ЗАМЕТКИ ПО ИСТОРИЧЕСКОЙ СТИЛИСТИКЕ РУССКОГО ЯЗЫКА

1

Стилистика - это область языкознания, которая исследует различные формы проявления сознательного отношения к языку. Об этом отношении говорится тогда, когда дело касается одного из возможных синонимических средств, одинаково приемлемых с точки зрения существующей нормы, когда определяется критерий «правильного» и «неправильного», допустимого и недопустимого, когда исследуются индивидуальные особенности текста, в том числе и особенности словотворчества, когда устанавливается нарочитое употребление слов в целях семантической нюансировки или создания опре­деленного колорита, когда имеются в виду целые комплексы специальных речевых установок и т.д.

Особое место в кругу стилистических проблем занимает проблема разнохарактерного взаимодействия языка и письма. Я.К.Грот в своем из­вестном сочинении «Спорные вопросы русского правописания от Петра Ве­ликого доныне» [СПб, 1876] сочувственно цитирует слова В.Гумбольта, ко­торый исключительно тонко оценивает роль письма в осуществлении язы­ковых изменений. «Письмо, - пишет он, - и в живой речи и в мышлении, по необходимости вступает в связь с языком, частью по законам сопряжения родственных идей, частью вследствие множества случайных поводов оты­скивать соотношение между тем и другим. Поэтому потребности, границы, преимущества, особенности обоих действуют друг на друга. Изменения в письме ведут к изменениям в языке, и хотя собственно так пишут потому, что так говорят, но часто бывает и наоборот, что так говорят потому, что так пишут». Продолжая сказанное В.Гумбольтом, необходимо подчеркнуть, что проявляющееся в различные эпохи взаимодействие написанного и зву­чащего характеризуется различными результатами по отношению к тенден­циям общенародного языка.

Для русского языка изучение его взаимодействия с письмом на про­тяжении многих столетий является делом особенно важным и сложным вви­ду значительной роли южнославянских наслоений, проявляющихся в разви­тии целого ряда написаний и связанных с ними грамматических примет, так или иначе осложняющих «естественную» эволюцию народных, восточно- славянских элементов.

Эта исключительность сочетания «великаго князя» (как и некоторых других специфических сочетаний, о которых мы не говорим) проявлялась в деловых документах ХѴ-ХѴІ столетий далеко не всегда. Чаще и в нем мы находим окончание -ого, принятое в указанных источниках как устойчивая норма. Есть к другие памятники, где повсеместно используется окончание -аго (к числу таких документов относится, например, текст Судебника 1589 года), постепенно приобретающее характер узаконенного орфографическо­го приема, уже вполне отвлеченного от каких-либо добавочных ассоциаций и возможностей реального произношения.

Иное дело адъективное окончание -ый (-ий), которое по понятным причинам может рассматриваться в том же стилистическом плане, что и окончание -аго. Характерно, что в тексте Судебника 1550 года прилага­тельное «великий», выступающее в сочетании «великий князь», также явля­ется исключением на фоне других многочисленных прилагательных, неиз­менно передаваемых с окончанием -ой.

Как бы то ни было, по мере приближения к нашему времени, окон­чание -ый, постепенно утрачивая семантико-стилистическую обусловлен­ность, получает все более широкое распространение, способствуя, в отличие от окончания -аго, выработке соответствующей произносительной нормы. Эта норма, реализуясь, главным образом, в безударной позиции, является, таким образом, не только отражением воздействия славянизированного книжного письма на язык, но и отчетливым проявлением стилистических предпосылок языковых изменений.

Затрагивая отдельные эпизоды истории окончания -ый, мы тем са­мым касаемся одной из наиболее интересных проблем исторической стили­стики русского языка - проблемы употребления форм с разнохарактерными рефлексами так называемых напряженных редуцированный гласных. Раз­личные написания, в их сложном взаимодействии, передают в данном случае множество оттенков, множество зависимостей и специальных установок, в различной степени соответствующих произносительным привычкам и нор­мам определенной среды. Достаточно вспомнить, например, как пестро представляет современный литературный язык (в его устной и письменной форме) образования на -ие и -ье. В одной группе лексики оказываются предпочтительными формы на -ие, обязанные своим утверждением целому ряду разнородных причин (прибытие, причастие, восстание и т.д ); в другой группе лексики последовательно употребляются формы на -ье (счастье, раз­долье, аханье и т.д.); наконец, в третьей группе лексики наблюдается отно­сительно свободное использование одного и того же слова в формах на -ие и -ье, что, как известно, является причиной существования одной из очевид­ных орфографических нелепостей, известных каждому ученику (засилие и засилье, сомнение и сомненье, ср.

О сохранении -и- мы говорим и тогда, когда рассматриваем формы творительного падежа с окончаниями -ию и -ью. Правда, окончание -ию не дожило до нашего времени, но еще в XIX веке (по крайней мере в его пер­вой половине) оно, несомненно, существовало как реальный морфологиче­ский факт, обусловленный характером значения имени и в различной степе­ни представленный в источниках, характеризующих тогдашнюю литератур­ную норму. То же следует сказать и о более ранней поре, начиная рассмот­рение образований на -ию и -ью с документов Х1-ХП столетий.

2

При рассмотрении «напряженного» редуцированного гласного мы говорим о смещении артикуляции, определяющем и-образный характер пе­редаваемого звука; отсюда орфографический прием обозначения -ь- в соот­ветствующем положении буквой -и-. Ассоциации, связанные с этой буквой, несомненно, могли способствовать тенденции к переосмыслению ранней фонетической структуры слова, к своеобразному «узакониванию» -и- на месте слабого глухого в процессе взаимодействия языка и письма. Вместе с

тем на первых порах восприятие соответствующего звука (как -ь- и как -и-), естественно, не могло быть устойчивым, коль скоро данный звук продолжал осознаваться как редуцированный гласный. Эта неустойчивость восприятия (являясь основанием для позднейшего употребления «разделительной» бук­вы -ь-) так или иначе проявлялась уже в древнейших памятниках русского письма, несмотря на резкое преобладание написаний типа радосппао, любъ­вию и подобных, соответствующих южнославянской орфографической тра­диции. Трудно сказать, в какой степени эта традиция, поддержанная нали­чием соответствующих предпосылок в древнерусском языке, отражалась в живом произношении говорящих, отличающихся различным уровнем обра­зованности и различным характером принятых речевых установок.

Для того, чтобы составить достаточно четкое представление об осо­бенностях употребления форм на -ию и -ью в документах древнейшей поры, обратимся к Успенскому сборнику ХП века, воспользовавшись изданием 1971 года. Всего в этом тексте отмечено 59 существительных основы на -і, выступающих в формах творительного падежа. Из этого количества только 15 имен представляют, обычно наряду с окончанием -ию, окончание -ью. Сравнить: божиею благодатью (106 об.), но - духовьною благодатию (113 б); бъшью неприрочьно (266 в,наречие), но - бъшию мьртвъ боудеши (233 г); словесьныя дѣтелыо прѣспѣвъ (104 г), но - дроугыихъ прѣспѣвъ силою и дѣтелию (114 г); болятъ иопаторьскою ересью (107 г); съ кротостью побе- сѣдоуи съ нимь (97 в), но - Давидъ кротостию люди распасе (103 в); лъстью дьяволею одьржима (109 в), но - льстию (233 в); мияостию и любъвью (103 а), но - любъвию же и вѣрою (110 б); оужасохъ ся мыслью (135 б), но - то- ужащоу мыслию (154 в); человѣчъекою плътью (264 б), но - душевьною плътию (265 б); приять и съ чьстью великою и радостью (108 б), но - людие съ радостию изидоша (114 б); соурьскою рѣчью (141 б), но - аще не рѣчию то вещьми (277 в); тъчью от вьсея доуша вѣроуита къ господоу (98 а), но - тъчию пожьдѣте мало (96 г); апостольскою цьркъвью (106 б), но - прѣдъ цьркъвию (96 б); съ великою чьстью (106 в), но - съ великою чьстию (172 в); оженися коупетрою своею рекъше ятръвью (107 в). Все остальные существи­тельные выступают лишь с окончанием -ию, которое принято, таким обра­зом, в качестве нормы.

Рассматривая приведенные выше примеры употребления форм с окончанием -ью (а также примеры, известные нам из других многочислен­ных источников XI-ХП столетий), мы не можем обнаружить ни одной из тех закономерностей, которые скажутся позднее.

характер употребления окончания -ью. Так, обращает на себя внимание сравнительно широкое отражение этого окончания на немногих страницах жития Мефодия, архиепископа моравского (102 б - 109 б). Если не считать занимающих особое место наречий быиью и тъчью, то окажется, что на этих страницах наблюдается больше половины всех форм на -ью, содержащихся в сборнике, состоящем из 304 листов, то есть 10 соответствующих написаний из отмеченных семнадцати. Очевидно, отношение к написаниям с -ию и -ью у различных авторов и переписчиков могло быть различным, причем отме­ченные особенности текстов, по-видимому, трудно было бы рассматривать как отражение реальной диалектной среды.

Иное дело любопытная зависимость флексии -ью от гласного пред­шествующего слога, которая с достаточной четкостью проявляется в доку­ментах древнейшей поры. Речь идет о несомненной реакции на предшест­вующий редуцированный звук, о своеобразной ассимиляции, способствую­щей спорадическому нарушению принятой орфографической нормы. Вывод о действительном наличии отмеченной зависимости может быть сделан уже на основании чисто количественных данных: из 29 написаний с окончанием -ью 22 написания фиксируют слова с редуцированным гласным в основе: былью (3), тъчью (9), льсть (1), любъвь (4), плъть (1), цьркъвь (1), чьсть (2), ятръвь (1). Таким образом, слова с редуцированным в предшествующем слоге составляют более половины всех слов, принимающих окончание -ью (8 из 15), тогда как из 44 существительных, употребляющихся лишь с окон­чанием -ию, только 5 слов представляют в указанной позиции -ъ- или -ь-: кръвь, пр'кльсть, пьрсть, смьрть, трьсть. Существование отмеченной зако­номерности подтверждается не только материалом Успенского сборника, но и свидетельствами целого ряда других документов XI-ХП веков. В Остро­мировом евангелии отмечается единственная форма на -ью - цьркъвью: его же оубисте между цьркъвью и алтарьмь (215 об.). В своем исследовании «О языке Ефремовской кормчей ХП века» [СПб, 1912] С.П.Обнорский приво­дит следующие написания, передающие окончание -ью: тъчью, кръвью, цьркъвью, чьстью [стр. 29]. Из Стихираря ХП века, где -ь- вместо -и- встре­чается «в виде исключений», А.А.Шахматов приводит написания кръвью и чьстью [Очерк...,стр.215] и т.д. Очевидно, в совокупности других обстоя­тельств отмеченная нами причина сохранения флективного еря, приобре­тающего характер орфографического показателя йота, также может быть принята во внимание, коль скоро дело касается все более широкого распро­странения написаний типа радостью, ночью в русских источниках ХШ-ХІѴ веков.

О решительном преобладании форм на -ью по сравнению с формами на -ию в документах указанной поры говорят, например, показания всех трех почерков Синодального списка 1 Новгородской летописи, исследован­ного Б.М.Ляпуновым. Вот те выдержки из «Исследования о языке Сино­дального списка» [СПб, 1900], которые имеют отношение к рассматривае­мому нами вопросу: «В 1-ом почерке...на 19 примеров суф.твор.ед.ч. - ью...только 7 -ию» (стр. 190); «во 2-ом почерке в форме твор.ед. слов ж.р. на - ь и им подобных преобладают примеры с -ь-: 13 р. -ью... и 3 -ию» (стр. 192); «в 3-ем поч....в ф. твор. ед. основ ж.р. на -ь только 3 р. -ию при 20 случаях - ью» [стр. 195]. Эти данные имеют для нас значение постольку, поскольку

позднейшие летописные списки (и, в частности, Комиссионный список 1 Новгородской летописи, относящийся к XV веку) позволяют наблюдать красноречивую картину восстановления написаний на -ик>, обусловленную обшей тенденцией к «славянизации» литературного повествования. После­довательно проведенное сравнение совпадающих текстов Комиссионного и Синодального списков позволило выявить следующие текстовые примеры: прия и сь любъвью князь Святослав и митрополитъ (СС,52 об.), но - въсприяша его с любовию князь Святослав и митрополит (КС,120); и възво- роти е съ чьсгью домов (СС,56), но - и възврати е с честию домовъ (КС, 122); начаша слати съ поклономь льстью (СС,87), но - начаша слати с поклономъ лесгию (КС, 138 об.); выправи божиею помоцью святыя София (СС,117), но - выправи божиею помощию и святыя Софья (КС, 156 об.); бѣдною смертью предаша душа своя господеви (СС,124 об.), но - бѣдною смертию предаша душа своя господеви (КС, 160 об.); призираеши на нас убогых своею многою милостью (СС,130 об.), но - призираеши на нас убогых многою милостию (КС, 167 об.); иде князь Ярослав съ новгородци и съ всѣю областью (СС,117 об.), но - иде князь Ярославъ с новгородци и со всею областю (КС,156 об.).

Просматривая перечень замен, легко убедиться, что они проявляются, Главным образом, в формах отвлеченных имен и, следовательно, уже в тек­стах XV века обнаруживается зависимость, так или иначе продержавшаяся в русском литературно-письменном языке вплоть до середины XIX века. Правда, окончание -ию на месте раннего -ью засвидетельствовано в форме существительного кость, однако, выступая в составе характерного фразео­логического сочетания, это имя, без сомнения, приобретало «отвлеченный» характер: Ср. а инии ту костью падоша (СС,118 об.), но - а инѣи ту костию падоша (КС,157 об.). Показательно и другое: когда дело касается конкрет­но-собирательных имен, наблюдается обратная замена, то есть на месте -ию Синодального списка в Комиссионном наблюдается -ью. Сравнить: съ но- вотържьци и съ ладожаны и съ всею областю Новгородскою (СС,60 об.,а ' также 95, 123), но - с новоторжьци и с ладожаны и со всею областью новго- ¹ родчкою (КС,124, а также 143, 160); той же осени ходи Ярославъ ратию на ’ Црьниговьскую волость (СС,115), но - того же лѣта ходи Ярославъ на Чер­

ниговъ ратью (КС, 155).

Проведенные наблюдения могут быть продолжены на материале Мо­сковского летописного свода конца XV века, текст которого частично мо­жет быть сопоставлен с Лаврентьевским списком летописи. Характер отме­ченных замен, как легко убедиться, вполне соответствует тому, что дает нам Новгородская 1 летопись: дело касается лишь специфической группы отвле­ченных имен. Ср. обѣдаша братья на скупъ с любовью великою (ЛЛ,61 об.), но - обѣдаша вкупѣ с любовию великою (МЛС, 2 об.); с честью положиша и въ рацѣ (ЛЛ, 69), но - положиша его в рацѣ с честию (МЛС, 12); аще ли за­вистью молвишь (ЛЛ, 87), но - аще ли завистию глаголеши (МЛС, 20). При более конкретных значениях слов отмеченная замена не наблюдается. Ср.засыпаше перстью (ЛЛ, 62 об.), ко - засыпаніе перстью (МЛС, 4 об.); взяша...с добытком и с челядью (ЛЛ.94), но - взяша...с добыткомъ и сь челя­дью (МЛС, 28 об.).

Общая картина использования окончаний -ию и -ью в многочислен­ных текстах ХѴ-ХѴІІІ веков проявляется, таким образом, достаточно опре­деленно. Перед нами один из примеров зависимости облика слова от его се­мантической характеристики, зависимости тем более любопытной, что са­мые границы между «конкретными» и «отвлеченными» именами являются, как известно, в значительной степени условными. Вполне понятно поэтому, что некоторые кажущиеся нарушения отмеченной нормы требуют специ­альных оговорок и пояснений. Так, исследуя язык «Домостроя» и приводя полный перечень слов, выступающих в творительном падеже с окончанием - ью, М.А.Соколова замечает: «Большая часть этой лексики тесно связана с бытом, обозначает сугубо бытовые понятия, как соль, студень, гниль, зат- холь, плеть и т.д. Только два существительных казнь и добродетель, особен­но последнее, нарушают до некоторой степени характер той группы имен, которая в нашем памятнике имела только флекию -ью и которая покрывала собой повседневные понятия и не несла даже и в своей форме книжного ха­рактера высокого стиля. Для нашего же памятника это имя существитель­ное, широко используемое в нем, действительно своим содержанием не обо­значало какой-то особой отвлеченности, оно по самому характеру памятни­ка было тесно связано с бытом. Существительное же казнь по значению сво­ему близко к значению наказание. Все остальные существительные, имею­щие значение отвлеченных понятий, в форме творительного падежа имеют только флексию -ию...Нет достаточных оснований объяснять эти случаи особенностями графики: слишком четок и определенен состав и характер лексики, принимающей ту или иную флексию в форме интересующего нас падежа».

Все эти факты свидетельствуют об очевидной специализации оконча­ний, о своеобразной тенденции к устранению флективной синонимии, обу­словленному тонкой реакцией на значения слов. Эта тенденция так или ина­че способствовала сохранению обеих возможных форм. С другой стороны, развитие передаваемых значений, осуществлявшееся в различных жанрово­стилистических условиях, неизбежно приводило к осложнению ранних про­тивопоставлений, естественно, препятствуя нормализации флективных раз­личий. Как бы то ни было, литературный язык XVIII века, то есть времени, непосредственно предшествующего периоду становления пушкинской нор­мы, позволяет увидеть и ту, и другую сторону отмеченных отношений, по­скольку наряду с очевидной реакцией на «отвлеченность» здесь наблюдают­ся и случаи «полной» синонимии разнофлективных образований.

Отмечая все это, важно подчеркнуть и еще одно обстоятельство, пред­ставляющееся весьма неожиданным: выясняется, что собственно семантиче­ская обусловленность интересующих нас образований смыкается с их зави­симостью от определенной организации речи. В языке поэтическом (в част­ности, в языке А.С.Пушкина), в отличие от языка прозы, особенно рано по­лучила распространение и закрепление форма на -ью. Таким образом, в данном случае стихотворная речь как бы резко опережает прозаическую на пути формирования будущей нормы.