Третье письмо,1 в котором еще раз трактуется о рентах2и кредите и в котором объясняется употребление денег вообще и преимущество бумажных денег в частности.

М. г., я чрезвычайно польщен, не как автор, но как гражданин, что мои письма ³были хорошо приняты в вашей провинции и что они завербовали в число сторонников Системы большинство тех, которым вы их сообщили.

Их интерес обязывает меня еще раз возвратиться к этому вопросу и представить им затем со всех сторон Систему, которую они еще не научились ценить. Очень трудно чувствовать благо какого-либо об­щего распоряжения, как бы ни было оно благодетельно в действитель­ности, если оно неудобно для нас лично. Еще более считаются обос­нованными жалобы, если они исходят от круга людей, к которому мы принадлежим. В таком случае люди начинают считать этот круг из самолюбия самым важным в государстве и из-за ошибки в расчете — самым многочисленным.

Как раз именно так и обстоит дело с теми, кто жалуется на выкуп государственных рент. Они считают дурным, что государство делает то самое, что они не преминули бы сделать сами, если бы могли.

По поводу, напр., выкупа рент, к которому я возвращаюсь, я не оспариваю достоинства и ранга у большинства из тех, которые жалуются на него; но я не сообщу им ничего нового, чего не сказали бы они сами, если я скажу дальше, что с точки зрения общего блага часть государства, имеющая наибэльшеё значение, состоит из пахарей и рабочих, или из деревенского люда и жителей городов, к которым следует присоединить торговцев. Вот источник всяческого богатства королевства, вот то, что поддерживает все другие классы жителей и граждан. Быть может, не будут отрицать, что этот первый класс вместе с тем и наиболее многочисленный. В таком случае, я спраши­ваю, состоит ли его достояние в рентах и наносит ли ему ущерб выкуп их? Я, кроме того, спрашиваю, разве Система в своих испытанных уже основаниях и в своих уже известных планах не способна содей­ствовать обработке земли, работе мануфактур, деятельности торговли? Я не упоминаю здесь о бесчисленном множестве тех, которые извле­кают средства своего существования непосредственно из королевских денег и которым нынешнее положение вещей дает спокойствие, не один раз ими терявшееся раньше.

Когда давали обещание, что Система обогатит королевство, это обещание совсем не означало, что Система сохранит богатства

у тех, кто ими владел, в особенности если эти лица упорно продолжали итти путями, противоположными тем, кои открывало им государство, и продолжали подрывать всеми мерами доверие к правительству своими речами и своим поведением. Довольно того, чтобы общество было богатым, а для того, чтобы убедиться в том, что оно таково, доста­точно войти безразлично в дом какого угодно частного лица, посмо­треть при выходе и на аллеях общественных мест, прогулок и зрелищ, достаточно пройти по улицам Парижа.

Я хорошо знаю о постыдных прозвищах, данных тому сорту людей, которые сумели нажиться, чтобы не пользоваться их же терминологией; но я так же хорошо знаю, что Система обогатила невероятное количество вельмсж и лиц наиболее значительных; и самый мягкий ответ, который я мог бы дать всем этим болтунам, за­ключается в том, что они во всех отношениях чрезвычайно плохо осве­домлены. Во всяком случае, дверь к богатству была открыта для всех, и в этом заключается главное отличие прежних способов обогащения от способов обогащения при помощи Системы. Высокопоставленные лица не принимали раньше участия в выгодных операциях; и из остальных принимал в них участие не всякий, кто хотел. Я же жалею только тех, которые, имея намерение купить акции, не получили выкупных сумм ¹достаточно рано, и число таких очень невелико. Но еще далеко не все для них потеряно, и у них еще есть время, если они хотят разбогатеть при помощи акций более успешно, чем они бога­тели при помощи рент.

Скажу еще раз всем держателям королевских займов и в особен­ности тем, кто жалуется на редукцию рент до 2'%, что, если обыкно­венные ренты дают меньший процент, чем процент королевских зай­мов, а королевские ренты имеют в своем основании капиталы, уже истраченные в момент самого займа, естественный конец королевских займов есть не выкуп их, а банкротство, что мы и имели бы в один пре­красный день, если бы не было Системы.

с другой стороны, что городские сборы и налоги уплачивались с чрез­вычайными затруднениями и почти не давали доходов?

И государственные и частные займы, на основе прежней системы, приносили вред и заимодавцу, и должнику,и государству. Они наносили ущерб заимодавцу самой высотой дохода в настоящем, угрсжавшей ему конечным банкротством. Они были вредны должнику высотой процента, которая, по нашим доказательствам, оказывается чрезмерной; так что и в менее подозрительные времена вы можете услышать слова, подобные моим, что никакая рента не могла держаться тридцать лет, не разорив должника (constitutionnaire), благодаря арестам на его имущество.

Я хорошо знаю, что защитники рент говорят, что должник распоря­жается полученной суммой в том смысле, что он или освобождает себя в данный момент от долга или от другого затруднительного дела, либо он приобретает должность или почетное звание,³ ценимое людьми, после чего он оказывается в состоянии заплатить своему кредитору из своих сбережений, я не сомневаюсь, конечно, что всякий, кто занимает деньги посредством установления ренты [на свое имущество или доходы] и [при этом] не разоряется, прибегает к хитрости, на дол­гое время затрудняет себя, посягает на доход с другого своего имуще­ства для того, чтобы освободиться от долга.

Я признаю, что погашение или понижение рент порождает не­удобство для тех, кто получает выкупные деньги или кто может вло­жить эти деньги в новые ренты, только из более низкого процента.

Это одно из тех зол для частных лиц, которые необходимо порождаются принципом общего блага.

Таким образом, когда мне говорят: Сколько людей, расстроен­ных погашением рент! — вот мой ответ: Это происходит оттого, что общественное положение так глубоко изменилось, что почти отпала всякая необходимость займов; или, если кто-либо и имеет нужду произвести заем, деньги сделались настолько обильными, и их обраще­ние настолько легким, что получить их стоит очень дешево. Неужели вы требуете, чтобы я досадовал по поводу этого обстоятельства, в особенности, когда государь предлагает всем в торговле ресурс, несравненно более верный, чем рента, и очень хочет обеспечить, при помощи вклада в банк и других предосторожностей, имущество клира, коммун, вдов и малолетних? Неужели вы требуете, чтобы король и ваши сограждане остались под тяжестью забот не для того, чтобы вы чувствовали себя более обеспеченными, ибо вы в очень плохом положении, но для того, чтобы дать вам доход сообразно с вашими предрассудками и вашими привычками? А как было раньше? Доста­точно известно, что обычай учреждения рент появился очень поздно в римской юриспруденции. Все народы древности, прославившиеся или своими законами, или своими богатствами, из обыкновенного и признан­ного законом имущества знали только земли и торговлю. Даже теперь обычай установления рент мало употребителен вне Франции, где он рас­пространился тоже с очень недавних пор. Народы, по крайней мере, те, которые знают толк в торговле, мало одобряют этот обычай и ценят его очень низко. В самом деле, что думать об одной части граждан, которая живет и существует в довольстве, давая взаймы другой части граждан, разоряющейся от этого? Я хорошо знаю, что закон спасает этих первых, посредством продажи имущества должника, от упреков в явном лихоимстве,⁶за которое я их все же не обвиняю. Но каким образом осуществляется эта продажа? Она осуществляется только при условии очень строгой уплаты всех недоимок (государственных и сеньериальных налогов и повинностей); и, таким образом, сумма денег, данная под залог имущества, на которое наложена ипотека, в действительности менее обеспечена, чем сумма, данная на шесть ме­сяцев на основе простого векселя.

Конечно, можно было бы сказать держателям ренты: давайте взаймы ваши деньги на таких условиях, на каких вы можете, раз вы находите заемщиков. Но, с другой стороны, разве король, который готовится сам давать взаймы, потерпит, чтобы его подданных мучили слишком высоким процентом? Ему весьма угодно, чтобы его подданных предупредили, что всякий заем под проценты, как бы он ни был легок, невыгоден для заемщиков, и что они действовали бы с большим расчетом, если бы обходились без займа даже у короля, хотя последний и имеет намерение уменьшать свои проценты все боль­ше и больше. Он приглашает своих подданных поставить свое често­любие и свои предприятия в зависимость от действительного состояния их имущества; и, обходясь без займов, насколько они смогут, они ока­жутся в состоянии впоследствии улучшить свое положение более верным способом. Пусть заимодавцы, со своей стороны, вместо того, чтобы искать задавленных нуждою или неблагоразумных для того, чтобы втянуть их в долговую кабалу, помещают свои деньги во все­общее торговое общество, которое только что основано: вот способ их употребления, который сам по себе исключает всякое подозрение в лихоимстве; вот способ, который в одинаковой мере позволяли и одобряли естественные законы, и гражданские, и церковные, и кото­рый их обогатит, содействуя общему благу нации.

Я отвечу лишь одним словом по поводу легкости расточения имущества, заключающегося в бумагах. Это то неудобство, которое всегда было у купцов, дельцов и просто частных лиц, имущество которых заключалось в портфеле. И, однако же, я не поколебался бы, имея в виду общее благо, предпочесть его, в сравнении с сутяжниче­ством, неисчерпаемым источником которого является учреждение рент. Средства теряются ьследстиие расточительности только благодаря не­благоразумию, тогда как процессы разоряют независимо от того, со­вершены ошибки или нет. Я не сомневаюсь, милостивый государь, что вы обратили внимание на то место, где я сказал, что акции более надежны, чем ренты. Я надеюсь, что мне удалось установить малую надежность рент. Почти всеобщее банкротство, которое постигло бы их без Системы, можно было бы считать предположением; но трудность, с которой получались доходы [от рент] к концу прошлого царствования, не исчезла еще из вашей памяти. Таким образом, дело идет о том, чтобы доказать, что акции надежны; и, скажем больше, что они представляют¹ собою наиболее надежный вид дохода.

Я совсем не думаю разрушать здесь преимущества земельной собственности; никакая Система не благоприятствовала ей в такой степени, как эта последняя: в то время, как способ наложения тальи заставлял крестьянина бояться улучшать землю и снабжать ее рабо­чим скотом, из страха быть обложенным более крупной суммой на­лога, тот способ, которым теперь предлагают взимать королевские налоги,⁷обяжет всех владельцев обрабатывать землю до последних граней своего поля и извлекать из сельского хозяйства все возможное. Спокойствие и довольство увеличат народонаселение в королевстве, будут привлекать людей и из других стран, а такое постепенное увели­чение повысит эксплуатацию домсв в городах и особенно в столице.

Хрестоматия. 21

Можно сказать даже, что в то время, как прежнее управление финан­сами не давало ничего и с каждым днем приводило все к запустению и гибели, новая Система в такой мере благодетельна, что и доверие и недоверие, которое можно иметь на ее счет, одинаково обращаются к выгоде королевства. Доверие к ней побуждает вкладывать капиталы в индийскую торговлю, а недоверие заставляет распахивать новые земли и строить дома. Система, наконец, доставляет неблагодарным средства для того, чтобы принять тот путь, который они хотят. Ведь, не говоря о неравенстве ежегодных урожаев, обычное содержание большинства земель поглощает почти весь доход с них; известна также непрочность частных домов, не говоря уже о частых ремонтах, иногда капитальных, которые приходится им делать.

Ничего подобного не знают доходы от той обширной и могуще­ственной торговли, которую может создать и вести Франция. Мы не хотим сказать, что исчезнет риск, связанный с морскими пред­приятиями; но кораблекрушение, которое иногда разоряет до тла отдельного купца, так сказать, нечувствительно для нации в целом. Не только одна торговая флотилия покрывает потери другой, но один год уравнивает другой. И чего только нельзя ожидать от могущества нации? Я говорю в данном случае не столько о могуществе оружия для защиты от неприятельского нападения, сколько о могуществе тор­говли, в которой должны будут принять участие все те, которые есте­ственно были бы нашими врагами. Слабый купец, которого зависть толкала бы на то, чтобы разорить сильного купца, замечает скоро, что его выгода состоит в том, чтобы соединиться с ним и еще более усилить его. Уже давно известно, что в области коммерческих сделок и бан­ков наиболее крупная биржа привлекает к себе все и оставляет дру­гим лишь отдельные поручения. Здесь я даю только общие точки зрения на этот предмет; со временем я их разовью полнее.

Но уже сейчас я могу указать основания надежности акций и уплаты дивиденда (repartitions); это та легкость, с которой государство сможет удовлетворить их при помощи кредита и банковых денег. Всякий кредитор ищет в своем должнике двух условий: добрую волю и возможность платить. Ибо, без этих двух условий, самый путь принуждения может лишь ускорить банкротство должника и ввести кредитора в новые издержки. По отношению к королю, к которому путь принуждения не может иметь места, риск кре, итора заклю­чается ь том, что о.· рассчитывает лишь на'добрую волю короля. Дело идет, таким образом, лишь о его возможности платить; и, сказать правду, короли не платили или не будут платить по своим долгам, только в случае невозможности сделать это. Великая не­обходимость кредита, так или иначе понятого, плохо или хорошо осуществляемого, заставит их всегда сохранять доверие к себе, насколько возможно.

Наилучшей Системой, безусловно, будет та, которая даст государю более надежные средства легче уплачивать все свои долги, которые теперь являются не чем иным, как его расходами. Мне могут возра­зить, между прочим, что самая легкость, с которой государь сможет расходовать, может повести к громадным затруднениям.

Всем возражениям подобного рода я отвечу, что я не беру на себя ответственность за лиц, но лишь за Систему. Кроме того, расходы, которые не заставляют входить в долги, совсем не вредны для государя. Итак, Система более способна, чем какая-либо другая известная форма управления, дать одним и предупредить от разорения других. Вот все, что можно требовать. Впрочем, те, кто возражает, полагают, что Система должна быть истинным источником богатства, но это, конечно, не те люди, с которыми мы имеем теперь дело. Я лишь имею в виду тех, которые думают, что бумажные деньги, став на место металличе­ских, наполняют королевство химерическим и ложным благом.

Ответ на такой довод или на такой упрек и составляет главный предмет этого третьего письма, остальная часть которого вам даст нечто еще более новое, чем два предыдущих письма. Однако, все это новое основывается на наиболее древних политических принципах, на первом установлении денег, на опыте всех наций, показывающем недостаточность и затруднительность употребления одного золота и серебра для обращения и для торговли.

Я твердо уверен, что никакая Система не может быть хорошей, если она не основана на неопровержимых аксиомах, которые приняты всеми людьми, пользующимися хотя бы немного своим разумом. Сама философия ставит нас выше многих традиционных мнений лишь в том случае, если она подчиняет .нас разуму и здравому смыслу, который обыкновенно находится в противоречии с мнениями. Разница между человеком философом и человеком предрассудка, между разу­мом истинным и заблуждающимся, между человеком, который думает и размышляет, и тем, который краснобайствует и увлекается, заклю­чается не в том, что один принимает предлагаемые принципы, а другой нет; они принимают их обыкновенно оба. Но один, приняв принцип, не покидает его никогда; он ставит в зависимость от него все, что он говорит, он рассматривает, как установленную истину, все то, что вытекает как необходимое следствие из этого принципа, независимо от того, является ли это положение старым или новым, принимается ли оно всеми или никем не принимается. Человек предрассудка не поступает так. Когда его подводят от принятого принципа к новой истине, он сначала отрицает ее, стараясь скрыть свой стыд криками, бранью и, в особенности, лживыми и клеветническими заявлениями. Затем он пугается всего того, что представляется ему в разумной форме. Он доходит до того, что начинает говорить, что есть много таких мате­рий, в которых разум не имеет приложения и где должны решать при­нятое мнение, привычка или даже старое заблуждение. Истина, тем не менее, преодолевает все препятствия и становится мало-по-малу принятым мнением, ибо она основана на принципах здравого смысла.

Все начинают замечать скоро, что в Системе, на которую нападали, нового есть лишь новая комбинация частей; все замечают невежествен­ную нелепость большинства возражений, которые ей противопола­гались. Что делает в таком случае человек предрассудка, сбитый с толку результатами, которых он не видел в причине? Он спасает себя, говоря, что Система не имеет ничего нового, ничего такого, что не было бы известно во все. времена. Он высказывает немного более

правильную мысль, чем раньше, ибо и после Декарта находили все то, что он сказал, в Платоне и в Аристотеле.

Допустив это, я прошу вас вспомнить один общий принцип, кото­рый вы, без сомнения, признали вместе со мной, читая мое первое письмо; а именно, что кредит есть самое большое богатство коммер­санта; откуда я заключаю, что кредит должен быть самым главным ресурсом и самой великой силой государства. Если бы в то время, когда голландцы писали нам свои законы в Гертруденберге,⁸кто- нибудь смог бы их заставить отказаться от их кредита и ограничиться их звонкой монетой, они были бы принуждены тотчас же уступить нам. Именно только благодаря кредиту это столь небольшое государ­ство, имеющее гораздо меньше денег, чем мы, удерживалось против могущества нашего оружия и всегда заключало с честью мирные договоры.

Первое применение кредита заключается в замещении денег бумагой, и это применение может считаться одним из тех народных учреждений, изобретатель которых совершенно неизвестен, или, лучше сказать, которые совсем не имеют отдельного изобретателя. С тех пор, как среди людей появилась регулярная торговля, тот, кто имел нужду в деньгах или у кого не оказывалось денег для расплаты, давал бумагу вместо денег, и кредитор довольствовался ею. Легко видеть, что этот способ значительно увеличивает количество металли­ческой монеты, недостаток которой всегда чувствовался бы без кре­дита; так что можно утверждать, что таких верных и обеспеченных билетов в торговле распространено на гораздо большую сумму, чем имеется денег во всех кассах коммерсантов, взятых вместе. Такое употребление ценных бумаг пошло еще дальше между крупными пред­принимателями; ибо их билет переходил с места на место и часто способствовал совершению множества сделок прежде, чем возвратиться к своему источнику; так что их билет представлял столько денежных сумм, сколько их нужно было бы видеть в руках тех, которые ими поль­зовались в своих операциях.

Система в этом отношении не сделала ничего иного, как ввела во всеобщее употребление, начиная с короля, то, что природа обмена и, так сказать, необходимость вещей уже ввели среди частных лиц. Таким образом, вместо того, чтобы рассматривать Систему, как не­переносимое новшество, я очень удивлен тем, что она сама не уста­новилась с давних пор. Тем не менее, известно, что всякое государство до сих пор держалось лишь в той мере, в какой оно сделалось при­частным этой Системе.

Обыкновенный человек не преминет заметить относительно выше­сказанного, что частный билет держится и сохраняется тем, что люди вольны его принимать или не принимать в уплату; я же, наоборот, утверждаю, что кредит этого билета подвергается сомнению, а его цир­куляция — ограничению, в силу того обстоятельства, что его акцеп­тация свободна. В самом деле, первый, кто отказывается его принять, не имея даже для этого специальной причины, дает повод опасаться, что частное лицо, выпустившее этот билет, зависимое не только от видимых затруднений в делах государства, но и от тайных затруд-

нений в своих частных делах, не в состоянии уплатить суммы, гаран­тированной его подписью. Этим он останавливает циркуляцию билета и заставляет его беспрестанно возвращаться к своему источнику. Если же его обязаны принимать все, может случиться, что он никогда не вернется к своему первоначальному источнику и что, таким образом, лицо, выпустившее такой билет, никогда не окажется в необходи­мости оплатить его.

Это первое положение настолько очевидно, что мне было бы стыдно его доказывать, если бы не встречались люди, глубоко понимающие в делах, которые беспрестанно упрекают нынешнее правительство в при­нудительном кредите: как будто может существовать общий кредит, который не был бы основан на статутах и законе. Деньги и те нужда­ются в них для циркуляции, и приходилось не раз прибегать к власти для того, чтобы заставить некоторых лиц принимать некоторые мо­неты или принимать монету по определенному курсу. Это принуждение утверждает всеобщее доверие, потому что обыкновенный человек не принял бы никогда монету или бумагу, которых кто-либо имел бы право не принимать. Я много раз слышал, как вы сами жаловались на то, что указы на этот предмет оказывались недостаточно скоро из­вестными в деревне для того, чтобы внести успокоение в умы. Итак, ничто лучше не свидетельствует об истинности какой-либо Системы, как то обстоятельство, что, нападая на нее, высказывают беспрестанно вещи, с ней согласные.

Как раз отсутствие принудительного κ∖pca вводит в такие узкие границы торговлю частных лиц. Лишь суверен может иметь настоящий кредит, а частные коммерсанты могут иметь лишь тень его. Это одно позволяет понять, сколь велика слабость правительства, при котором простые буржуа могут хвастать, не проявляя особого нахальства, что они имеют больший кредит, чем король, потому что король пользо­вался своим кредитом, чтобы занимать также, как и они, суммы, ко­торые он однако не возвращал, как они, в то время, как кредит суве­рена состоит втом, чтобы платить полноценно самым своим обещанием, чего не могли бы сделать со своим обещанием частные лица.

И, наконец, быть может вы скажете, что, каковы бы ни были усилия моего ума, я не понимаю, каким образом бумага может действительно оплатить товар; и если она мне послужит для того, чтобы получить товар, последний предъявитель билета окажется, несомненно, в убытке. Я мог бы ответить сначала, что, раз циркуляция установилась, этого последнего предъявителя нет совсем; но вот ответ более существенный и более решительный.

Среди людей не существует иных реальных богатств, кроме про­дуктов и товаров, и нет иной реальной торговли, кроме обмена этих продуктов или этих товаров. Золото, серебро, медь, билеты, меченные и нанизанные на веревку раковины, которыми пользуются кое-где на Африканском берегу, — все это лишь опосредствованные богат­ства или знаки передвижения реальных богатств. Владельцы продуктов или товаров, получают ли они их с своей земли или добывают их из земель и вод, никому не принадлежащих, доставляя эти і родукты или эти товары тем, кто предъявляет спрос на них, имеют право полу-

чать взамен какую-нибудь другую вещь. И, так как эти послед­ние не имеют часто вещей, в которых нуждались бы первые, последние дают первым в знаке сделки, каков бы этот знак ни был, признание, не определяющее природы вещи, которую они получили, но определен­ное в отношении своей цены. Таким образом, я рассматриваю один экю как билет, смысл которого можно было бы выразить так: «любой продавец даст продукта или товара, в которых предъявитель билета имеет нужду, на сумму в три ливра за такое же количество другого продукта или товара, которое мне было доставлено» и за подпись, изображение государя или какой-нибудь другой общепризнанный знак.

Все знаки сделки (transmission), таким образом, равны или безличны, поскольку они представляют всякий вид вещей и поскольку они являются общей мерой их цены и их ценности (prix — valeur). Если я должен дать два мюида хлеба за один мюид вина, то, при существовании установленных знаков сделки, я отдаю один знак за один мюид зерна в то время, как отдаю два за один мюид вина.

Это понятно без труда и показывает вам, что в том случае, если банковый билет не производит денег, чего и нет на деле, никакой предъ­явитель такого билета не потерпит убытка, потому что он имеет на нужный для него товар такой же титул, как и первый, который этот товар получил. Дело идет теперь относительно того,чтобы рассмотреть, какие знаки сделки наиболее удобны для государства. Знак сделки может быть выражен в материале, который сам по себе не имеет цены или имеет цену настолько низкую, что она не имеет никакого значения, вроде бумаги или раковин; или, наоборот, он может быть выражен в материале, который сам по себе есть ценный товар, напр., металлы; и среди этих металлов можно выбрать такие, которые добы­ваются в королевстве, как железо или медь, или такие, которые при­ходят извне, как золото и серебро.

Металлы издавна употреблялись для того, чтобы служить знаками сделки или монетой: во-первых, потому, что они до известной степени не ухудшаются и не портятся, переходя постоянно из рук в руки; и, во-вторых,потому, что они поддаются точному делению и,таким обра­зом, могут служить точной мерой наиболее дешевых товаров. Сначала применялись железо и медь, которые находимы повсюду; ибо, есте­ственно, нельзя употреблять для знаков сделки на товары своей страны материал, который можно достать только из-за границы. Я хорошо понимаю, что народы, которые владеют золотыми и серебряными рудниками, жадно воспользовались соблазном, в который вверг другие народы блеск этих двух металлов. Этот соблазн доставил первым ' бесконечные преимущества, привлекши к ним, как подать, товары других наций. Но он бросил соблазненные народы в ужасное затруднение, заключающееся в том, что у них часто не бывает до­статочного количества драгоценных металлов для торговли, уже установившейся у них: так что многие из них, по недостатку знаков, не"могли купить нужные им товары, несмотря на то, что последние изобилуют в их собственной стране. Затруднение становится еще более значительным, когда недостаток этих знаков оказывается у государя,

потому что, не говоря об общих, а иногда экстренных расходах, которых требует сохранение государства, самая большая часть его подданных существует на жалованье или вознаграждение, которые он им дает. Этот недостаток материала происходит обыкновенно и от сознательной алчно­сти соседей, и от слепого недоверия подданных. Соседи, также любители золота и серебра, имеют необычайную ловкость, чтобы привлечь их к себе, совращая даже некоторых из подданных недозволенными и преступ­ными выгодами; или, наоборот, подданные, не погрязая в такое взяточ­ничество, запирают эти знаки сделок, как действительные сокровища, побуждаемые к этому некоторой долей страха или недоверия, которое я всегда называю слепым, потому что оно останавливает циркуляцию, наносит государству ущерб и оказывается способным больше, чем что- либо другое, навлечь на других и на них самих скудость, которой они боятся. Но вот безусловное лекарство для этого зла: нужно дать людям знак сделки, материал которого был бы взят в их же стране и количество которого государь мог бы увеличивать и уменьшать, сообразно с потребностями государства и торговли, и в особенности чтобы этот знак не имел никакой внутренней ценности. В этом заклю­чается главное условие, на котором я считаю нужным настаивать. Золото и серебро суть, естественно, такие же товары, как и всякие дру­гие. Часть золота и серебра, употребленная на монеты, была всегда свя­зана с этим употреблением, и ювелирам всегда была запрещено поку­пать крупные золотые и серебряные монеты (Icuis d’or et d^,argent) и перерабатывать их в изделия. Таким образом, эта часть драгоценных металлов была изъята из коммерческого оборота законом, имевшим свои основания в прежнем управлении, но невыгодном в себе самом. Это все равно, как если бы изъяли часть шерсти или шелка, нахо­дящихся в королевстве, для того, чтобы употребить их на выделку знаков сделки: не оказались ли бы в более выгодном положении люди, если бы эти материалы возвратили их естественному употреб­лению и стали бы употреблять для этих знаков сделки материал, ко­торый сам по себе ничему не служит? Но наибольшее преимуще­ство знаков, сделанных из ничего не стоящего материала, заключается в том, что никто не стал бы пробовать отклонять их от их естествен­ного назначения, заключающегося в их циркуляции.

Государь имеет непосредственную власть по отношению к тем, которые задерживают или укрывают деньги, потому что деньги при­надлежат частным лицам лишь в порядке циркуляции и потому что им запрещено присвоивать деньги в каком-либо другом смысле. Я с удо­вольствием повторю и объясню положение моего предыдущего письма, потому что вы мне заметили, что оно неприятно поразило кое-кого, несмотря на то, что в политике нет другого положения, более верного, чем это. Я не говорю, что государь в праве изъять всю металлическую монету из своего королевства для того, чтобы присвоить ее себе, оста­вив в нищете своих подданных, но все деньги принадлежат государству, представляемому во Франции королем, и они принадлежат ему точно так же, как и большие дороги, не для того, чтобы запирать их в своих владениях, но чтобы препятствовать тому, чтобы кто-либо запирал их в своих; и так как королю, и только ему одному, дозволено изменять

направление дорог в видах общественного удобства, судить о котором может только он сам или через посредство своих чиновников, королю также позволено, и только ему одному, заменять золотые и серебряные монеты другими знаками сделки, более выгодными для общества, и он должен их принимать сам так же, как он принимал другие. Это как раз то, что делает нынешнее правительство. Однако, так как золотые и серебряные монеты сохраняют на себе изображение знака, и так как те, кто их собирает, смотрят на них, как на знаки сделки, государь имеет полное право потребовать возвратить их, так как этот вид сокровища уже не служит тому употреблению, к которому он был предназначен. Государь имеет, пожалуй, такое же право и по отношению к тому имуществу, которое принадлежит вам на праве собственности, и он может обязать вас засевать ваши земли, чинить ваши городские дома, под страхом их конфискации, потому что, по су­ществу, ваше имущество принадлежит вам лишь при условии, что вы будете использовать его ко благу общества. Так вот, чтобы избежать обысков и конфискаций денег, гораздо лучше дойти до источника зла и дать людям такие деньги, из которых они не стали бы делать склада.

Бумажные деньги удовлетворяют вполне всем условиям, которых мы искали для монеты. Они достаточно гарантированы от порчи тою легкостью, с которой их можно сменить в банке, когда они истрепались от употребления; они точно делимы, благодаря указанию ценности на билете; а мелкая серебряная монета, которую всегда можно оста­вить в торговле, будет удовлетворять мелким уплатам, нужным для потребностей жизни. Бумажные деньги приняты во Франции, и госу­дарю принадлежит право решать вопрос об ик количестве, необходи­мом для потребностей государства. Наконец, сами по себе они ли­шены какой бы то ни было ценности, с которой можно было бы счи­таться.

Банковый билет имеет еще одно преимущество, которое дает нам пищу для новых размышлений. Будучи обратим в звонкую монету, он имеет двойное применение по желанию предъявителя: одно заклю­чается в том, что он служит для приобретения земли или товаров, и другое в том, что вместо него можно получить г вонкую монету Так как французы совсем не умеют пользоваться кредитом, некоторые нашли неудобным запрещать им иметь при себе более пятисот ливров в звонкой монете и требовать, чтобы платежи свыше пятисот ливров уплачивались банковыми билетами. Однако, такая практика узако- няется примером наших соседей, которые познакомились с кредитом раньше нас. Я не говорю о конфискациях звонкой монеты, которые имели место во всех государствах и в самой Франции из необходимости восстановить прерванную циркуляцию. Но с самых первых времен учреждения Амстердамского банка в 1609 г. частным лицам было за­прещено оплачивать звонкой монетой суммы свыше трехсот флоринов. Без такого правила учреждение кредита оставалось бы бесполезным и не имело бы ни своего естественного распространения, ни даже своего первого удобства. Главное преимущество банкового билета заклю­чается в совершении больших расчетов, в то время как монета из дра­

гоценных металлов годна для средних и медная монета — для самых мелких расчетов. И так как в самой Франции было запрещено упла­чивать медной монетой свыше ста су, нужно запретить уплаты моне­той из драгоценных металлов свыше определенной суммы, сверх коей расчет должен производиться банковыми билетами. Это единственное средство поддерживать соответствующую циркуляцию этих трех видов монеты и ту градацию кредита, которую они взаимно оказывают друг другу. Не стали бы брать банковые билеты, если бы они не разменивались на золотую и серебряную монету для средних рас­плат; не стали бы брать и монет из драгоценных металлов, если бы они не разменивались на медную монету для мелких расплат. Но, с другой стороны, что подумали бы вы о человеке, который, имея миллион в экю (0cus comptes), обратил бы его сразу в медяки? Вы бы, без сомнения, сказали ему: «К чему вам эта груда? Или вы хотите опорожнить из-за вашей фантазии целую провинцию? Не достаточно ли было бы для вас разменивать один за другим несколько ваших экю для ваших ежедневных потребностей? Вы никогда не истратите этой суммы на мелкую провизию, и я советую вам сохранить большую ее часть для расплат или приобретений, которые вы сможете сделать только монетой из драгоценного металла». Вот то, что должен сказать себе каждый при той горячке, которая охватила французов, желающих реализовать все свои акции и все свои банковые билеты. Но, так как большая часть людей есть простой народ — дети в отноше­нии новых установлений, их следует властью довести до тех границ, в которые сразу ставит человека просвещенного и зрелого его ра­зум. По существу, все народы походят друг на друга своими слабо­стями. С того времени, как Амстердамский банк был превращен в об­щественный (государственный) банк, он долгое время испытывал те же возражения и те же нападки, что и наш. Республика принуждена была защищать его законами, которые вызывали еще больше ропота, и ее министры утвердили, наконец, кредит банка средствами, которые его невежественные критики рассматривали, как признаки его бесси­лия и его страха.

Точно также и тот, кто в таком королевстве, как Франция, только что принял участие в общественном коммерческом деле, поднимает голос против банкового билета, во-первых, так же смешон, как и тот, кто в частном торговом деле, будучи сам в нем заинтересован, поднял бы голос против векселей и других коммерческих обязательств банкиров и предпринимателей. Во-вторых, он так же смешон, как и тот, кто захотел бы сохранить в богатом и крупноторговом городе обычаи пользоваться одной медной монетой под тем предлогом, что в те времена, когда в нем не было никакой торговли, он не имел иной, не.'мотря на то, что медная монета ему теперь уже недостаточна.

Я не знаю, сделаете ли вы мне здесь возражение, которое я считал нужным сделать многим: «Наш банковый билет,—говорят они,—может быть хорошим внутри королевства; но что станет с заграничной тор­говлей?» Я мог бы ответить, что ни одно королевство не могло бы обой­тись без иностранцев в такой степени, как наше; но я иду дальше, и я прибавлю, что иностранцам нельзя обойтись без нас. Я совсем не

хочу рассматривать пока Францию как главное бюро торговли, как общий банк Европы и, может быть, и других частей света. Если при­нимать во внимание лишь естественные произведения нашей почвы, мы всегда доставляли нашим соседям больше товаров, чем получали от них; и если исключить случаи покупки бриллиантов, приобретен­ных у иностранцев и уже оплаченых новыми богачами, баланс — говоря в среднем — всегда выгоден для нас, т. е. в конце расчетов иностранцы всегда должны нам уплачивать деньги. Если это преиму­щество в будущем будет иметь место в еще большем размере, иностранцы всегда будут принуждены передвигать к нам запасы золота и серебра, в результате окончательного расчета, подобно тому, как сделал король по отношению к ним, чтобы освободить Францию от иностранных долгов. Таким образом, банковый билет не вносит никаких изменений во внеш­нюю торговлю; или если, наконец, иностранцы берут наши билеты и наши акции, то, так как ценность, им соответствующая, остается в стране, они будут принуждены их привозить обратно, чтобы получитьих оплату или чтобы купить на них французских товаров. Одним словом, наши бумаги не смогут быть в их руках, не сделав их в некотором роде французами и не заинтересовав их в нашем кредите и в нашей торговле. Иностранцы сами научили на' смотреть на наш банковый билет как на настоящие деньги, ибо его повышение или падение всегда вызывало у них изменение его меновой цены на золото и серебро. Он поднялся на 25%; он потерял эту надбавку и затем снова поднялся al pari и даже выше точно так же, как золото и серебро.

Каково бы ни было впечатление, слабое или сильное, произведен­ное на ваш разум всем тем, что я сказал в этом письме и в первых двух, и каким бы образом все это на вас ни подействовало, хорошо ли, дурно ли, —Система, тем не менее, установлена. Она не без труда преодолела препятствия, которые ей ставили; но и король, и общество в такой мере связались с ней, что разрушить ее — смею сказать — невозможно ни королю, ни обществу. Таково преимущество всякой Системы, основанной на истине и на природе. Сначала она испытывает некото­рое затруднение, проникая в умы; но раз она там укоренилась, ничто не в состоянии вырвать ее оттуда. Если ее нужно исправить или усовершенствовать, это можно сделать лишь на основании ее собствен­ных принципов, или при помощи ее самой. Больше того, эта Система, будучи практической, в такой мере переплела все части государства, что они не могут от нее отвязаться. Индийская компания удовлетво­рила короля, взяв на себя его долги и, кроме того, дает ему ежегодно двадцать миллионов бонов. Если только король коснется Системы, он потеряет свои двадцать миллионов, он снова возьмет на себя все свои долги и, сверх этого, обременит себя всеми теми долгами, которым он подвергнет себя за банковые билеты и за акции. Он уже имеет кредит, который в десять раз превышает его звонкую монету. В тот день, когда он вздумал бы бросить Систему, все его деньги ушли бы на уплату неизбежных долгов, и не успели бы перейти из банка в королевскую казну. Таким образом, наиболее проницательные из противников Системы не надеются, чтобы король когда-либо от нее отказался. С другой стороны, общество предалось ей в результате

выбора, делавшегося с каждым днем все более необходимым; и, так как Система обогатила многих даже из тех, которые не взяли акций, ее падение увлекло бы одинаково и тех и других.

Когда я говорил в моих предыдущих письмах, что для того, чтобы использовать Систему кредита, нужно лишь принять в ней участие я не хотел этим сказать, что учреждение и успех Системы зависят от частных лиц; я давал им простой совет — принять в ней уча­стие. только для их собственной выгоды. Нельзя того же ска­зать о прежней финансовой системе, ибо было недостаточно принять в ней участие, чтобы получить в ней свою выгоду. Как бы ни были ловки, какими бы добрыми намерениями ни были воодушевлены ми­нистры, которые обязаны были осуществлять [прежнюю систему], все их заботы клонились лишь к смягчению порока, лежащего в существе Системы, виновниками которой они совсем не были, и к тому, чтобы возможно меньше прибегать к налогам и займам, источнику, так же разорительному для короля, как и жестокому для всех без исключения сословий государства. Принципы прежнего управления [финан­сами] были таковы, что по совести ими никогда не следовало бы пользоваться. Но каковы бы ни были эти принципы, никогда не было человека, который вздумал бы бороться против правительства, потому что государь всегда находит средства нанести ущерб тем, кто ему сопро­тивляется. Что же думать о тех, которые поднимают мятеж против Системы, доставившей столько богатств тем, кто стал на ее сторону, принявшей затем видимую и устойчивую форму, обеспечившей суще­ствование учреждению более надежному, чем учреждение рент, обес­печившей учреждение, которое может расти и которое будет расти, в то время как ренты могли лишь чахнуть и погибли?

Существуют рантье, которые хранят свои выкупные суммы в банко­вых билетах, вместо того, чтобы брать приносящие дивиденд акции, и которые жалуются, что нынешнее имущество не дает ничего. Они обма­нывают общество; и им остается обманывать самих себя, если им это нравится. Акции,— отвечают они,— суть лишь воображаемые блага. Но, в действительности, разве они не замечают, что кредит банковых билетов той же природы, что и кредит акций, и что они черпают свою ценность из ценности акций?

И, однако, нужно признать за врагами Системы, если это им до­ставляет удовольствие, что они имели против нее некоторую власть: власть замедлить большое количество выгодных операций, которыми бы теперь пользовался народ. До сих пор приходилось употреблять самую большую часть времени на то, чтобы устранить препятствия, которые эти враги с добрыми или дурными намерениями чинят Системе; направлять и предупреждать зло, которое они ей делают или хотят сделать. Недоверие, которое они сеют в обществе,— главная причина дороговизны товаров. Рабочие с трудом привыкают к банковым биле­там, потому что они слышат, что против них постоянно кричат; и мно­гие купцы, которым известно больше, чем другим, употребление бумажных знаков, распространяют, чтобы держать товары на уровне очень высоких цен, невыгодные предубеждения, которые, как они ви­дят, существуют в обществе против бумажных знаков. Некоторые

даже поддерживают эти предубеждения против своей собственной со­вести, несмотря на исключения, сделанные в их пользу относительно количества металлических денег, которые они могут иметь, и ставят себя, таким образом, в число неблагодарных, по отношению к Системе, которая их обогатила, — род людей, встречающихся нынче повсюду. Но так как, в конце концов, победа добра над злом близка не в уме невежественного и бессильного фрондера, но во взглядах государя и господина, то скоро увидят плоды, которые способно производить лишь одно это воображаемое имущество и которые никогда не были даны имуществом реальным: движение по морям и рекам, восстанов­ление больших дорог, учреждение общественных складов, которые будут предупреждать дороговизну продуктов даже в несчастливые годы. Трудолюбие, так плохо вознаграждаемое, терявшее веру в себя и скрывавшееся из страха перед налогами, найдет почетные и прибыль­ные занятия и внутри государства, и в колониях.

Пусть не говорят, что Система, если она хороша и сама по себе и для других наций, не подходит к нашей. Она непоколебима во вся­ком государстве — республиканском ли то, или монархическом, раз это государство ее примет. Политики прошлого века, говорившие об Амстердамском и Венецианском банках считали их такими же проч­ными, как и самые эти государства. Я доказал полную невозмож­ность разрушить когда-либо королевский банк ни для короля, ни для общества. Кстати, как велико преимущество деспотической власти при основании учреждения, подверженного стольким пре­пятствиям со стороны нации, которая к нему еще не привыкла! Почти невозможно так быстро объединить во взглядах главарей республики, чтобы исправить ежедневные и часто противоречивые за­труднения, которые создает народ и которые требуют изо дня в день противоречивые по внешности средства исправления. Самое большое число главарей не гарантирует самого здравого суждения, и их опыт в прежнем правлении — главная причина их заблуждений в новом.

Просвещенный государь бесконечно сокращает все эти трудности, и, хотя некоторые из них могут снова появиться с течением времени, король всегда более способен их устранить, чем верховный совет, пререкания и медлительность которого надо преодолеть прежде, чем получить большинство голосов в вопросах, не терпящих отлагательства. Я прибавлю здесь даже, что именно недостаток деспотического автори­тета есть причина, почему у наших соседей существует такое большое количество различных компаний, которые стремятся лишь дискреди­тировать взаимно друг друга в то время, как король один способен согласовать все ради одной цели и дать своему королевству общий и единый кредит, который привлечет доверие даже иностранцев. Впрочем, Франция имеет все условия,требуемые для того, чтобы под­нять кредит и торговлю на самую высокую степень: обширность и плодородие почвы, ее положение относительно морей и материков, трудолюбие и работоспособность ее жителей. Таким образом, Франция является в Европе и, может быть, во всем мире государством, к кото­рому Система подходит наилучшим образом.

Остаюсь и т. д. Суббота 18 мая, 1720 г.

ПРИМЕЧАНИЯ.

¹ Напечатано впервые в «Mercure de France» в мае 1720 г. (Daire, v. I, рр. 666 — 679.)

² Constitution — рента (rente constitue) — практика государственных займов при помощи ренты, устанавливаемой на ту или другую отрасль государственных доходов, ведет свое начало с XVI в. Это одно из наиболее отрицательных явлений старого порядка. Почти одновременно с нею появляются и другие формы госу­дарственных займов: продажа должностей и расходование вперед государственных доходов из авансов, получаемых либо от сборщиков прямых налогов (receveurs), либо от откупщиков косвенных налогов (feπniers generaux).

Все это, вместе с системой взимания налогов при помощи ко іпании сбор­щиков и откупщиков, ложилось тяжестью па налогоплательщиков, оттягивало французские капиталы к финансовым операциям казны и способствовало превра­щению французской буржуазии в своеобразный класс бюрократов-ростовщиков, лишенных той инициативы и предприимчивости, которой отличались их собратья по ту сторону Ламанша. Ло, как и Кольбер, прекрасно видели эту сторону старого порядка, но их попытки уничтожить государственный долг, выкупить часть должностей и изменить систему взимания налогов (Ло) имели успех только па короткое время. Способ займа при помощи установления рент на известные статьи дохода, в особенности на недвижимую собственность и землю был очень распро­странен и в частной практике.

^aДело идет о двух письмах Ло, напечатанных раньше там же, в феврале и марте 1720 г., в которых излагалась та же самая тема. (См. Les economistes financiers du XVIII s. Collection de Daire, v. I, pp. 650—657.)

⁰За государственную ренту.

⁵Ло имеет в виду практику продажи должностей во Франции, являвшейся скрытой формой государственных займов, так как государство, продавая тому или иному лицу должнссть, часто совершенно ненужную государству и созданную исключительно с целью получения казной денег, обязывалось уплачивать покупа­телю жалование, которое и являлось уплатой процентов по внесенной в уплату за должность суммы.

⁰Смысл этой фразы таков: высокая рента, лежащая на имуществе должника, была бы лихоимством, но так как должник не в состоянии долгое время ее уплачивать, его имущество продается с публичного торга. Все рассуждения Дж. Ло о рентах представляют собой интереснейшую характеристику французского капи­тализма при старом порядке с его ярко выраженным ростовщическим характером.

⁷ Ло, подобно Вобану, предлагал заменить все налоги единой королевской податью (devoir royal).

⁸ Город в Брабанте, в котором в 1710 г. состоялось франко-голландское со­глашение. Пользуясь разорением Франции, представители Голландии заставили французов принять чрезвычайно тяжкие условия.