А.Т. АВЕРЧЕНКО (1881-1925)

Эх ты, русский народ! Кто тебя выдумал, как гово­рит незабвенный Гоголь...

[Князеву - по поводу выхода его книги] Твое творенье, милый друг, Достойно всяких восхищений, Недаром все кричат вокруг,

Что это целый воз хищений.

[На пирушке] - Саня, Саня! Ты совсем не занима­ешься физическим трудом - налей!

(«Новогодний тост»)

[Сетования пьяного]:

-Эх! Вывели... Вывели, как какое-нибудь ничтожное пятно на скатерти.

(«Новогодний тост»)

Мать послала маленького сына в трактир, куда удрал гуляка-отец. Сын вернулся один, без отца, и на вопрос матери: «Где же отец и что он там делает?» — отвечал: «Я его видел в трактире... Он сидит там с пеной у рта». - «Сердится, что ли?» — «Нет, ему подали новую круж­ку пива».

(«Юмор для дураков»)

- Надо ж купаться же ж! Освежиться надо же ж!

( «Купальщик»)

Мордальон.

- Зайдем лучше ко мне.

- ...к одинокому мужчине я не пойду!

-Я не одинокий! У меня есть канарейка, граммофон и две рыбки в аквариуме.

Что ему было на это возразить?

(«Роковая гребенка» )

[Разговор новобрачных, прерываемый репликами их приятеля]:

- А чьи это губки?

Из угла я говорю могильным голосом:

-Могу заверить тебя честным словом, что губы, как и все другое на лице твоей жены, принадлежат имен­но ей!

-Друг мой... я тебя не понимаю... Он, Липочка, ка­жется, сегодня нервничает. Не правда ли?.. А где твои глазки?

-Эй, - кричу я. - Если ты нащупаешь ее нос, то по левой и правой стороне, немного наискосок, можешь обнаружить и глаза!.. Не советую даже терять времени на розыски в другом месте!

(«Здание на песке»)

...муж бережно освобождает жену из своих объятий и, глядя на ее неестественно полный живот, спраши­вает меня:

- Как ты думаешь, что у нас будет?

Этот вопрос муж Митя задавал мне много раз, и я каждый раз неизменно отвечал:

- Окрошка, на второе голубцы, а потом крем.

(«Здание на песке»)

- Я говорю вам - идите к хироманту!

- Ни за что не пойду, - увесисто возразил я. - Ноги

моей не будет... или вернее - руки моей нс будет у хи­романта.

(«Оккультные тайпы Востока»)

Разговор хироманта с клиентом:

- Итак, вот передо мной ваша левая рука... Ну, что ж я вам скажу?.. Вам пятьдесят два года.

- Будет . Пока только двадцать четыре.

(«Оккультные тайны Востока»)

На столе лежал человеческий череп. Я приблизил­ся, бесцельно потыкал пальцем в пустую глазницу и рассеянно спросил: «Ваш череп?» «Конечно, мой. А то чей же».

- Очень симпатичное лицо. Обаятельная улыбка. Скажите, он вам служит для практических целей или просто как изящная безделушка?

- Помилуйте! Это череп одного халдейского мага из Мемфиса.

- А вы говорите - ваш.

(«Оккультные тайны Востока»)

[На похоронах]:

- Кого мы хороним?! - воскликнул я, обведя присут­ствующих горестным взглядом. На этот вопрос любой из присутствующих мог бы ответить, что «хороним мы Игнатия Фомича Зябкина, а если я не знаю такой простой вещи, то лучше бы мне и не взбираться на мо­гильный холм»... Но все промолчали, потому что поня­ли: такая фраза говорится ораторами для разгона. - Ко­го мы потеряли?! - взывал я (промолчали и на этот во­прос), - Игнатия Зябкина мы потеряли - вот кого!

(«Пантеон советов молодым людям»)

-Учеными же доказано, что всякое растение есть

живое существо, и если оно не может говорить, то это не доказывает, что оно не чувствует. О, как я был жес­ток! Сколько огурцов я убил на своем веку!

( «Апостол» )

- Стремглавов! Я хочу быть знаменитым.

- Нынче многие хотят сделаться знаменитыми.

- Я не «многий» Василиев, чтоб они были Мак- симычами и в то же время Кандыбиными, встретишь, брат, не каждый день. Это очень редкая комбинация.

(«Золотой век», 1)

[В цирке, разговор трансформатора с помощни­ком]:

- Эй, Мишка. Дай шпагу. Я ее проглочу на глазах почтен­нейшей публики. Голос из-за кулис.

[Разговор с человеком, упавшим со второго этажа]:

- Не ушиблись ли вы?

-Чтобы сказать вам - да, так - нет. Чистейшей во­ды пустяк.

(«Рыцарь индустрии»)

[Юноши приходят к школьному товарищу и требу­ют у его матери Мотю].

Ответ был самый аристократический: - Мотя не принимает. - Как не принимает? - удивились мы. - Че­го не принимает? - Вас принять не может... - Может быть, он нездоров? - попытался смягчить удар деликат­ный Шаша. - Здоров-то он здоров... Только у него, он говорит нервы не в порядке. Ведь он теперь уже

помощник старшего конторщика. Очень на хорошей ноге... Нога, может быть, была и подлинно хороша, но нас она, признаться, совсем придавила: «Нервы, не принимает...»

( «Молодияк»)

От встала с видом разгневанной королевы: «Вы на­хал! Неужели вы думаете, что я могу в личной жизни иметь двух любовников?!» Это неопределенное возмуще­ние я понял впоследствии, когда простак сообщил мне, что у нее на этом амплуа бывало и по четыре человека.

(«Мой первый дебют»)

«В обществе шептаться неприлично», - угрюмо ска­зала старая дева, поджимая губы. Из угла какой-то ост­ряк сказал: «Отчего говорят: «не при лично»? Будто пе­реть нужно поручать своему знакомому.

(«Сентиментальный роман» )

- Вот и блины несут! С маслом и сметаной.

- И с икрой, добавьте, — нравоучительно произнес гость.

- Икра, это — Марфа и Онега всего блинного, как го­ворил один псаломщик. Понимаете? Это он вместо альфы и омеги говорил...

(«Широкая масленица» )

[Из рассказа писателя-халтурщика]:

Дирижабль плавно взмахнул крыльями и взлетел... На руле сидел Маевич и жадным взором смотрел на Лидию, полная грудь которой волновалась.

( «Неизлечимые» )

[На экзамене]:

- Кулебякин, Илья! Ну... ты нам скажешь, что такое дробь?

- Дробью называется часть какого-нибудь числа.

-Да? Ты так думаешь? Ну, а если я набью ружье дро­бью, это будет часть какого числа? А вот если че­ловек танцует и ногами дробь выделывает, это как же? По-твоему, не дробь? Видишь ли что, мой милый... Ты, может быть, и знаешь арифметику, но русского языка ты не знаешь.

(«Белъмесов», 111)

О фразе одного автора, «которая способна привес­ти всех в изумление»:

«...Ав соседней палате содержались исключительно больные раками».

И верно. Один больной болен раком. Десять боль­ных - больны десятком раков. Женщина болеет рачихой.

...лампа, без суда и следствия, была повешена.

- Как вы думаете, крепко держится?

Я высказал предположение, что ходьба по полу верхнего этажа может довести лампу до самого легко­мысленного падения.

(«Жалкое существо»)

Я очень люблю писателей, которые описывают ста­ринные запущенные барские усадьбы, освещенные ко­сыми лучами красного заходящего солнца, причем в каждой такой усадьбе, у изгороди, стоит по тихой за­думчивой девушке, устремившей свой грустный взгляд в беспредельную даль.

(«Смерть девушки у изгороди»)

- И вы, греки, хорошие. Ну... вообще. ПрИЯТ- ный такой народ. Классический. Маслины вот тоже. Периклы всякие.

(«Дюжина ножей в спину революции»)

[Мальчик подслушивает разговор влюбленных]:

- Настасья Петровна! Десять минут... Мы так с ва­ми редко видимся, и то все на людях... Я с ума схожу.

Мишка, лежа за ширмами, похолодел. Офицер схо­дит с ума!.. Это должно быть ужасно. Когда сходят с ума, начинают прыгать по комнате, рвать книги, ва­ляться по полу и кусать всех за ноги!

- Ах, Настасья Петровна... Вы жестокая, злая жен­щина.

«Ого! - подумал Мишка. - Это она-то злая? Ты бы мою маму попробовал - она б тебе показала».

- Почему ж я злая? Вот уж этого я не нахожу.

- Не находите? А мучить, терзать человека - это вы находите?

Мишка не понимал этих слов, потому что в комнате всё было спокойно: он не слышал ни возни, ни шума, ни стонов - этих необходимых спутников терзания.

- Я день и ночь о вас думаю...

«Вот еще, - поморщился за ширмой Мишка, - на «ты» говорит. Что же она ему, горничная, что ли?»

(«Человек за ширмой»)

Нянька поставила детей на молитву. И что ж вы ду­маете? Братишка молится, а она, Любочка, значит, стоит и ждет чего-то: «А ты, говорю, что ж не молишь­ся, чего ждешь?» - «А как же, говорит, я буду молить­ся, когда Боря уже молится? Ведь Бог сейчас его слу­шает... Не могу же я тоже лезть, когда Бог сейчас Бо­рей занят!»

(«Дети»)

[Разговор мальчиков]: - Ты бы хотел быть пира­том?

- Хотел. Мне не стыдно. Что ж, пират такой же человек, как другие. Только что грабит.

(«Рождественский день у Кипдяковых»)

[Взрослые просят маленького мальчика показать, «как птички летают»]:

- Ну, покажи же, Петенька... Дяде хочется посмот­реть, как птички летают.

Полет птиц, и даже в гораздо лучшем исполнении, мне известен был и раньше, но я считал долгом тоже монотонно тянуть вслед за кухаркой:

- Покажи, Петенька... покажи...

...мне посчастливилось узнать много ценных и лю­бопытных сторон увлекательной Петькиной жизни, вплоть до самых интимных.

(«Тихое помешательство», I)

[Разговор влюбленных]: О, солнце мое! И я с вами. И впервые, вероятно, за время существования солнеч­ной системы, с солнцем было поступлено так фамиль­ярно: оно было поцеловано в сгиб руки у локтя.

(«Актриса»)

Он украдкой, будто случайно, прикоснулся к ее ру­ке и спросил бархатным баритоном:

- Ну, что же мы, мое солнышко, будем кушать?

- Ах, вашему солнышку решительно всё равно. Что хотите.

(«Женщина в ресторане»)

- Ведь это свинство: мы пьем, а ты не пьешь!

- Почему же свинство? У меня почки...

- А у нас нет почек? А у юбиляра нет почек? У вся­кого человека есть почки. Это уж, брат, свыше...

- Ну, я только одну...

(«Чад»)

[Переписка двух приятелей]:

«Прости, дорогой Аркадий» что я долго ие отвечал тебе. Дело в том, что когда мы в прошлом году встре­тились случайно в театре Корша, ты спросил у меня, не МОГ)’ ли я тебе одолжить сто рублей.

Я ответил ему: - «Три года тому назад однажды в ре­сторане Малоярославец ты спросил меня, который час? К сожалению, у меня тогда часы стояли. Теперь я имею возможность ответить тебе на твой вопрос. Сей­час четверть второго».

[На собрании сообщества преступников]:

- Мошенниками мы были, мошенниками, надеюсь, и умрем!

- Приятно видеть таких стойких негодяев! - одоб­рительно сказал председатель.

- Да! И в особенности под руководством такого мерзавца, как ты.

- Господа, господа! Мы здесь собрались не для то­го, чтобы расшаркиваться друг перед другом и отвеши­вать поклоны и комплименты. К делу!

(«Кипящий котел»)

Внимание, господа! - продолжал Голендухин. - Я предлагаю пригвоздить поступок Гадюкина к позор­ным столбцам какой-нибудь видной влиятельной газе­ты, а самого его в нашей среде предать... этому самому как его, остро... остра...

- Остракизму? - подсказал Охлопьев.

- Во-во! Самому острому кизму.

-Чему?

- Кизму. И самому острейшему.

(«Кипящий котел»)

[На операции]:

- А где марля? Я катушки чтато не вижу. Куда она закатилась?

- Куда, куда! Старая история. И что это у вас за ма­ния - оставлять у больных внутри всякую дрянь.

- Хорошая дрянь! Марля, батенька, денег стоит.

( «Резная работа» )

[Человек, который уверял, что он никогда не лжет, обещал прийти в гости в шесть]. А без десяти шесть от него принесли городскую телеграмму: «В отчаянии, что не могу быть. Случайность. На лестнице, когда поднимался к себе, в гостиницу, подвернулась нога. Лежу. Ваш Z». Другой гость рассказывает, однако, что видел пославшего телеграмму на извозчике с очень красивой дамой. Обманщик так отвечает потом на уп­реки хозяина:

- Я не солгал! - упрямо сказал он. - Действительно, когда я поднимался по лестнице, впереди меня шла да­ма. На ходу она кокетливо приподняла край платья, и я увидел такую ножку - каких до сих пор не было в при­роде. И вы сами понимаете, что раз мне подвернулась такая нога...

- Гм... Но вы писали, что лежите больной?!

- Нет! - энергично вскричал он. - Слова «больной» я не писал!

Он и тут был прав.

(«Ложь вььегиего качества»)

Вагон мой налетел на катафалк, гроб с покойником летит на рельсы, гроб на куски, а покойнику коле­сом кусочек ноги отхватило...

(«Случай из жизни»)

Из скромности я остерегусь указать на тот факт,

что в день моего рождения звонили в колокола и было всеобщее народное ликование. Злые языки связывали это ликование с каким-то большим праздником, сов­павшим с днем моего появления на свет, но я до сих пор не понимаю, при чем здесь еще какой-то праздник?

( «Автобиография» j

- Позвольте быть вам проводимой мной. Где вы жи­вете?

- Ишь, чего захотели. Никогда я не скажу вам, хотя бы вы проводили меня до самого дома на Московской улице, номер семь.. Ах, что я сказала! Я, кажется, про­говорилась...

(«Страшный человек»)

[Покупатель - продавцу «художественно-комиссион­ного» магазина].*

- А Фигур нет?

- То есть скульптуры? Очень есть одна стоящая вещь: «Диана с луком».

- Садит, что ли?

- Чего?

-Лук-то.

- Никак нет. Стреляет. Замечательный предмет.

(«Косьма Медичис»)

- Ну, что же... Ехать так ехать, как сказал Распутин, когда Пуришкевич бросал его с моста в воду.

(«Хомут, натягиваемый клещами»)

[Разговор редактора с военным журналистом]:

- Какую вы написали странность: «Австрийцы бес­прерывно стреляли в русских из блиндажей, направ­ляя их в них». Что значит «их в них»?

(«Специалист по военному делу»)

«Шутка Мецената»

Меценат удивляется просьбе Клинкова внести в ломбард деньги за часы:

- Опять деньги на часы? Да ведь ты у меня вчера взял на выкуп часов?!

- Не донес! Одной бедной старушке дал.

- Как теперь быстро стареют женщины, - печально сказал Кузя сверху. - В двадцать два года - уже старушка.

- Не такой она человек, чтобы водить за руку. Она за нос водит.

- А что, Куколка? - спросил Новакович. - Что если переложить эти стихи на музыку? Я бы и переложил.

- Да разве вы композитор?

- Я-то? Вы оперу «Майская ночь» слышали?

- Но ведь это вещь Римского-Корсакова?!

- Вот я и говорю - знаете «Майскую ночь» Римско­го-Корсакова? Так я могу написать в десять раз лучшсі

«Моя вдова не затрапезная, - обиженно сказал Ку­зя, - у нее был муж полковник и такая грудь, что вы таких грудей не видывали! А волосы! А губки!»

Я его [издателя газеты] так тогда отделал, что при­дется мне жить отдельно от этого отдела - простите за плохой каламбур.

«Подходцев и двое других», ч. 1-11

-А! И ты здесь. И уж с утра апельсин жрешь. Про­ворный. А зачем шкурки на пол бросаешь?

-Что вы, Анна Матвеевна! Я, собственно, бросал их не на пол, а наоборот, в потолок... но земное притяже­ние... сами понимаете! Деваться некуда.

13 В. 3. Сашин»

- У меня порядочная дыра на локте.

- У такого порядочного человека даже дыра на лок­те должна быть порядочная.

- Я не могу найти себе женщины, душа которой зву­чала бы в унисон с моей душой.

- Не там ты ищешь такую душу.

- А где же искать?

- В женской пересыльной тюрьме.

[Приятели пытаются отвлечь хозяйку, пришедшую за квартирной платой, посторонними разговорами]:

- Погодка сегодня разгулялась, - сказал Урываев, смотря в окно.

- Это ее дело. А когда человек разгуляется и тратит деньги на пьянство, это, извините-с! Извините-с! Вы на сегодня обещали.

- Неужели сегодня?.. Гм... Что это у вас, новая коф­точка? Прехорошенькая.

- Новая. Позвольте получить, Константин Петро­вич.

- Что получить?

- Да деньги же! Пожалуйста, не задерживайте, мне на кухню нужно.

- Хозяйничаете все? Хлопочете? - ласково спросил Клинков. - Хе-хе.

- Может, вам разменять нужно? Я пошлю.

- Сколько там с меня?

- 20 рублей!

-Деньги, деньги... задумчиво прошептал Клинков. - Шесть букв... а какая громадная сила в этом коротень­ком словце! Вы читали, Анна Марковна, роман Золя «Деньги»?

- А вы читали когда-нибудь повестку о выселении? - полюбопытствовала хозяйка.

- Я думаю, вас приглашают ради меня, - заметил Клинков, пыхтя от важности.

- Возможно, - согласился Подходцев, - как болгари­на с обезьяной - пускают во двор ради обезьяны.

- А почему у вас две кровати? - осведомился гость.

- Эта комната так велика, что мне иногда, когда я бываю по делам в южной ее стороне, трудно достиг­нуть северной стороны, в особенности, если хочется спать. Поэтому я поставил на каждой стороне по кро­вати.

- Когда я жил у мамы, помню чистые скатерти, се­ребро на столе.

- Ну, если ты там вертелся близко, то на другой день суп и жаркое ели ломбардными квитанциями.

- Правильно сказали, многоуважаемый Семен Семе­ныч!

- Я не Семен Семеныч, а Василий Власич, - попра­вил аккуратный гость.

- Что вы говорите! Никогда бы не сказал по перво­му впечатлению.

- А я тебе говорю, что эта девушка все время смот­рела на меня!

- Это ничего не доказывает! В паноптикумах пуб­лика больше всего рассматривает не красавицу Клео­патру со змеей, а душительницу детей Марианну Скублинскую!

- Проси прощения.

- Ну ладно. Прости, что я тебя назвал идиотом.

- Постой, да ведь ты меня не называл идиотом!

- Я подумал, но это все равно.

[Приятели предлагают Подходцеву издавать жур­нал]:

- Мысль такая: давайте, господа, издавать сатириче­ский журнал.

- Я могу только издать удивленный крик, - признал­ся Подходцев .

- Это будет чрезвычайно приятный журнал.

- И полезный в хозяйстве, - добавил Подходцев, ку­сая ус.

- Почему?

- Как средство от мух.

- Не понимаю.

- Мухи будут дохнуть от ваших рисунков и стихов.

- Берегись, Подходцев! Мы назовем свой журнал «Апельсин», и тогда ты действительно ничего в нем не поймешь.

[Разговор двух приятелей-россиян]:

- Почему ты, Клинков, - переворачиваясь на живот, с упреком сказал Подходцев, - не предупредил меня, что мы живем в России?

- Совсем у меня это из головы вон.

[В ресторане посетитель говорит официанту, указы­вая на своего приятеля]:

- Свиные котлеты - ему! Ибо сказано: кесарево - ке­сарю!..

-Авы, видно, рубаха-парень?!

- Совершенно верно. Многие до вас тоже находили у меня поразительное сходство с этой частью туалета.

Разочарованные, опечаленные [отъездом Клин­кова], оба друга с опущенными головами побрели в буфет.

- Выжили человека... Добились... Скотами бы­ли, скотами и останемся. Не могли уберечь эту крис­тальную душу.

- Слушай! - закричал вдруг Подходцев. - Вот она!

-Кто?

- Кристальная душа-то! Пожарскую котлету лопает.

Действительно, за буфетным столиком сидел путе­шественник Клинков.

Пальца ему в рот не кладите - не потому, что он его откусит, а вообще - не заслуживает он этого.

[Разговор двух друзей] :

- Она сказала, что я напоминаю ей покойного брата.

- Очень может быть. В тебе есть что-то от трупа.

[Подходцев упрекает своего приятеля Клинкова]:

- Откуда этот неожиданный прилив любви к де­тям?!!

- Я всегда любил ухаживать за детьми, - попробовал вставить свое слово Клинков.

- Да! Когда им было больше восемнадцати леті ...Раньше он [Клинков] сравнивал детей с клопами, го­ворил, что они «заводятся» и что их нужно шпарить кипятком.

- От кого письмо?

- Недоумеваю. Наверное, какая-нибудь графиня пишет, что я поразил ее до глубины души.

- Возможно. Если она гуляла на огороде, а ты стоял в своей обычной позе - растопыря руки и скривив­шись набок для наведения ужаса на пернатых...

- Меня, брат, однажды целое лето принимали в се­мье одного статского советника.

- Ну да, но как принимали? Как пилюлю: сморщив­шись.

...родственники [невесты] еще плотнее обсели бед­ного кроткого Громова, - так что он, затертый ими, как бриг северными льдами, накренился набок и тихо примерз к своей съеденной молью невесте.

- Да ведь ты принадлежишь к тому незадачливому разряду людей, которых и в церкви бьют. Вот я и думал...

- Ты? Думал?! Может ли с тобой это случиться?

- Когда же похороны? ...Я бы тоже пришел отдать последний долг.

- Да зачем же вам беспокоиться? Отдайте через меня.

-Что?

- Вы говорите должны ему что-то?

- Нет, это вообще такое выражение.

- А мы как раз проектировали с Громовым: я остав­ляю дома все свои деньги, Громов всю свою жену, за­бираем тебя и идем в наш старый притон «Золотой якорь».

«Новая история»

Это произошло при короле Карле IX - слабой, без­вольной душонке. Летописец того времени характери­зует его так:

- Это второй зять Мижуев из «Мертвых душ».

После третьего плавания в Америку Колумб стал уже подумывать о тихой спокойной жизни без тревог и приключений... В этом ему пришел на помощь сам ис­панский король Фердинанд: он заковал Колумба в це­пи и посадил в тюрьму.

[Хотя жизнь в тюрьме тиха, спокойна, размеренна, исключает какие бы то ни было приключения, однако, Колумб мечтал, видимо, о другой жизни].

Кортец так надоел королю своим беспокойным ха­рактером, что тот однажды послал его к черту.

Придравшись к этому случаю, храбрый Кортец на­звал себя посланником короля, взял отряд из 500 человек и явился в Мексику.

...появился в Англии Шекспир. Это был хотя и зна­менитый писатель, но рост имел очень маленький, по­чему о нем впоследствии и говорили:

- Сапоги выше Шекспира.

[Обыгрывание известного выражения «Сапоги вы­ше Пушкина».]

По сравнению с Тридцатилетней войной Семилет­няя война была совсем девчонка. Та - годилась бы ей в матери.

Добрые, революционно настроенные парижане поймали как-то на улице аббата Мори. Понятно, сей­час же сделали из веревки петлю и потащили аббата к фонарю. - «Что это вы хотите делать, добрые гражда­не?» - с весьма понятным любопытством осведомился Мори. «Вздернем тебя вместо фонаря на фонарный столб». - «Что же вы думаете - вам от этого светлее ста­нет?» - саркастически спросил остроумный аббат.

Мы категорически должны опровергнуть утвержде­ние некоторых историков, которые производят имя великого Бонапарте от его военных подвигов на поле брани (На-поле-он)... Корсиканцы по-русски не гово­рят, почему назвали бы Наполеона по-французски

(Il est sur lc champ); кроме того, имена, обыкновенно, даются еще при рождении, когда самый проницатель­ный человек не может определить размера будущих ратных подвигов ребенка.

Этот бывший артиллерийский офицерик [Наполе­он] носился по всей Европе, как собака, которой при­вязали к хвосту гремящую жестянку-честолюбие.

[По поводу знаменитой исторической фразы Напо­леона в Египте]:

Предположим, кто-нибудь из читателей попал со своим войском в Египет. Предстоит упорная битва. - Солдаты! - кричите вы. - Сорок веков смотрят на вас с высоты этих пирамид!

Простодушные солдаты поражены. - Так много! - шепчут они. - Бросимся же, братцы, в бой!

Если разобраться в сказанной вами фразе - в ней не найдется ничего существенного. Но закаленный в бо­ях воин нетребователен. Ему много не надо. «Сорок ве­ков» его восхищают. Если вблизи нет пирамид, можно придраться к чему-нибудь другому. Например, кру­гом пусто, а сверху светит обыкновенное солнце.

- Солдаты! - торжественно говорите вы. - Это то са­мое солнце (как будто есть еще другое), которое свети­ло во время побед Людовика ХП.

Не нужно смущаться тем, что злосчастный Людо­вик XII не имел ни одной победы - всюду его гнали без всякого милосердия...

[Разговор Аверченко с драматургом]:

- По источникам писали?

-Чего-с?

- Я говорю: когда пьесу писали - источниками поль­зовались?

-Помилуйте! Все лето на Кавказе провел.

-Разве... там... можно... найти?

- Дитя! Видно, вы никогда не бывали на Кавказе: эс- сентукские, железноводские, нарз...

(1812)

В почтовом ящике журнала «Новый Сатирикон» Аверченко отвечает незадачливому автору под псевдо­нимом Сигизмунд:

«Если хотите, - пишет Сигизмунд, - можете начало и конец рассказа сделать другие». Исполнено. Сделана также другая середина. Всё это подписано «Арк. Авер­ченко» и помещено в настоящем номере. Довольны?