Установка на комическое

1. Языковая игра - это некоторая языковая неправильность (или необычность) и, что очень важ­но, неправильность, осознаваемая говорящим (пишу­щим) и намеренно допускаемая. При этом слушаю­щий (читающий) также должен понимать, что это «на­рочно так сказано», иначе ои оценит соответствующее выражение просто как неправильность или неточ­ность.

Есть разные способы обозначить эту нарочитость, эту преднамеренность. Укажем два - самый примитив­ный, прямолинейный и самый изощренный.

2. Самый примитивный, но, пожалуй, и са­мый употребительный прием дать установку на коми­ческое - это реплики типа: Шутка! Шучу! - в случаях, когда говорящий не уверен, что его поняли правильно (слушающий также может попросить уточнений реп­ликами типа: Это шутка? Шутить изволите?). Иногда сам жанр текста, тип издания и т.п. указывают на на­меренное отступление от языковых норм. Диалог: «Те­бя какая профессия привлекает?» - «Милиция», в «серьез­ных» текстах воспринимается однозначно как спор о профессиях, однако видя этот диалог в юмористичес­ком журнале «Крокодил», мы ищем и легко находим другую, дискредитирующую одного из собеседников интерпретацию глагола привлекать и фразы в целом - ‘привлекать к ответственности’.

3. Другой способ дать установку на комиче­ское настолько изощренный, что он, видимо, не осо­знается даже литературоведами (хотя само явление

давно ими замечено), - перепев, «перелицовка» широко известных художественных текстов (обычно стихов). Это явление представлялось несколько зага­дочным. Явное использование чужих стихов долгое время однозначно расценивалось как пародия - до тех пор, пока не заметили, что это делается подчас теми, кто не относится и враждебно или насмешливо к «па­родируемым» авторам (таким, как Пушкин, Лермон­тов), а даже «обожают» их и сами «пародируемые про­изведения»! Эта тема исчерпывающе полно исследова­на в блестящей работе о пародии Вл.Новикова [1989], к которой мы и отсылаем читателя.

Слышу умолкнувший звук ученой Чичерина речи.

Старца Булгарина тень чую смущенной душой.

Еще пример перепева:

И скучно, и грустно, и некого в карты задрать

В минуту карманной невзгоды.

Жену? ...но что толку жену обыграть -

Ведь ей же отдашь на расходы!

(Н.Некрасов)

Неожиданное использование Некрасовым широко известного литературного источника позволяет ему сигнализировать читателю о комической направлен­ности стихотворения и усилить комический эффект. Вл. Новиков пишет, что перепев - это «один из спосо­бов перевода художественной энергии вечных шедев-

ров в сатирическую злободневную энергию» [Новиков 1989: 290]. Новиков отмечает, что перепев экономит усилия пишущего, даст ему уже готовую форму, «удва­ивает смысловой вес бесхитростного сочинения» и од­новременно приносит читающему радость узнавания, довольство «своей образованностью». Следует отмс­тить и еще одно не менее важное свойство перепева - это «переключатель», установка на коми­ческое, призыв к читателю воспринимать описывае­мое в юмористическом (или сатирическом) ключе.

Комизм «вольный» и «невольный»

«Незаконнорожденные» каламбуры

1. Необходимо сказать (на материале словес­ного юмора) еще об одном важном противопоставле­нии в сфере комического - противопоставлении комиз­ма «вольного» и «невольного». О «невольном комизме» хорошо сказал Томас Манн: «Иногда в мелочах язык шутите нами недобрые шутки, мы нечаянно придаем ко­мический оборот слову, и в результате нам остается только вторить смеху слушателей . Собрание небо­жителей, верно, сотрясается от гомерического хохота над таким бессилием наших уст» («Лотта в Веймаре»).

Нередко невольный комизм вызывает и более рез­кую реакцию, чем смех. Вот показательный пример.

Офицер пришел па прием к Ростовцеву, который был за­икой, и обращается с просьбой.

- Нет, почтеннейший! Этого нельзя! Государь не согласится.

- Помилуйте, Ваше Превосходительство. Вам стоит только заикнуться...

- Пошел вон! - загремел Ростовцев в бешенстве.

(«Рус. лит. анекдот»)

Художественная литература адресована массовому читателю и не должна ориентироваться на индивиду­альные особенности отдельных читателей, однако не­вольный комизм здесь также крайне нежелателен. В текстах «серьезной» художественной литературы встречающиеся необычные употребления как правило легко отличимы от игры и воспринимаются как языко­вая неправильность или неточность. Вряд ли можно сомневаться, что не с игрой, а с некоторой небрежно­стью (не преследующей специальных художественных целей) мы имеем дело у С.Аксакова:

Когда мы возвращались с богатой добычей, милая сестри­ца выбежала ко мне навстречу с радостным криком и с по­лоскательной чашкой спелой ежевики.

Андрей Белый вспоминает грубую ошибку в устном выступлении А.Веселовского: «Джордано Бруно, стоя одною ногою во мраке средневековья», - и далее, да­лее, далее (нагромождения придаточных предложе­ний, во время которых оратор забыл, что «ногою»), - «другою приветствовал он зарю возрождения» (А.Бе- лый, «На рубеже двух столетий»).

Даже замечательные лингвисты не гарантированы от подобных ляпсусов. В журнале «Новый Сатирикон» (№ 10 за 1914 г.) приводится один из них:

В «Дне» профессор Бодуэн-де-Куртенэ пишет: «Из человеческо­го тела могут выходить разные звуки и разные звукосочетания».

Вот наблюдение, которое могло бы быть и не опубликовано!

Подобных неточностей, вызывающих, вопреки во­ле автора, комический эффект, очень много, и они не раз служили предметом осмеяния. Мы имеем в виду, в частности, книгу А.Измайлова («Пятна на солнце»). Измайлов приводит неточности не только смысловые (вроде лермонтовского «Терек прыгает, как львица с косматой гривой на хребте», вроде «орлиных стай» А.К.Толстого), но и чисто языковые. Один пример:

24_______________________ _______ В.З.

«У Надсона в «Мечтах королевы» в душной нише ок­на стоит королева и мечтает о юноше. «О, ты знаешь, с ка­ким бы блаженствам всех их я тебе одному предпочла» . Королева зарапортовалась и говорит совсем не то, что хоте­ла бы сказать . Не всех их - тебе одному, а уж, конечно, тебя одного всем им, ~ иначе и мечтать не о чем».

(А.Измайлов, «Пятна на солнце», V) Разумеется, к неточностям, приводимым Измайло­вым, можно добавить немало иных. Укажем лишь не­

которые.

(1) Порфирий положил щенка на пол, который, растя­нувшись на все четыре лапы, нюхал землю.

(Н.Гоголъ, «Мертвые души», т. 1, IV)

(2) Карамзина «рассмешил один стих» в оде Держа­вина «На кончину благотворителя»:

Как огнь лампады ароматный,

Погас, распространил приятный Вкруг запах ты...

(по: Рус. лит. XX в.: 372)

(3) Голова моя машет ушами,

Как крыльями птица.

Ей на шее ноги Маячить больше невмочь.

(С.Есенин, «Черный человек»)

[Вместо: на шеи ноге?]

(4) Точно так Н.Гумилев наверняка не сознавал, ка­кой комический заряд содержится в строках его стихо­творения «Мой час»:

А где-то пляшет океан,

Над ним белесый встал туман,

Как дым из трубки моряка,

Чей труп чуть виден из песка.

Еще один случай - неточность в рассказе А.Чехова «На кладбище»:

... увы - случай стерег его... Бедняга пал жертвою своей наблюдательности. Однажды, подслушивая, получил такой удар двери в голову, что схватил сотрясение мозга (у него был мозг) и умер.

Нейтральное употребление - стал жертвою любо­пытства. Если же Чехов добивался комического эф­фекта, то, вероятно, лучше было сказать: стал жертвою любознательности.

Чаще всего к неожиданной двусмысленности приво­дит употребление многозначных единиц - омонимов, а также многозначных слов и словосочетаний. Для калам­буриста подобные случаи возникновения двусмысленно­сти - хлеб насущный, однако в «серьезном» речевом об­щении каламбуры далеко не всегда желательны, иногда они - неожиданные и нежеланные гости, за которых го­ворящие даже извиняться вынуждены («Простите за не­вольный каламбур!», «Извините за дурной каламбурі»).

Непримиримым борцом с неосознанными каламбу­рами был А.Крученых [1923; 1924]. Он отмечал, что удачный каламбур «усиливает и обогащает звучание стиха», но в речи встречается громадное количество неосознанных каламбуров, сдвигов, которые способ­ны, особенно при чтении вслух, «превратить в фарс любую оду», напр.: «И шаг твой землю тяготил» (ишак, у Брюсова). Отсюда призыв - «учредить особую «сдви­говую милицию» для своевременной ловли сдвигов у зазевавшихся авторов» [А.Крученых 1923:35]. В число «зевак» попадает у Крученых Пушкин! «Разобрав толь­ко ¹ /₂ Пушкина», А.Крученых нашел у него 7000 «неза­коннорожденных» - неосознанных каламбурных и сдвиговых строк, как, например, следующие:

Проклятье, меч и крест и кнут (На Фотия) [«Бедные меч и крест - они икают!» - замечает Крученых].

26 ______________________ В.З. Синннкор. Русская языковая шутка

Со сна садится в ванну со льдом (Евгений Онегин)

[«Сосна садится сольдом»].

Он с трепетом к княгине входит (Евгений Онегин)

[входит стрепетом (птица)]*.

Крученых дает этих «незаконнорожденных», как он

их называет, в систематизированном виде:

Иканье и за-ик-анье Евгения Онегина (И к шутке, с

желчью пополам..; И кучера вокруг огней);

Ужи и львы из Евгения Онегина (Все те же ль вы ?; Сер­

дечный друг, уж я стара...);

икра а 1а Онегин (Партер и кресла, всё кипит...); носатые стихи: Но с рассудком вновь заспорит...(Евге­

ний Онегин); Но с бочкой странствуя пустою... (Посла­ние Лиде) [у Лиды нос бочкой, да еще пустою!..]; Но с пламенной, пленительной, живой... (Голицыной) [у Голи­цыной пламенный нос].

2. Совершенно очевидно, что А.Крученых излишне придирчив при «перетряхивании пушкин­ской тоги»: во многих из приводимых им примеров двусмысленность в стихах не возникает, даже при чте­нии вслух. Однако его предостережение против неосо­знанных каламбуров все-таки вполне своевременно. Вяч. Иванов писал по этому поводу: «Крученых нашел у Пушкина «сдвиг», т.е. амфиболию: Со сна садится в ванну со льдом.

Не менее щепетильными, чем Крученых, оказыва­ются в отношении к невольным каламбурам и некото­рые другие авторы. В романе «Дар» В.Набокова поэт, Федор Константинович, забраковал мелькнувшую в го-

* Этот каламбур неоднократно обыгрывал еще раньше А.Чехов, напр.: Благахлоннш читатели и благочестивые слушатели.¹ Стрепетом про­должаю, соблюдал хронолосический порядок (письмо Чеховым, 7 апр. 1887).

лове строчку, «лирическую возможность»: Благодарю тебя, Россия, за чистий и крылатый дар - из-за словосо­четания чистый и крылатый, вызывающего, по мне­нию поэта, ненужные ассоциации («Икры. Латы. Отку­да этот римлянин?»).

Итак, языковая шутка - это обычно языковая непра­вильность (или неточность), намеренно допущен­ная говорящим и именно так и понимаемая слушающим.

Неуместные шутки.

Правила речевого такта

Следует отметить, однако, что даже намеренно упо­требленные шутки не всегда уместны и желательны. Особую область культуры речи должны составить пра­вила речевого такта. Необходимость этих правил от­четливо осознается говорящими и афористически вы­ражается в принципе: «В доме повешенного не гово­рят о веревке».

Вряд ли тактично было бы предлагать кривым побе­седовать между собой с глазу па глаз, а хромого упрекать за то, что в каком-то вопросе он хромает.

Герцен писал по этому поводу: «Всего гения Гейне чуть хватило, чтоб покрыть две^гри отвратительные шутки над умершим Берне, над Платеном и над одной живой дамой. На время публика шарахнулась от него, и он помирился с нею только своим необычайным та­лантом» («Война»).

Чаще всего неуместность шутки связана с характером самой ситуации, ее драматизмом или трагизмом. На­помню известный случай. Петербуржцы, обычно восхи­щавшиеся остроумием актера П АКаратыгина, осудили его, когда он на похоронах брата, ВАКаратыгина, уси­ливаясь протиснуться к гробу покойного, не утерпел и сказал каламбур: Дайте мне, господа, добраться до братца!

2S В.З. Саииикоп. Русская языковая шутка

Ср. также реплики типа «Этим не шутят!» и анекдо­ты о неуместных шутках, например, известный анек­дот о неудачливом молодожене. (Напомню. Похоро­нив жену, молодожен женился на ее сестре, которую постигла вскоре та же участь. Он женился на третьей, младшей сестре, а через несколько дней явился к ро­дителям своих жен и сказал: «Вы мне не поверите, вы смеяться будете, но и эта умерла!»)

В наши дни неуместным, почти кощунственным ка­ламбуром выглядела, например, неловкая фраза в ТВ- программе «Время»: «Землетрясение в Армении по­трясло всех советских людей» (20 дек. 1988 г.).

Функции языковой шутки

1. Обычно говорят о разрушающей силе смеха, о дискредитации описываемого как непременной принадлежности шутки, отличающей ее от языковой игры (которая может иногда даже возве­личивать свой объект). «Без сомнения, смех - одно из самых мощных орудий разрушения; смех Вольтера бил и жег, как молния» (АТерцен, Very dangeronsH! по карт. БАС). И все-таки правильнее говорить не о дис­кредитации, а о снижении, поскольку понятие шутки, бесспорно, включает и случаи дружеского подтрунива­ния, любовного подшучивания.

2. Там, где дискредитация конкретного опи­сываемого лица или объекта не является основной за­дачей шутки, на первый план выступают другие функ­ции языковой шутки и языковой игры. Об одной из ос­новных функций языковой игры хорошо сказал Н.И.Хмельницкий в «Невском альманахе» за 1846 г. (цитирую по статье В.В.Виноградова «Натуралистичес­кий гротеск»): «...напав на какое-нибудь слово, играю им, как мячиком... Поверьте, если бы мы почаще игра-

ли таким мячиком, то скорей бы приучились владеть языком, который не довольно еще гибок для языка раз­говорного».

3. Мне кажется, следует выделить еще одну чрезвычайно важную функцию языковой игры - языко­творческую. В этой связи представляет интерес следую­щее недоуменное высказывание З.Фрейда: «Какую эко­номию выгадывает остроумие благодаря своей технике? Произнесение нескольких новых слов, которые можно было, в большинстве случаев, найти без труда. Вместо этого острбта из кожи лезет вон, чтобы найти одно сло­во, сразу покрывающее смысл обеих мыслей. Не проще ли, легче и, собственно, экономнее было бы выразить обе мысли так, как это именно нужно? Не будет ли больше чем уничтожена экономия, добы­тая выраженными словами, излишней тратой интел­лектуальной энергии?» [Фрейд 1925: 58-59]. Фрейд не учитывает, мне кажется, одно важное обстоятельство: добавочные интеллектуальные затраты не пропадают бесследно: найденное в акте индивидуального творче­ства нередко закрепляется в языке как новый, более яркий (и экономный!) способ выражения мысли. Язы­ковая игра - один из путей обогащения языка. Имеется много явлений, которые можно квалифици­ровать как языковую игру, переставшую быть игрой. Ср. «формульные выражения» - сравнения (злой как со­бака), метафоры (свежий ветер, железная воля), генитив- ные конструкции (реки крови), сочинительные конст­рукции (золото, а не человек) и т.д., которые стали уже общеязыковыми. Долго не осознавалось (и не полно­стью осознается до сих пор), что языковая игра, может быть бессознательно, преследует не только сиюминут­ные интересы (развлечь, заинтриговать, заставить слушать), - она призвана выполнять и другую цель: развивать мышление и язык. Полностью освоено мы-

шлснисм то, что освоено языком. Мысль, для которой язык нашел краткое и четкое выражение, становится достоянием народа н народного мышления, и это мы­шление может подниматься на следующую, более высо­кую ступень. Язык закрепляет достижения мышления.

< Среди других функций языковой игры указывают обычно стремление развлечь себя и собеседника, а также стремление к самоут­верждению - триумф из-за исправности собствен­ного интеллекта или же «обнаружение у других отри­цательной черты, от которой сам наблюдатель свобо­ден, что пробуждает в нем фарисейское довольство собой» [Buttler 1968:12].

Самоутверждение путем осмеивания окружающего становится оправданной необходимостью в некото­рых особых условиях общественной жизни, напри­мер, в условиях советского тоталитаризма, когда мы остро чувствовали, что «все в бедной отчизне преступ­но иль глупо», и ничего не могли изменить, когда смех оставался единственным общедоступным способом борьбы с окружающим злом. Не случайно анекдот, за­нимающий весьма скромное место в нашей современ­ной бурной общественной жизни, был любимым, чуть ли не единственным способом «отвести душу» в пред­шествующий семидесятилетний период нашей исто­рии. «Юмор - это убежище, в которое прячутся умные люди от мрачности и грязи», - писал А.Вампилов в за­писных книжках (цитирую по карт. БАС). «Новая ост- рбта обладает таким же действием, как событие, к ко­торому проявляют величайший интерес; она передает­ся от одного к другому как только что полученное известие о победе» [Фрейд 1925:18-19]. Не правда ли, эти слова сказаны как будто о нас, о нашей недавней

жизни?

Существует еще одна важная функция языковой иг­ры, которую мы назвали бы маскировочной. Остановимся на ней несколько подробнее.

Маскировочная функция языковой шутки

Эта функция языковой шутки имеет прагматичес­кую основу - касается не содержания описываемо­го, аотношений между говорящим и адресатом (ад­ресатами), принятых ими соглашений: языковая шут ка позволяет обойти «цензуру культуры». Бернард Шоу писал: «... для правды есть отдушина: то, о чем за­прещается говорить всерьез, можно сказать в шутку» (Ларец острословов). Шутка позволяет «замаскиро­вать» сообщение и, благодаря этому, выразить те смыслы, которые (по разным причинам) находятся под запретом. Можно указать на пять разновидностей подобных смыслов.

1. З.Фрейд [1925] считал юмор проявлени­ем инстинктов - полового и агрессивного. Это такое же средство привлечь самку, как красивый павлиний хвост или яркий петушиный гребень. Одна из важных функций языковой шутки заключается также в удовле­творении склонности к обсценному, обычно подавля­емых. Сальный разговор, «чрезвычайно излюбленный простым народом», в образованном обществе вытесня­ется, отвергается цензурой культуры. «Смеяться по по­воду грубой сальности... нам было бы стыдно, или она показалась бы нам отвратительной», - пишет Фрейд [1925: 136]. Но для психики человека отречение от «первичных наслаждений» очень тяжело. Острбта позволяет упразднить отречение, вернуть потерян­ное. Теперь, когда остроумие пришло нам на помощь, мы вновь можем смеяться над неприличным. Говоря-

щий «прячется» за язык («А я что? Это язык так устро­ен!»). Именно с этим связан факт (иногда подвергаю­щийся обыгрыванию): в непонятные слова и словосо­четания слушающие склонны вкладывать бранный или неприличный смысл. Ср.:

(1) - Л кто же у вас тут климатологией занимается?

- Надо быть, Игнашка Кривой к этому делу причинен. Не то он конокрад, не то это самое.

(А.Аверченко, «Люди, близкие к населению»)

(2) - Вчера вечером он мне сказал, что я выгляжу такой эфирной при лунном свете.

- А что это значит?

- Не знаю, но на всякий случай я ему съездила по физио­номии.

(3) - Товарищ лейтенант, в отпуску я с девушкой позна­комился.

-Ну и как ? Вам удалось ее заинтриговать ?

-Да, товарищ лейтенант, пять раз.

(4) Репортер - передовику производства:

- А какое у вас хобби?

- Ну, сантиметров 15...

Сходным образом из множества возможных пони­маний переделанной пословицы - Машу каслом не испор­тишь - безошибочно выбирается неприличное. Да и само слово двусмысленность обозначает не сочетание любых двух смыслов, а сочетание двух смыслов, один из которых считается неприличным.

Кроме отмечаемой З.Фрейдом маскировки непри­личного, можно указать еще ряд проявлений реабили­тации языковой шуткой запретных смыслов.

2. «Маскировочная» функция языковой шут­ки ярко проявляется в афористике. Как и сальность, она переживает кризис. Так называемые «общезначи­мые выражения» - сентенции, мйксимы - становятся после XVIII в. немодными и нередко вызывают раздра-

жеиие и насмешку. Вспомним, как едко издевался Брю­сов над Леонидом Андреевым за содержащиеся в его произведениях, в частности в «Жизни человека», исти­ны типа: «Молодость и любовь утешают и в бедности», «В удаче все льстят, при неуспехе отвертываются» (В.Брюсов, Л.Андреев. «Жизнь человека» в Художест­венном театре).

И.Губерман пишет на эту же тему:

Люди воздух мыслями коптят многие столетья год за годом, я живу в пространстве из цитат и дышу цитатным кислородом.

Суждение совершенно справедливое, но любопыт- но, что Губерман сам охотно «коптит воздух» мыслями типа:

Редко нам дано понять успеть, в чем таится Божья благодать, ибо для души важней хотеть, нежели иметь и обладать.

Или:

Кто понял жизни смысл и толк,

Давно замкнулся и умолк.

Современные авторы очевидным образом начина­ют стыдиться дидактического, назидательного тона. Но склонность-то к морализированию, видимо, сохра­няется! И тут опять, как и в случае сальности, говоря­щие прячутся за язык, за языковую игру. Есть доля ис­тины в шутливом высказывании Ф.Кривина: «...о серь­езном говорить всерьез - все равно что заедать кирпич черепицей... Тут уж приходится выбирать: ли­бо о серьезном несерьезно, либо о несерьезном серь­езно» [Вл.Новиков 1989: 248].

3 В. 3. Санников

34 В.З. Сжниикор. Русская языковая шутка

В наше время сентенции типа: Не посягай па чужое до­бро, или: В отношениях с людьми избегай трепий, или: Ни­чтожества, когда их много, представляют грозную силу, - выглядели бы старомодно-занудными. Однако те же сентенции в «каламбурной упаковке» - вполне уместны:

(5) Уголовников тоже влечет к добру, по, к сожалению, к чужому (Н. Глазков).

(6) Что ты скажешь па это, физика? В отношениях между людьми трения ведут к охлаждению.

(7) Несогласен с математикой. Считаю, что сумма ну­лей дает грозную цифру.

Два последних примера взяты из сборника сентен­ций Станислава Леца под характерным названием «Непричесанные мысли». Не точнее ли было бы назва­ние «Мысли с модной прической»?

3. Шутка позволяет, далее, высказывать тривиальное, то, что «навязло в зубах», но «наки­пело в душе» и требует выхода, например, мысль о том, что в нашей стране люди живут хуже, чем в «нор­мальных» странах; ср. известный анекдот «застойных» годов:

Иностранец спрашивает: - Что это за очередь?

- Масло дают.

~0! А у нас только продают. А это за чем, очередь ?

- Ботинки выбросили.

- Какие, эти! Да, у нас такие тоже выбрасывают.

Точно так же предельно сжатая каламбурная форма

оправдывает возвращение ГЛихтенберга к старым как мир мыслям о женском непостоянстве и об усыпи­тельном действии проповедей:

Двуспальная женщина - односпальный церковный стул [Фрейд 1925].

4. Шутка позволяет высказывать странные, а то и абсурдные мысли. Ср.:

(8) Приятно поласкать дитя или собаку, но всего необхо­димее полоскать рот (Козьма Прутков).

(9) Заря подобна прилежному ученику: она каждое утро занимается (Журн. «Сатирикон»),

(10) «Эк тебя разнесло-то!..» - укорял Сидор Марфу, в ко­торую угодил артиллерийский снаряд (А.Кнышев).

Необходимо, однако, подчеркнуть, что для выраже­ния подобных (странных или абсурдных) смыслов не­обходима «санкция языка» - сходство обыгрываемых слов. И стоит заменить в приведенных примерах выде­ленные слова другими, пусть близкими по смыслу (со­ответственно: чистить зубы, горит, разорвало), как полу­чается полная бессмыслица, не заслуживающая внима­ния собеседника или читателя. Ср.: Приятно поласкать дитя или собаку, по всего необходимее чистить зубы.

Следует отметить, что возможны абсурдные выска­зывания, не санкционированные языком, представля­ющие собой простое нагромождение нелепостей. Здесь особенно отчетливо проявляется сущность аб­сурдистской остроты. Абсурдистская острота, по З.Фрейду, - «своеобразный бунт против тирании рас­судка» [Дземидок 1974: 42].

Вот несколько ярких примеров этого «бунта» - из русского и английского фольклора:

(11) Когда у кого заболит сердце и отяготеет утроба, и то­му пристойные статьи: Взять мостового белого стуку 16 золотников, мелкого вещного топу 13 золотников, светлого те­лежного скрипу 16 золотников, а принимать то все по 3 дни не- етчи, в четвертый день принять в полдни, и потеть три дни на морозе нагому, покрывшись от солнечного жаркого луча невод­ными мережными крылами в однорядь (Лечебник XVIII в.).

(12) Зашел в избу. Вижу: тесто бабу месит. Я усмехнул­ся, а тесту не понравилось.

(13) Ехала деревня мимо мужика,

Вдруг из-под собаки лают ворота.

(14) В прошлое воскресенье рано утречком, часов пример­но в шесть вечера, я плыл па всех парусах через гори, когда повстречался вдруг с двумя всадниками в карете, сидевшими верхом на одном муле, и спросил их, не знают ли они, па ка­кой час назначена свадьба Билла Хэппефорда, которого от­певали вчера в пашей церкви («Бабушкин дедушка»).

5. Языковая шутка позволяет обойти цензу­ру культуры и еще в одном важном пункте: она позво­ляет говорящему нарушать важный принцип речевого общения - принцип вежливости, маскирует и сглаживает невежливость. Особенно отчетли­во это проявляется в и р о н и и. Ироническое высказы­вание Да, ты - герой! неприятно для слушающего, но всетаки не в такой степени, как «прямое» высказывание (имеющее, в сущности, близкое значение) Ты - трус!

Еще пример - частушка из к/ф «Свинарка и пас­тух»:

Очень, девки, не гордитесь,

Три копейки вам цена!

...Только, девки, не сердитесь:

Этот вид комического становится сейчас главенст­вующим, потеснив даже каламбур. Многие исследова­тели, например, Д.Мюкке, отмечают, что ирония - это уже не только и даже не столько стилистический при­ем, сколько «способ мировосприятия», «состояние ду­ха», «способ мышления, незаметно возникший как об­щая тенденция нашего времени». Стоит потому оста­новиться на ней подробнее.

Несколько слов об иронии

Самое простое и традиционное понимание иронии сводит ее к антнфразнсу, употреблению слов в отрица-

тельном смысле, прямо противоположном буквальному, типа: Эй ты, неутомимый труженик, иди-ка сюда! (по отно­шению к лежебоке, отлынивающему от работы). По оп­ределению М.ВЛомоносова, «ирония есть, когда через то, что сказываем, противное разумеем» [Лук 1977].

Этот вид комического строится на нарушении постула­та истинности. Суть иронии (а также и сарказма) заклю­чается в том, что «кому-нибудь или чему-нибудь приписы­вается та черта, которая отсутствует, и тем самым ее от­сутствие только подчеркивается» [Дземидок 1974:80].

Этот прием широко использовался уже в Древней Руси, в частности у Ивана Грозного и протопопа Авва­кума, ср.:

...присланы к нам* гостинцы: повесили па Мезени в дому моем* двухъ человеков*, детей моих* духовных*.

(Житие протопопа Аввакума)

Одно из основных приемов создания иронии - пе­реосмысление стереотипных словосочетаний, клише типа народный умелец, праведный гнев, перлы мудрости, труженик села, неиссякаемый интерес и т.д.:

[О русских воеводах] Это были люди веселого и не­уживчивого характера, с таким широким размахом и неис­сякаемым интересом к чужому имуществу.

(А.Бухов, «История взятки»)

Греков протянул руку. - Привет надежде русского вокала.

(М.Чулаки)

Интерпретируя последний из приведенных приме­ров, С.И.Походня справедливо отмечает: «Словосоче­тание надежда русского вокала, употребленное даже от­носительно талантливого певца, имеет явно иронич­ный оттенок . То же самое произошло и со стереотипным словосочетанием инженер человеческих душ, которое ныне употребляется в русской речи, по­жалуй, чаще иронически, чем как поэтичная метафо­ра». Отметим, что словосочетание инженер человеческих

1S_

душ употребляется иронически НС ТОЛЬКО «ныне», по уже н в 20-х годах XX века, ср.:

[О поэте] ...между нами гово/м, этот инженер человече­ских душ, как нарочно, оказался на редкость несостоятель­ным и ограниченным субъектом.

(М. Зощенко, «Бедная Лиза»)

Ирония, как правило, дискредитирует описывае­мое (ср. приведенные выше примеры). Однако воз­можно и обратное: описываемый объект возвеличива­ется, а дискредитации подвергаются его хулители. Это ирония с отрицательным знаком, то есть наложение положительного смысла на отрицательный. Сюда от­носится самоиропия, высказывания-«прибеднения» ти­па: Где уж нам, дуракам, чай пить; Ви - умы, а ми - увы. Предпочтительнее, однако, говорить не о самоиро- нии, а об антииронии, поскольку объектом возвеличи­вания под маской хулы может выступать не обязатель­но сам автор. Так, в полемическом стихотворении Ва­силия Курочкина возвеличивается Чернышевский и

его роман:

Нет, положительно, роман «Что делать?» нехорош!

Не знает автор ни цыган,

Ни дев, танцующих канкан,

Алис и Риголбош.

Жена героя - что за стыд! - Живет своим трудом;

Не наряжается в кредит И с белошвейкой говорит ~

Как с равным ей лицом.

Нет, положительно, роман «Что делать?» нехорош!

Общее у иронии и антииронии одно: слова употреб­ляются в смысле, прямо противоположном буквальному:

Со временем, однако, понимание иронии и ее тех­ника существенно изменились и усложнились.

Итак, языковая игра - это и замечательный учитель словесности, и забавный собеседник, и великий утеши­тель-психотерапевт. В «шутливой упаковке» непристой­ность становится допустимой шалостью, старомодная назидательность - мудростью, грубость - подтрунива­нием, тривиальность - любопытным соображением и, наконец, откровенная чушь - загадочным глубокомыс­лием. Почему это возможно? Видимо, потому, что кро­ме прямого, буквального, шутка включает богатый до­полнительный смысл, который отвлекает читателя и усыпляет его критику. «Мысль ищет остроумной обо­лочки, так как благодаря ей мысль обращает на себя на­ше внимание, может показаться нам более значитель­ной, более ценной, но прежде всего потому, что эта оболочка подкупает и запутывает нашу критику» [Фрейд 1925: 178]. Один пример:

Верная Пенелопа, ждала его [Одиссея], коротая время со своими женихами. Днем Пенелопа ткала, ночью поро­ла сотканное, а заодно и сына своего Телемака.

(Н. Тэффи, «Древняя история»)

Любопытно, что снижение требовательности касает­ся не только смысла приведенного высказывания, до­вольно странного, но и его грамматической правильно­сти. Ведь, вообще говоря, сотканное не порют, а распуска­ют, и мы это отметили бы, не будь концовки ...а заодно и сына своего Телемака, которая развлекает и отвлекает нас.

Языковая игра ~

это лингвистический эксперимент

Отметим и еще одну важную особенность языковой игры, особенно ценную для специалистов-лингвистов.

Языковая иптка - это игра с языком, которая позволяет четче определить языковую норму и отметить многие особенности русского языка, которые могли бы остать­ся незамеченными. Это, иными словами, лингвистичес­кий эксперимент. Парадоксальный факт - лингвистиче­ский эксперимент гораздо шире, чем лингвисты, приме­няют (уже многие столетия, если не тысячелетия) сами говорящие, - когда они играют с формой речи.

В качестве примера можно привести серию экс­периментов О.Мандельштама с местоимением та­кой, указывающим на высокую степень качества (напр., он такой сильний). Вот строки из юношеского стихотворения 1909 г.:

Дано мне тело ~ что мне делать с ним,

Таким единим и таким моим.

Здесь несколько необычно сочетание местоимения такой с прилагательным единый и особенно с место­имением мой. Сочетание таким моим представляется допустимым, поскольку по смыслу оно близко к «впол­не нормальным» сочетаниям типа таким родным. Одна­ко Мандельштам сам отчетливо ощущал необычность этого сочетания и неоднократно использовал, его в юмористических стихах, в своего рода автопародиях:

Мне дан желудок, что мне делать с ним,

Таким голодным и таким моим?

(1917 г.)

[Комический эффект создается за счет сужения и снижения самой темы, сведения ее к проблемам же­лудка.]

Или:

Не унывай,

Садись в трамвай,

Такой пустой, Такой восьмой...

(ок. 1915 г.)

Комический эффект вызван сочетанием местоиме­ния такой с числительным восьмой, которое трудно ос­мыслить как качественное прилагательное. Словосо­четание такой восьмом аномально, но не бессмысленно: в результате игры возникает новый смысл. Дело в том, что в отличие от первых, «престижных», выделенных числительных (ср. первая красавица, первый парень на де­ревне, первым делом) числительное восьмой - невыделен­ное, «заурядное», и тем самым сочетание такой восьмой приобретает смысл ‘такой обычный, заурядный’.

Но тут уже, собственно говоря, начинается новая се­рия лингвистических экспериментов О.Мандельшта- ма - эксперименты с числительными, с делением их на «престижные» и «непрестижные». Вот его шутка, ис­пользующая образ «путника», наивного и незнакомого с новейшими достижениями науки, такими как элект­ричество (упоминаемый им Шилейко - известный ас- сиролог, муж Анны Ахматовой, на время поселивший­ся в чужой роскошной квартире):

Путник, откуда идешь? Я был в гостях у Шилейки.

Дивно живет человек, смотришь - не веришь очам.

В бархатном кресле сидит, за обедом кушает гуся.

Кнопки коснется рукой - сам зажигается свет.

Если такие живут на Четвертой Рождественской люди,

Путник, молю, расскажи, кто же живет па Второй?

Стихи содержат шутливое представление, что на Второй Рождественской должны жить еще роскош­нее, чем на Четвертой (подобно тому, как второе мес­то в состязаниях почетнее четвертого).

Шутка предметная vs. шутка языковая

1. Нс всякая шутка, словесно выраженная, является языковой. Вслед за Липпсом и другими иссле­дователями мы выделяем среди словесных шуток пред­метные шутки и языковые шутки. Исследователи пыта­лись выработать критерии для разделения этих двух типов. Д.Баттлер [Buttler 1968], исследующая поль­скую языковую шутку, указывает, что в языковой шутке языковая форма ненарушима, не допускает сино­нимических замен, не поддается передаче элементами чужого языка. Существенное различие между этими ви­дами шутки проиллюстрируем двумя примерами.

Вот классический образец предметной шутки, при­водимый разными авторами (Й.Фолькельт - на немец­ком языке, Д. Батглер - на польском). Мы переводим ее на русский. Профессор, видя, как жена замахивает­ся на него книгой, кричит: «Ради Бога, Гертруда, не этой! Эта из университетской библиотеки)». В этой шутке важен комизм ситуации,' характеров, поэтому она может быть изложена другими словами («эта кни­га принадлежит университетской библиотеке», «эту книгу я взял в библиотеке» и т.п.) и легко переводима с одного языка на другой, - так же, как слова о гоголев­ском заседателе, от которого всегда пахнет водкой: «Он говорит, что в детстве мамка его ушибла, и с тех пор от него отдает немного водкою».

2. А вот пример чисто языковой шутки.

Первомайские лозунги:

для транспортников: Дадим каждому пассажиру по мяг­кому месту!

для связистов: За связь без брака!

Эта шутка имеет чисто языковой механизм, исполь-

зует многозначность конкретных русских слов и слово­сочетаний:

мягкое место - 1) место на транспорте, оборудован­ное мягкой мебелью, 2) часть тела;

связь - 1) средство для передачи информации, 2) близость (в частности половая);

брак - 1) недоброкачественность, 2) супружество.

Естественно, что эта шутка, в отличие от шутки о профессоре, не переводима на другие языки и не допу­скает замены слов, составляющих костяк шутки, на другие, пусть близкие по значению русские слова. В этом легко убедиться, производя соответствующие за­мены: Дадим каждому пассажиру по удобному месту!; За связь без повреждений! Комический эффект полностью утрачен*.

В.Пропп утверждал, что «язык комичен не сам по себе, а потому, что он отражает некоторые черты ду­ховной жизни говорящего, несовершенство его мыш­ления» [Пропп 1997: 149). С этим замечанием нельзя согласиться: языковая шутка - это шутка и нал языком (а иногда - исключительно над языком).

3. Подчеркиваем, что мы будем говорить только о языковых (но не о предметных) шутках. Впрочем, отграничение чисто языковых шуток от шу­ток предметных не так определенно, как нам этого хо­телось бы, поскольку не слишком надежны сами кри­терии этого отграничения, в том числе и основной из них - непереводимость на другие языки. Вот один по­казательный пример. Интересная работа Е.В.Падуче-

* Метод эксперимента для «разрушения» каламбура успешно применял А.Л.Щербина, подставляя созвучные слова или синони­мы и убеждаясь, что «малейшее нарушение его (каламбура. - АС) семантико-звуковой структуры неизбежно уничтожает каламбур, а иногда даже и обессмысливает такой «разрушенный» контекст» (Щербина 1958: 65-66].

44 _____________________ В.З. Сапников. Русская мыкоеая шутка

вой (19826] исследует обыгрывание норм ведения ди­алога в сказках Льюиса Кэрролла. При этом оказалось возможным анализировать русский перевод сказок, сделанный Н.М.Демуровой, поскольку оказались пере­водимыми с английского на русский многие случаи языковой игры, даже некоторые каламбуры. Что каса­ется близкородственных языков, то здесь возможнос­ти «обмениваться шутками» еще шире. Так, мы убеди­лись, что многие случаи языковой игры, приводимые в уже упомянутой нами обстоятельной работе Д.Батт- лер [Buttler 1968], сохраняют комический эффект при переводе с польского языка на русский (даже шутки, использующие арсенал низших уровней языка - мор­фологию, словообразование). Несколько примеров: безпортховец, недотруп, журналзяист, Министерство хал­туры [вместо культуры]’, Хорошая парочка - он кретино- еат, она мегеровата; У меня есть слепой брат, но мы редко

видимся.

Интересно также отметить, что даже так называе­мая непереводимая игра слов может быть передана средствами другого языка (с метаязыковыми пояснени­ями), и комический эффект при этом частично сохра­няется. Один пример подобного переложения - из сборника «Физики продолжают шутить»: Томсон (лорд Кельвин) однажды вынужден был отменить свою лекцию и написал на доске: «Professor Tomson will not meet his classes today» (Профессор Томсон не сможет встретиться сегодня со своими учениками). Студенты решили подшутить над профессором и стер­ли букву «с» в слове classes. На следующий день, увидев надпись, Томсон не растерялся, а, стерев еще одну бук­ву в том же слове, ушел (Classes - классы, lasses - лю­бовницы, asses - ослы).