкова, «в материалистической или демократически ориентированной эстетике XIX —XX вв. во многом утрачивается изначальный эстетический смысл возвышенного. Одни эстетики просто исключают его из своего категориального арсенала, другие трактуют крайне односторонне»^[387]. Для марксистско-ленинской эстетики, т.е. в период оформления академиче­ской пушкинистики и создания основного корпуса пушкиноведческих работ, возвышенного (вытесненного понятиями патетического и героического) не существовало.

Возвышенное — наиболее заметная часть эстетического, остающаяся за рамками культурного оборота. Важно отметить, что оно принадлежит к области эксплицитной эстетики, т.е. той области философских наук, которая ведет отсчет своего существования с работ Баумгартена. Он сам ввел термин эстетика, понимая под нею науку о чувственном познании, основанную на суждениях вкуса^[388]. Наука была новой. Пушкин был в курсе теорий, известных далеко не всем. «Мы не принадлежим к числу подобострастных поклонников нашего века, — пишет он, — но должны признаться, что науки сделали шаг вперед. Умствования великих европейских мыслителей не были тщетны для нас. Теория наук освободилась от эмпиризма, возымела вид более общий,

оказала более стремления к единству. Германская философия, особенно в Москве, нашла много молодых, пылких, добросовестных последователей, и хотя говорили они языком мало понятным для непосвященных, но тем не менее их влияние было благотворно и час от часу становится более ощутительно» (VII, 408). У нас есть все основания присмотреться к «истинному романтизму» под этим углом зрения.

4.2.