Разновидности московской речи

Язык Москвы — явление многообразное и лингвистически неодно­родное. Москва всегда представляла собой «языковой котел», т. к. большую часть населения составлял пришлый люд. Поэт-самоучка И.А.

Москва издавна была торговым и культурным центром России. Процесс станов­ления Москвы как промышленного центра начинается со второй половины XIX века. Развивалось прежде всего ткацкое производство. Московские рабочие, в от­личие от петербургских, очень долго сохраняли связь с деревней. Ткацкие фабрики даже закрывались на время летних сельскохозяйственных работ, так как все работ­ники возвращались домой в деревню на покос, жатву и т. и. [Гиляровский 1981; Бурышкин 1990]. Поэтому неудивительно, что в речи многих жителей Москвы долго присутствовали диалектные меты^[13]. (Можно заметить, что эта особенность характеризует речь некоренного московского населения и в наши дни).

Усилению неоднородности московской речи способствовали различные ми­грационные процессы, особенно усилившиеся в послереволюционную эпоху.

Новые пришельцы (а в основном это были сельские жители), перенимая стиль и ритм сто­личной жизни, привносили в традиционный московский быт некоторые особенности своего жизненного уклада, собственные ментальные стереотипы и речевые навыки. Разнообразные «диалектные вливания» в коренной московский говор не могли не внести определенных изме­нений в картину речевой жизни города. Сошлемся на следующее высказывание С.С.Высотского: « эта заведомая неоднородность объекта наблюдения зависит от того, что современный срез языкового ландшафта большого города, как известно, представляет продол­жение, наследие многих линий развития городской речи Москвы дореволюционного периода, причем речи различных социальных кругов городского населения.

С.С.Высотский очерчивает временные рамки миграционных волн для Москвы советского периода. Это 20-е — 30-е гг. нашего столетия. Миграция была вызвана глобальными социаль­ными сдвигами в послереволюционной России. Новая сильная миграционная волна приходит­ся на конец 50-х — 60-е годы и связана с развитием массового жилищного строительства в Москве. В этот период расширяются территориальные границы Москвы за счет подмосковных деревень и происходят сильные миграционные процессы внутри нового городского простран­ства. С одной стороны, москвичами становятся жители подмосковных деревень (что дает им­пульс мощному диалектному вливанию в городскую речь). С другой стороны, происходит мас­совый «исход» коренных жителей Москвы из центра. Результатом этих процессов явилось нарушение старой речевой географии города и его окрестностей. Парал­лельно этому население Москвы традиционно пополнялось за счет приезжих из других регио­нов, что способствовало усилению неоднородности речевого ландшафта города.

Для языка города подобные социальные сдвиги не проходят бесследно. Устная речь «консервирует» социологическую и историческую информацию.

Можно заметить, что социальная стратификация городского пространства все­гда находила отражение в городской топонимике.

Таким образом, одна из причин неоднородности речевого «ландшафта» Москвы связана с миграцией городского населения, постоянным притоком в город жителей других регионов России. Однако, несмотря на сильные миграционные процессы, характерные для Москвы на протяжении всей ее истории, исконный московский говор выдерживал «диалектный натиск» и сохранял довольно стабильно свои ос­новные черты.

С.С.Высотский выделяет следующие основные фонетические черты москов­ского народного говора, составлявшие его специфику.

В области вокализма для данного типа исконно московской речи отмеча­ются аканье и иканье. Московское аканье характеризовалось тем, что в 1-ом пре­дударном слоге на месте фонем , после твердых согласных произносился широкий открытый звук [д], по длительности приближавшийся к ударному глас­ному (а нередко и превосходивший его); гласный 2-го предударного слога был значительно короче; растяжка 1-го предударного гласного сопровождалась повы­шением мелодики, наир.: [спдг'и]. (Именно эта особенность московского народно­го говора отражена в известной дразнилке: «Мы с Ма-а-сквы, с Па-а-саду, с ка-а- лашного ряду»). Ритмическая структура слова в московском народном говоре, по мнению С.С.Высотского, приближалась к ритмике слов в говорах владимиро­поволжской группы [Высотский 1977].

Московское иканье выражалось в произнесении на месте фонем , , , после мягких согласных (кроме шипящих и [ц]) резкого напряженного гласно­го переднего ряда верхнего подъема: в[и]сна, п[и]ры, п[и]рог.

Ударные гласные и были менее однородны, чем в литературном языке, имели дифтонгоидный характер: в[УоЕ]з, л[^иеЕ]с.

После шипящих на месте последовательно произносился гласный [ыэ]: ж[ыэ]ра.

Как особенность исконного московского народного говора в области консо­нантизма С.С.Высотский отмечает произносительную неоднородность мяг­ких шипящих [ш'], [ж']. Он выделяет несколько фаз произнесения соглас­ных: [ш'ш'т'ш'], [ж'ж'д'ж'] —е[ж'ж'д'ж']у, до [ш'ш'т'ш']^[14].

С московским народным говором генетически связаны обе основные разновид­ности современной московской речи — литературный язык и городское просто­речие.

Как неоднократно отмечалось во многих исследованиях, на базе московского народного го­вора сформировались в основном произносительные нормы литературного языка^[15]. А.И.Соболевский, например, писал: «Если мы обратимся к московскому простонародному и подмосковному говору, то увидим, что никаких звуковых особенностей он не имеет. Главное отличие его от нашего говора — в формах и словарном материале» [Соболевский 1897, с. 12- 13]. Ср. также замечание Д.Н.Ушакова: «Пушкинская московская просвирня — безусловный образец, конечно, только произношения, а не литературного языка в целом, так как она, ко­нечно, могла говорить и «склизко», и другие недопустимые в книжный язык слова и формы. Однако она эти «неправильные» слова произносила «правильно», по-московски Словом, и на этих «неправильных» словах произношению московскому, произношению «правильному», можно было бы у нее выучиться, но сами-то эти слова перенимать в литературный язык было бы ошибкой» [Ушаков 1928, с. 6-7].

Таким образом, исследователи московской речи XIX — нач. XX вв. отмечали идентичность московского народного говора литературному языку в плане произношения. Однако С.С.Высотский, специально изучавший фонетику московского просторечия и подмосковных диалектов, высказывал сомнения относительно полного единства произношения коренного московского населения. Он отмечал, что, по-видимому, уже в прошлом веке существовали до­вольно значительные различия между московским просторечием и литературной московской речью в области произношения: «Из всех разновидностей современной речи, которые можно сейчас наблюдать в Москве, я останавливаюсь на данной разновидности речи (т. е. просторе­чии — М.К., Н.1\) определенных слоев коренного московского населения, наиболее противо­поставленной разговорной форме литературного языка. Эта речь сохраняет преемственность с дореволюционным мещанским говором и, несмотря на утрату многих специфических призна­ков, некогда отделявших ее от генетически близкого ей литературного языка, может относить­ся к самостоятельному подразделению» [Высотский 1984, с.26-27].

Итак, уже в начале XX века речь коренных москвичей, по-видимому, не была единой. Не­однородность московской речи получала своеобразное отражение на сцене Малого театра, вы­полнявшего роль хранителя и популяризатора образцовой произносительной литературной нормы¹⁰. В то же время в Малом театре можно было услышать и другую разновидность ис­конной московской речи — традиционное московское просторечие, или московский народный говор. Этот говор звучал в пьесах А.Н.Островского, описывавших быт и нравы купцов Замо­скворечья. Некоторые черты старого московского просторечия встречаются иногда и сейчас в речи представителей старшего поколения москвичей.

В современном московском просторечии некоторые черты московского народ­ного говора постепенно утрачиваются, а некоторые перераспределяются в рамках общенационального языка по другим социальным параметрам. Такова, например, судьба московской растяжки предударного а. Эта особенность характеризует те­перь женскую речь [Розанова 1988].

Специфические черты современного московского просторечия проявляются на разных языковых уровнях (см. об этом [Городское просторечие 1984; Разновидно­сти городской устной речи 1988]). Ниже мы остановимся лишь на произношении, обнаруживающем наиболее устойчивые связи с исконными разновидностями мос­ковской речи.

В современном московском просторечии на фонетическом уровне¹¹ можно вы­делить ряд особенностей, основывающихся на двух противоположных тенденци­ях. С одной стороны, в просторечии «консервируются» некоторые произноситель- ^[16]

ные черты, ушедшие или уходящие из литературной нормы. К ним относятся, на­пример, некоторые случаи ассимилятивного смягчения в группах согласных (де- зи[н'ф']екция), о[т'в']ертка, [ф'с']егда, в дере[в'н']е, па[р'н']ик, у остано[ф'к']и, де[ф'ч']онка и др.); устаревшее для современного языка произнесение [g] или [х] в некоторых словах на месте сочетаний гд, кт, кк (ко^]да, ни[хт]о, [х-к]ому и др.), а также произнесение отдельных слов и форм, сохранившееся теперь преимущест­венно В просторечии (прынц, верьх, О]им, 0]их).

С другой стороны, многие новые произносительные тенденции, обнаруживаю­щие себя и в литературной РР, оказываются в просторечии более «продвинутыми», поскольку в просторечии (по сравнению с РР) ослаблено влияние условий, ограни­чивающих действие той или иной тенденции (ср., например, более широкое рас­пространение явлений редукции гласных, слияния гласных, упрощения групп со­гласных и пр.).

В качестве сугубо просторечных фонетических особенностей можно выделить следующие: устранение зияний путем вставки интервокального [j] или [в] (пиани­но — пиянина, радио —радива, идиот — идиёт, река Яуза — Явуза}', прояснение слоговости конечного сонанта путем вставки гласного (Кремль — Кремли, сен­тябрь — сентябри, рубль — рубли или рубель}', выпадение начального сонанта в группе «сонант + фрикативный + взрывной» (тра(н)спорт, и(н}ститут, и(н)стинкт или и(п)стипк(т)) и нек. др.

Особенно яркими признаками просторечия являются, конечно, лексикализо­вавшиеся и грамматикализовавшиеся формы (ср., например, какао — какава, чер­ненький — чоринъкий, седьмой — семой, серебряный — серебънай, рубль —рупъ', перестирала — перетирала, боишься — боисса, химический — химицкий и др.). Они относятся уже к области просторечной лексики и грамматики, хотя в основе их образования и лежат различные фонетические причины.

Итак, как и в прошлом, неоднородность является отличительной особенностью московской речи в ее некодифицированных формах. С одной стороны, выделяется разговорная речь носителей литературного языка, с другой — современ­ное просторечие, включающее в себя старый и новый слои (см. [Городское просторечие 1984; Крысин 1989] и др.). «Старое» просторечие, генетически свя­занное с московским народным говором, представляет собой явление, исчезающее на наших глазах. «Новое» московское просторечие существенно отличается от «старого» и по социальному составу носителей, и по языковым особенностям. Од­нако данная разновидность современной городской речи описана недостаточно (см., например, [Винокур 1968; Винокур 1980; Ганиев 1971; Журавлев 1984; Пау- фошима 1971, с.268-269] и некот. др.).