Вводные замечания

1. Переходим к рассмотрению основного, поистине неисчерпаемого арсена­ла языковой шутки. Это — словарный состав языка, включающий сотаи тысяч еди­ниц —• слов и фразеологизмов, многие из которых имеют к тому же по нескольку значений.

Исследование шуток, где обыгрывается лексика, не только даст эстетически полноценный иллюстративный материал, касающийся значений слов (в том чис­ле многозначных), но и позволит выделить для того или иного слова некоторые смысловые компоненты, которые остались пока незамеченными. Можно предпо­лагать также, что исследование шуток будет полезным при обсуждении сложных общих проблем лексикологии и лексикографии. Однако роль материала языко­вой игры при обсуждении этих проблем не следует преувеличивать. Коснемся вкратце одной из них —проблемы семантического инварианта (се­мантического ядра, сохраняющегося во всех значениях слова).

2. В последнее время в семантике оживился спор между «атомщиками», акцен­тирующими внимание на различиях между разными значениями слова, и «ядерниками», подчеркивающими единство слова во всех его значениях, стремящимися выделить семантическое ядро слова, инвариант, сохраняемый словом во всех его значениях. Проблема инварианта, как и некоторые другие важ­ные проблемы общей лингвистики, с особой остротой обсуждается в недавней статье Н. В. Перцова [1996]. Автор статьи — противник атомарного задания лекси­ческих значений, установки на дробление этих значений (он напоминает, в част­ности, об установленном в 1991 году рекорде Л. Л. Иомдина, который вычленил для предлога ПО 39 подстатей). Позиция Н. В. Перцова понятна. При изучении значения сочинительных союзов я также стремился найти «мостики», общие ком­поненты, позволяющие увидеть семантическую общность в разных употреблени­ях того или иного союза и избежать излишнего дробления лексических значений (см., например, [Санников 1989: 148—162]).

ческого описания, игнорированию важных компонентов смысла. К тому же даже самые ярые противники «атомарного» подхода вряд ли смогут отрицать, что в си­нонимический ряд слово входит лишь «одним боком», одним из своих значений, тогда как другие значения могут включаться в другие ряды, по значению иногда резко отличающиеся от первого. Так, по данным [Нов. слов, син.], прилагательное пустой 1.1 входит в синонимический ряд со словами пустующий, опустевший, опустелый, порожний 1 — ‘такой, где отсутствует нечто, чего в данном месте есте­ственно ожидать’, а пустой 1.2 — в ряд со словами полый, пустотелый — ‘имею­щий внутри пустое пространство, окруженное со всех сторон однородным мате­риалом’, и члены двух рядов не взаимозаменимы, ср.: В пустой комнате свалены в углу старые стулья (не: полой, пустотелой комнате»); пустые

стебли тростника (не: 'пустующие, опустевшие, порожние стебли»). Важно также, что это касается и морфологических, синтаксических, сочетаемостных свойств, которые иногда резко различны для разных значений одного слова. Это —объективное свидетельство в пользу наличия у слова разных значений. Весьма показательно также, что в своих поисках семантического инварианта гла­гола выходить / выйти Н. В. Перцов использует лексикографический портрет глагола ВЫЙТИ, предложенный Ю. Д. Апресяном, в сущности меняя лишь акцен­ты в описании богатого фактического материала, приводимого Апресяном.

Перцов отмечает, что «современная семантика — с ее преимущественным вни­манием к различиям интерпретации слова (выделено автором.—Я С.) — не уме­ет объяснять эффекты, связанные с совмещением лексических значений» [Пер­цов 1996: 30].

Подводя итог, можно утверждать, что каламбурное обыгрывание слов (в том числе и обыгрывание многозначности слов) не имеет отношения к вопросу о единстве слова, о наличии инварианта и т. д. Каламбур строится на тождестве или сходстве слов или словосочетаний по звучанию или написанию. Смысловое объ­единение (временное и случайное) возникает совсем по другой причине: у гово­рящих есть четкое представление о соответствии формы и содержания в языке: если два слова или словосочетания совпадают или сходны по звучанию, они и по смыслу могут иметь нечто общее. Но об этом мы будем говорить в дру­гом месте (см. с. 454—456)

Значение языковой шутки для исследования лексики состоит в другом. Как мы уже говорили, шутка — не только ценный иллюстративный материал, она позво­ляет выделить для того или иного слова некоторые смысловые компоненты, кото­рые могли бы остаться незамеченными.

3. От описания значения языковых единиц, когда выделяемое исследователем значение лишь иллюстрируется текстовыми примерами, в современной лингвис­тике совершается переход к изучению сложностей во взаимоотношении языко­вой единицы с теми ситуациями, которые она описывает. Слово в своих конкрет­ных употреблениях не укладывается в прокрустово ложе толкования. Известны два способа справиться с этими трудностями: 1) уточнение существующего тол­кования; 2) использование понятия прототипа (совокупность компонентов, важных и отражающих «идеальное», «образцовое», но не являющихся абсолютно необходимыми). Яркой иллюстрацией успешного применения обоих этих спосо­бов является недавно вышедшая книга Анны Вежбицкой «Язык Культура. Позна­ние» (М., 1996). Напомню о двух примерах, приводимых в этой замечательной книге. 1) Анализируя известное толкование слова boat ‘лодка’ («созданный чело­веком объект, который используется для передвижения по воде»), Вежбицка спра­ведливо отмечает, что этому толкованию не соответствует, например, объект, имеющий пробоину, и уточняет толкование: лодки — «это род объектов, ИЗГОТАВЛИВАЕМЫХ ДЛЯ передвижения по воде» [Вежбицкая 1996: 202].

4. Еще одна трудность исследования лексики (особенно, пожалуй, на материа­ле языковой игры) связана с тем, что, по словам Анатоля Франса, слово окружено «ореолом воспоминаний» и переливается «бесконечными оттенками, приобре­тенными на протяжении веков» (цит. по: [Григорьев 1979: 105]). Вслед за В. Н. Во- лошиновым можно утверждать, что ни одно слово не дано нам в его лингвистиче­ски девственном виде. Оно уже оплодотворено жизненными ситуациями и кон­текстами, в которых мы с ним встречались (см.: [Григорьев 1979: 110]).