§ 4.3. Лишение свободы сибирского царевича Аблая бен Ишима в Белоозере в XVII в.* А. В. Беляков

На протяжении XVI-XVII вв. в Московское государство неод­нократно выезжали/вывозились знатные выходцы мусульманского вероисповедания. После этого начинался длительный, не всегда успешный процесс их инкорпорации.

Царевич Аблай бен Ишим, по-видимому, появился на свет в калмыцких улусах, откуда происходила его мать, в начале XVII в. Его судьба была предрешена с рождения. Статус «бродячего» царе­вича, оставшегося без собственного юрта (государства), предпола­гал его постоянную оглядку на калмыцких родственников, от кото­рых он сильно зависел. Кроме того он должен был организовывать регулярные набеги на русские владения в Сибири и Башкирии. Если походы были удачными, вокруг царевича, наделенного харизмой удачливого предводителя, собирался относительно крупный воен­ный отряд. В противном случае он мог потерять своих товарищей по оружию и затеряться в безвестности в улусах родственников на правах пусть и знатного, но нахлебника.

Московские цари упорно и безуспешно стремились заполучить к себе всех потомков Кучума и тем самым обезопасить свои владе­ния от набегов, укрепить свои позиции в недавно завоеванных землях. Царевичи довольно охотно шли на подобные переговоры и даже принимали у себя посольства, но на этом все и заканчивалось.

и требовали, чтобы царь велел им «кочевати по Яику, и по Тоболу, и по Ишилю (р. Ишим.— А. Б.) рекам, где кочевали отцы и деды наши»¹, не беря на себя никаких обязательств и готовые тут же нарушить все данные ранее обещания. Сибирские воеводы посы­лали на них военные отряды, но на просторах Сибири найти их было проблематично. Обе стороны от этого страдали. Но если мос­ковское правительство, несмотря на периодические набеги и вос­стания коренных жителей, во главе которых становились Кучумо- вичи², все же укрепляло свою власть в регионе, то царевичи все больше и больше зависели от приютивших их родственников³.

Во время одного из таких набегов на Уфу попали в плен 2 сына царевича Ишима бен Кучума — Абл ай (Абл ай-Гирей, Аблайгирим, Обла) и Тявка (Тауке, Таукан). Из Уфы их перевезли в Казань. Но казанские власти опасались, что родственники плененных царе­вичей попытаются силой освободить их, поэтому царевичей ре­шили разослать по городам: Аблая — на Белоозеро, а Тявку — в Каргополь.

Белозерский край был постоянным местом ссылки опальных вельмож, военнопленных и заложников. Содержание ссыльных яв­лялось повинностью местного населения, замененной в XVII в. денежным сбором «закладным мурзам и языкам за корм»⁴. В XVI-XVII вв. город оказался местом ссылки ряда Чингисидов и иных тюркских выходцев. В 1502 г. после свержения с престола сюда отправили казанского царя Абд ал-Латифа бен Ибрагима. Здесь Чингисид находился до февраля 1505 г., после чего почетного плен­ника перевезли в Москву и поселили в Кремле на особом подворье⁵. В 1533 г. в Белозерск за тайные переговоры с Казанью сослали царя Шах-Али бен Шейх-Аулиара и его жену Фатиму. В городе они на­ходились до декабря 1535 г. Их освободили по просьбе представи-

* Печатается по: Беляков А.В. Крещение знатных мусульманских выходцев в России середины XVII в.: Судьба сибирского царевича Аблая бен Ишима // Вестник церковной истории.

¹ РГАДА. Ф. 119. Оп. 1. 1638 г. Д. 1. Лл.. 1-6.

² Общепринятое название потомков хана Кучума.

³ Трепавлов В. В., Беляков А. В. Сибирские царевичи в истории России. СПб., 2018.

⁴ Веселовский С. Б. Белозерский край в первые годы после Смуты // Архив русской истории.Вып. 7. М., 2002. С. 277-278.

⁵ Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. М., 1991. С. 59; Кистерев С. Н. Абдыл-Летиф и Мухаммед-Эмин на Руси рубежа XV-XVI столетий // Звенигород за шесть столетий. М., 1998. С. 73.

(s

телей казанской аристократии, желавших видеть в царе возможную альтернативу пришедшему к власти в Казани крымскому царевичу Сафа-Гирею бен Махмуд-Гирею¹. Незадолго до описываемых собы­тий здесь в специальной опальной тюрьме сидел за измену (посред­ничество в переговорах об откочевке в Крым) человек ногайского мирзы Урака Тинмаметева^[585][586]. Таким образом, механизм содержания знатных пленников в городе был отработан. Для таких арестантов, как царевич Аблай, строили отдельные особые тюрьмы. Сохранилось описание такой тюрьмы: «А тюрьма крепостью изба в тыну трех сажен, а в ней четыре окна зделаны по тюремному, о дву мостах, и побиты окна железом толстым накрест, а с надворья запирают же­лезною цепью, а тын вверх трех сажен, и на тын положен охлопок и прибит гвоздми» (см. публикацию, документ № 2). Следует отме­тить, что для Чингисидов всегда строили особые тюрьмы. Так, для другого внука Кучума сибирского царевича Хансюера бен Али по­добные сооружения строили в Соли Камской и Великом Устюге^[587].

Сразу же к царевичу «для береженья» были преставлены два посадских человека и толмач. Помимо этого пришла дополнитель­ная инструкция по содержанию царевича: «И быти у него беража- мым в ызбе скольким человеком пригоже. А ножей и никакова же­леза и деревья в те избы не носить, и тому царевичю Абле не дава- ти. А сторожам быть на дворе безпрестанно, чтоб ему никакие нужи не было, и без людей бы тому царевичу Абле сидеть было не вскуч- но».

передвижения лицами, привыкшими к кочевому или полукочевому образу жизни, по-видимому, переносилось гораздо тяжелее, чем оседлым населением. Значительную проблему представлял и язы­ковый барьер.

Интересно, что царевич Аблай сразу же стал жаловаться на свое содержание. В казанской тюрьме ему к 2 алтынам поденного корма полагалось 4 чарки вина. Здесь же вино не давалось: «Тем-де ему сыту быть нечем». В Москве оперативно отреагировали на запрос и распорядились выдавать на день по 5 чарок вина и кружке меда. Однако на месте мед заменили двумя кружками пива. Для сравнения, его двоюродный брат, сибирский царевич Хансюер бен Али получал поденный корм в 4 копейки¹. Разницу в содержании можно объяс­нить разным статусом царевичей. Если Аблай являлся военноплен­ным, то Хансюер сбежал с государевой службы из действующей армии под Смоленском (около 1615 г.) сначала в Речь Посполитую, а затем в Крым, был изменником, которого пленили уже после на­рушения шерти (присяги, клятвы), данной московскому царю. Жа­лоба царевича Аблая была инициирована, скорей всего, толмачом. Иначе откуда сибирский выходец, не владевший языком, мог узнать о специфике управления в Русском государстве? Можно предполо­жить, что часть поденного питья доставалась толмачу, дабы завое­вать таким образом его благорасположение.

Царевичу полагалась ежегодная дача на одежду. Еще в Казани Аблаю дали баранью шубу, шапку, сапоги, полукафтан, рубашку и порты, штаны, двое чулок на 9,4 рубля. На Белоозере подобные дачи, как видим, он получал ежегодно^[589][590]11. В целом жизнь пленен­ного Кучумовича была вполне достойной.

Далее события получили несколько неожиданное развитие. Уже летом царевич попросил, чтоб ему разрешили принять православие. Однако в Москве эту просьбу оставили без внимания.

ло о добровольном и осознанном принятии православия по убеж­дению, а не от «нужи», которое постоянно постулировали светские власти¹, возобладало. Можно привести примеры, когда крещение использовалось как своеобразное оружие, позволявшее вывести того или иного человека из политической игры. В первую очередь это относится к претендентам на престол в исламском государстве^[591][592]. Однако это работало далеко не всегда. Ногайские мирзы, к примеру, по несколько раз могли менять религиозную принадлежность. Но интересен и сам факт просьбы о принятии православия человеком, не знавшим русского языка и жизни в Московском государстве, к тому же сильно ограниченным в общении. Скорее всего, здесь вновь был замешан толмач новокрещен Савинка Козловский, которого придали двум целовальникам, неотлучно находящимся у царевича. Только он мог рассказать пленнику о преимуществах смены веро­исповедания. По-видимому, Козловский опирался в том числе и на свой опыт^[593].

Весной 1637 г. в истории с Аблаем произошел новый поворот. Уфимский воевода князь Петр Волконский направил в башкирские волости по Сибирской дороге сына боярского Федора Тарбеева с подьячим и толмачом. В Айской волости в деревне Суня Озеро они встретили башкирку, которая рассказала им, что вышла из калмыц­ких улусов в 1637 г. «как снег пал». Направила ее княгиня Чаганда- ра, жена царевича Аблая. Княгиня просила, чтобы «де Обла царевич жив, и он бы к матери своей прислал весть. И она-де, княиня Ча- гандара, будет к нему, к Абле царевичю, з детми своими и с улус­ными людми». В Москве срочно приказали расспросить царевича о его родственниках и улусных людях. Появилась надежда на воз­можность замирения сибирских царевичей.

Вместе с башкиркой Чагандара прислала мужу свою косу. Од­нако Аблаю ее передали только в мае 1637 г., уже после того как получили расспросные речи царевича. Тогда же ему было предло­жено написать письмо своим родственникам. В письме царевич

обратился к матери, жене, двум сыновьям — Кучуку и Чучелею,— родному брату Сламе (Ислам) салтану, двоюродному брату Девлет- Гирею, а также к неким Дайгуше (тайша Дайчин (Тайчин)?) и Че- иту (тайша Чюрас?). При этом Аблай, обращаясь к Дайгушу и Де- влет-Гирею (именно в таком порядке), просил их заключить вечный мир с Михаилом Федоровичем и прислать к московскому царю «в заклад» вместо него одного из его сыновей, и кого-то вместо брата Тявки. Известно, что у Тявки детей не было. Царевич также сооб­щил, что получил косу супруги, «к себе в пазуху положил» и послал в ответ свою косу («кекел»). Направленным к двоюродному брату Аблая царевичу Девлет-Гирею послам заявили, что хотят лично удостовериться в том, что Аблай и Тявка живы и здоровы. Это ста­ло главным условием для приема русского подданства. В конце февраля — начале марта 1639 г. специально назначенные послы навестили Аблая. Они сообщили царевичу о здоровье близких и поднесли присланные с ними подарки: кизылбашский дорогильный (шелковый) кушак, рубашку безинную и шапку бархатную таусин­ную (темно-синюю) с лисьим передом. В свою очередь Аблай по­дарил послу Копланде «зипун дорогильный ал», сняв его с себя. Царевич также написал своею рукою пятно со словами: «В нашей- де земле это пятно во всем крепко, это-де у нас словет тамга. И то б пятно государь пожаловал, велел отослать к матери моей да к Девлет-Гирею, да к жене моей». Также царевич жаловался на одно­образие жизни и просил разрешения гулять¹.

План русского правительства по замирению царевичей, однако, провалился. Русским послам Девлет-Гирей ответил: «У государя-де я в прямом холопстве быть не хочю. А хочю-де быть з государем в миру и послами ссылатца. И пошлю-де на весну послов своих к Москве бити челом государю, чтоб государь пожаловал меня, отдал бы мне Тявку царевича. И будет-де государь меня пожалует, отдаст мне Тявку царевича, и я-де выпущу ко государю Облаеву жену, княиню Чегандару, з детьми с ее, с тремя царевичи, с Кучюком, да с Куенсюерем, да с Чючелем, с Облаевыми детьми. Да пошлю-де на весну послов к государю». При этом он ссылался на поддержку многих тайшей. В противном случае грозил большой калмыцкой

¹ Трепавлов В. В. Сибирский юрт после Ермака: Кучум и Кучумовичи в борьбе за реванш. М.,2012. С. 172-175.

(s

войной в Сибири и Уфимском уезде. «И стану-де ст[оять п]од Уфим­ским городом три года. И государь-де мне Тявку царевича отдаст и от неволи». Но на этом претензии не закончилось. Девлет-Гирей стал пенять Михаилу Федоровичу, что предлагая ему идти «под государеву высокую руку в холопство», он полностью отринул прежнюю практику присылки богатых даров и платья. Здесь могли вспомниться рассказы дяди Ишима¹, а может и иных Кучумовичей старшего поколения².

А что же Аблай? Он по-прежнему проживал на Белоозере. Все поменялось в 1644 г. По-видимому, царевич вновь написал проше­ние о крещении. На этот раз его просьбу удовлетворили. Возможно, на положительное решение повлиял ряд факторов: 1) попытка с изменением статуса Аблая как заключенного улучшить свои позиции при дальнейших переговорах с его родственниками; 2) Москва убедилась в невозможности через пленника повлиять на оставших­ся на свободе членов семьи; 3) возможно, в столице стали посте­пенно пересматривать отношение к крещению знатных татарских выходцев, в особенности, когда они сами просили о смене веры; 4) вполне вероятно, что царевич получил несколько больший уро­вень свободы в пределах города, и он на практике смог познако­миться с теми или иными реалиями жизни в России и основными сторонами православного культа. Аблая перевели под начало в Ки­рилло-Белозерский монастырь. В августе того же года монастырские

¹ Царевич Ишим бен Кучум, отец Аблая, бывал в Москве. Осенью 1600 г. царевич Али бен Кучум направил своего младшего брата через Уфу в Москву (Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. М., 2000. С. 193-194). О пребывании Ишима в Москве сохранился только один документ. Это выпись «на пример» в деле о назначении поденного корма сибирской царице (Беляков А. В. Новый документ о ранней истории г. Самары // Известия Саратов­ского университета. Новая серия. Серия: История. Международные отношения. 2014. Т. 14. Вып. 1. С. 82-85) с сыном и служанкой, в которой говорится, что царевичу Берди;Мурату (Кубей-Мурат) с пятью людьми давали по 4 алтына на день, а Ишиму с двумя людьми на корм и дрова по 3 алтына (РГАДА. Ф. 131. Оп. 1. 1601 г. Д. 2. Л. 3). Сколько царевич прожил в России и когда вернулся в Сибирь, точно неизвестно. Но в мае 1607 г. он уже принимал участие в очередном набеге на земли ясачных татар Тюменского уезда (Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. С. 231). Можно предположить, что Чингисида отпустили вместе с рядом жен Кучума, которые проживали еще в августе 1603 г. в Уфе «по старому» (Материалы по истории Башкирской АССР. Т. 1. М., 1936. № 35). Этим шагом Москва хотела продемонстрировать свое лояльное отношение к сибирским Шиба- нидам. Возвращенные за Урал члены семьи должны были стать своеобразными агентами влияния. В столице надеялись на добровольный выход многих из казакующих Кучумови- чей. Но расчет не оправдался.

² РГАДА. Ф. 119. Оп. 1. 1639 г. Д. 1. Лл. 3-11.

власти заявили о готовности Чингисида к крещению. Но из Москвы приказали оставить его под началом еще на полгода. Аблая было запрещено крестить без указа из столицы.

В данном случае это была абсолютно стандартная ситуация. По существующим правилам, претендент на святое крещение должен был подать челобитную местному воеводе. Тот сообщал об этом в Москву. Из столицы приходила грамота с требованием расспросить претендента об истинности намерения. После этого его крестили на месте или же отправляли в Москву. В Москве лиц, принявших решение креститься, распределяли в «подначальство» по монасты­рям, где их должны были познакомить с основными правилами христианства и убедиться в истинности и добровольности их наме­рений. Затем проходил обряд крещения, и неофиты получали за него из казны государево жалованье. Позднее для отдаленных регионов государства (в частности Сибири) правило было несколько смягче­но, и сообщать в столицу о решении креститься того или иного человека стало необязательно. Другое дело, что на местах отдельные священнослужители нарушали данное правило и подчас насильно проводили обряд крещения. Говорить о степени распространеннос­ти этого злоупотребления сложно. Однозначно, оно не распростра­нялось на сколь бы то ни было значимые фигуры. Тем более на татарских царевичей. Их судьба всегда решалась в Кремле.

Царевича Аблая отдали под начало черному попу Ефимью. Мо­настырские власти также подолгу беседовали с ним, убеждаясь в его искреннем желании принять святое крещение. Наконец, 9 марта 1645 г. царевича крестили с именем Василий. Для этого таинства ему на монастырские казенные деньги указали сделать «кафтан камчат, ферези тафтяные, однорядку малинов цвет сукна доброго аглинского з завяски и с плетенком золотным, шапку бархатную черную з душ­кою, штаны багрецовые, сапоги сафьянные да две рубашки шитые добрые, двои порты, два пояса шелковые». При этом Василия оста­вили на житье в монастыре, обязав монастырские власти содержать и почитать новокрещена по его достоинству. Ежегодно на монастыр­ские же деньги ему шили светское платье на 30 рублей.

Как проводил новокрещенный царевич свои дни в монастыре, можно лишь предполагать. Были ли это только постоянные молит­вы, или же допускались и отдельные светские развлечения, неиз­

вестно. Скорей всего, он на долгое время стал достопримечатель­ностью для многочисленных паломников, в том числе и знатных. Остается непонятен статус Василия (Аблая): оставался он заклю­ченным или же получил свободу? Известны примеры, когда обряд крещения не освобождал от тюрьмы¹.

О царевиче вспомнил новый царь из династии Романовых, Алек­сей Михайлович. 26 ноября 1647 г. сибирского царевича князя Ва­силия Ишимовича приказали доставить в Москву. Для этого ему дали из монастырских запасов корм на дорогу и провожатых. С это­го времени у него началась другая жизнь. В столице он стал столь­ником, а вскоре и кравчим^[594][595]. Кравчий (крайчий) — придворный чин Московского государства, от «кроить», «рушать» — тот, кто рушит (разбирает) за столом жаркое, пироги для государя. В его ведении находились стольники, подававшие кушанья. Кроме надзора за питьями и яствами на кравчего возлагалась рассылка в торжествен­ные дни кушаний и напитков с царского стола на дом боярам и другим чинам. В кравчие назначались члены наиболее знатных фамилий, часто из шуринов или других родственников царя. В на­чале XVII в. известны 2 случая, когда кравчими при Михаиле Фе­доровиче были знатные крещеные татары — князья Василий Ян- шеевич Сулешев и Семен Андреевич Урусов^[596]. Их положение в придворной иерархии постоянно колебалось. То оно было ниже окольничих, то выше окольничих, но ниже бояр. Уже в Москве после приема у царя Василию дали за крещение серебряный ковш, камку-адамашку, сукно «лундыш добрый», 40 соболей, 40 рублей, 40 аршин сукна «кармазин вишневого», 10 аршин камки зеленой травчатой и коня за 10 рублей. Здесь, по-видимому, оказались со­единены две формы пожалования: за принятие православия и за выезд (пожалования на приезд, официальное поступление на служ- бу)^[597]. В 1648 г. царевичу назначили новичный поденный корм в 75 ко - пеек^[598]. Для 1-й половины XVII в. это уникально большое пожалова­ние. Ни у одного Чингисида больше этого не зафиксировано. По­денный корм крещеных детей сибирского царевича Алтаная бен

Кучума, Петра и Алексея в 1654-1659 гг. составлял 1 рубль¹. Но здесь нужно помнить, что «новичный» оклад являлся отправной точкой, и у знатных выходцев достаточно часто повышался. Причин для этого было много: свадьба, появление детей, увеличение количес­тва слуг и т. д.

В 1649 г. за сибирским царевичем Василием Ишимовичем зна­чилась во владении деревня, разоренная во время московского восстания². По-видимому, он был испомещен за часть поденного корма. О положении Василия—Аблая в Москве многое говорит тот факт, что во время бунта 1648 г. он находился у государя «вверху»³. Скорее всего, если бы не ранняя смерть, он сделалбы заметную карьеру. Василия женили на княгине Ефимье. Установить ее роди­телей на настоящий момент не удалось⁴. Царевич умер около 1650 г. У него остались двое детей: князь Василий и княжна Гордея.

Как видим, новокрещенный царевич смог найти общий язык с юным царем Алексеем Михайловичем и попасть в его доверенное ближайшее окружение. Можно предположить, что одной из причин этого стала особая религиозность Василия. Следует помнить, что более 10 лет он либо сидел в одиночной тюрьме, либо находился в стенах монастыря. Этим практически и ограничивались его позна­ния о жизни в России. Хотя уже после смерти царевича его дети получили знания о прошлом своего рода.

В 1685/86 г. в Тобольске у некоего «торгового бухаренина» объ­явилась дочь калмыцкого Акинь тайши Долаева сына, приходивша­яся княжне Гордее племянницей. По челобитной княжны эту кал­мычку следовало разыскать, и если она действительно окажется дочерью Акин тайши, отдать ей⁵. А вот интереса к своим сводным братьям, Чигилею (Ачилей, Чучулей, Чичель) и Канзуяру (Кансуер, Калсуер, Кансурел, Хансюер?), плененным под Уфой около 1662 г.⁶, крещенные дети Василия не проявляли. По крайней мере свиде­тельств об этом не сохранилось.

¹ Там же, Оп. 1. 1655 г. Д. 4. Л. 1; 1657 г. Д. 1; 1659 г. Д. 3.

² Там же, Оп. 1. 1649 г. Д. 3.

³ Там же, Оп. 1. 1648 г. Д. 11. Л. 34.

⁴ Любимов С. В. Опыт исторических родословий. Гундоровы, Жижемские, Несвицкие, Сибирские, Зотовы и Остерманы. Пг., 1915. С. 65.

⁵ Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа (1592-1768 гг.). Ч. 3. М.,1900. С. 164.

⁶ Боярская книга 1658 г. / Сост. М. П. Лукичев, Н. М. Рогожин. М., 2004. С. 45.

Таким образом, в биографии царевича Аблая остается еще мно­го белых пятен. Публикуемые в приложении документы (№ 6-25) отчасти проливают свет на эту проблему. Приведенные источники вполне допустимо использовать при изучении жизни иных знатных выходцев с Востока.