«Изумительная книга. Какой гениальный писатель!» Поэма «Мертвые души»

Остановимся более подробно на особенностях характеристики Алдановым и его персонажами гоголевской поэмы «Мертвые души».

Отсылка к поэме Гоголя содержится в одной из его первых публицистических работ «Армагеддон» (1918 г.): «Ноздрев показывал Чичикову границу своих угодий; потом, однако, оказалось, что ему принадлежат земли по ту и по другую ее сторону.

В заметках «Из записной тетради» (1930 г.) он высоко отзывается и о поэме, и об ее авторе: «Изумительная книга. Какой гениальный писатель! Он не похож ни на кого». Гоголь для него, в первую очередь, мастер гротеска, а не «реалист», как его определяют в учебниках истории словесности того времени [5, кн. 6, с. 586]. Алданов, отмечая любовь Гоголя к великоречивости, в то же время

восхищается его талантом: «Вся плохая часть русской литературы вышла из нескольких неудачных страниц Гоголя, - это в сущности высшая ему похвала».

В письме к Тэффи Алданов вновь скажет, что «Мертвые души» «лучше всего» и отметит необыкновенную способность поэмы притягивать к себе не лучшим, а именно неудавшимся: «В “Мертвых душах” все “положительные герои” противны, но все “отрицательные”, по-моему, на редкость милы и уютны, хоть и взяточники. Да я с наслаждением пожил бы в их обществе! И сам Гоголь их любил, хоть и “обличал”. Писатель же он был, конечно, несравненный»^[170].

В упомянутой выше статье «Сто лет русской художественной прозы» Алданов несколько раз обращается к гоголевской поэме, представляющей, по его мнению, «одну из вершин русской литературы», несмотря на ее «резко обличительный тон»^[171]. И хотя в первой части «Мертвых душ» нет «ни одного порядочного человека», он отмечает в поэме «страстную любовь к жизни, ко всем ее радостям».

Для Алданова попытка Гоголя в «Мертвых душах» в числе других идеалов «поставить перед русскими читателями идеал благоприобретаемого богатства» - неудача во всех отношениях, в том числе и в художественном. Его «наживающий много денег и проповедующий наживу (правда, в результате труда) помещик Костанжогло (Гоголь дал ему греческую фамилию, точно не решившись дать русскую) в художественном отношении самое слабое, что он когда-либо создал. А речи и “мудрость” этого помещика и при жизни, и после смерти Гоголя ничего, кроме насмешек и брани, у русских критиков не вызывали».

Обратимся к рецепции поэмы в художественных произведениях Алданова.

Значительное место отведено «Мертвым душам» во второй части романа «Начало конца», где большая часть XIII главы посвящена критике Гоголя.

Командированный в Париж накануне Второй мировой войны революционер Вислиценус раздражен «уверенно-неправильным» языком и «болтливостью»

автора поэмы, как до этого сам Алданов в заметках «Из записной тетради». Но если в 1930 году словоохотливость Гоголя расценивалась писателем, скорее, как достоинство, то в «Начале конца» она уже представляется как серьезный недостаток. «Тут все лишнее, что ни слово» [5, кн. 4, с. 308], - осуждает Вислиценус классика за описание имения Тентетникова. Он видит в «Мертвых душах» ложь «везде и во всем», называет Гоголя «гениальным обманщиком», с «истинным удовольствием» описывающим только Ноздревых и Коробочек («их-то описывал бесподобно»). Затем он «вдруг» впадает «в нелепую мысленную полемику» с Гоголем, и признается сам себе, что при чтении поэмы ему «всегда» хотелось жить «во время Чичикова»: «путешествовать в его бричке, есть в его гостинице поросенка с хреном, запивать фруктовой блины у Коробочки, ловить рыбу у Петра Петровича Петуха и разговаривать с ним (он премилый) или хотя бы с Селифаном ».

Вспоминая эпизод с дядей Митяем и дядей Миняем из пятой главы «Мертвых душ», Вислиценус думает, что «в числе десятка других персонажей» в «удивительном человеке» Гоголе «сидел и газетный фельетонист», до «остроумия» которого, однако, не унизились бы ни Пушкин, ни Толстой [5, кн. 4, с. 310]. Алдановский персонаж пересматривает свое мнение, именуя Гоголя «великим, гениальным писателем», и даже предполагает, что писатель и сам не знал, «во имя чего издевается над мужиками». По наблюдению В. Сечкарева, во всех характеристиках Вислиценуса, как положительных, так и отрицательных, содержится «доля правды», а противоречивость объясняется «живым потоком» его

178

мыслей .

В книге «о вечном, или о долгом» Гоголь сумел предвидеть будущее России: «Никуда не неслась Русь, “как необгонимая тройка”, и в его время, - но у него это был стилистический прием, а у нас на этом строилось все!». Известный своей жестокостью Вислиценус осуждает революцию: «Что же мы сделали? Для чего опоганили жизнь и себя? Для чего отправили на тот свет миллионы людей? Для чего научили весь мир никогда невиданному по беззастенчивости злу? Объявили, что все позволено, а свелось все дело к перемещению Чичикова и Кифы Мокиевича, только без органичности гоголевской жизни, без ее уюта и раздолья - ^[172]

некуда больше скакать тройке, достаточно проскакала » [5, кн. 4, с. 311]. Реминисценция из «Мертвых душ» помогает Вислиценусу, во многом выражающему авторское сознание, переоценить свое прежнее отношение к тому прекрасному, что было в XIX веке.

В романе Алданова «Истоки» тема «Мертвых душ» также звучит неоднократно.

В приступе «беспричинной, беспредметной злобы» Мамонтов отзывается о Гоголе так: « этот влюбленный в свою землю малоросс гораздо лучше писал великороссов, чем хохлов. Все его богатыри, вместе взятые, не стоят одного Ноздрева...»^[173]. И проверяет себя с помощью «безошибочного», хотя и «не всеобщего», критерия для суждения о величии писателя: «что бы ты почувствовал, оказавшись в его обществе?» Мамонтов размышляет: в Голландии в XVII веке он, вероятно, мог бы зайти к «стекольщику» Спинозе и, «поторговавшись, купить у него очки»; при встрече с «Леонардо» или с «графом Толстым» у него «язык прилип бы к гортани».

Когда Мамонтов потерпит творческую неудачу в живописи, его собеседник, профессор Черняков, приведет следующее сравнение: «.Ты разочаровался в живописи и сожжешь “Стеньку”, как Гоголь сжег “Мертвые души”.» [4, т. 4, с. 553]. Такой прием помогает Алданову подчеркнуть не только степень значимости искусства для Мамонтова, но и тот порыв, с которым он готов заниматься живописью. Правда, в дальнейшем Мамонтов, в отличие от Гоголя, пощадит свою работу.

«Мертвые души» важны для осознания самого себя Черняковым, когда речь заходит об устройстве его судьбы: «Дамы уже не совсем шутливо говорили, что его надо бы женить. В ответ на это он, смеясь, цитировал Чичикова: “Что ж? Женитьба еще не такая вещь, чтобы того... Была бы невеста”» [4, т. 5, с. 26]. Читаем у Гоголя: «Что ж? зачем упираться руками и ногами, - сказал, усмехнувшись, Чичиков, - женитьба еще не такая вещь, чтобы того, была бы невеста» [8, т. 6, с. 151]. Аллюзия на фразу Чичикова, задающая игривый тон разговору, наводит на мысль, что Черняков уже не раз отшучивался подобным образом.

Тот же Черняков останавливается в «гоголевской» гостинице в Липецке (Алданов открытым текстом сравнивает ее с изображенной в «Мертвых душах»): «“Наверное есть клопы”, - угрюмо думал он, поднимаясь по лестнице. “Ковра, должно быть, не чистили с гоголевских времен”» [4, т. 5, с. 201] (сравним у Гоголя: « Гостиница была тоже известного рода, как бывают гостиницы в губернских городах, где за два рубля в сутки проезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов.» [8, т.

Проводимая Алдановым параллель с гоголевской поэмой наводит на размышления о судьбе России: прискорбно, что в меняющемся мире провинция обречена оставаться все такой же убогой, как и сто лет назад, и нет никакой надежды на перемены.

В целом же создается впечатление, что сам Алданов о «Мертвых душах» отзывается, скорее, одобрительно, чего нельзя однозначно утверждать в отношении его героев. Восприятие поэмы алдановскими персонажами можно назвать двойственным: критикуя ее, они не умаляют при этом значения творчества Гоголя. Иногда, как в романе «Истоки», рассуждения над гоголевским текстом позволяют показать развитие героя (Мамонтов). А в другом случае легкий намек на гоголевскую зарисовку переносит читателя из художественного мира Алданова в мир Гоголя (Черняков в липецкой гостинице).

Наблюдения над отражением личности Гоголя, его «слова» в творчестве Алданова позволяют сделать следующие выводы.

Алданов разделяет художника Гоголя, волшебника, которого очень любит, и человека, Гоголя-учителя, которого не понимает и не принимает. Воздействие Гоголя на прозу Алданова очевидно, для него классик является очень влиятельной фигурой в литературе. Интерес к Гоголю развился в публицистике, письмах и художественных произведениях эмигрантского периода.

Влияние проявляется в отмеченных нами многочисленных реминисценциях, присутствующих в текстах Алданова: гоголевских интонациях, тематике, образах, аллюзиях на биографию писателя и его произведения. Некоторые оценки творчества Гоголя алдановскими персонажами представляются спорными (рецепция поэмы «Мертвые души»).

Он не прощает Гоголю искусственности - не гротеска, а высокого романтического пафоса, натуралистичности и грубости просторечья «Тараса Бульбы». Алданов судит романтическое произведение по меркам, не приемлемым для анализа - с точки зрения здравого смысла и психологии.

Однако не кто иной, как Гоголь и герои его произведений помогают Алданову показать развитие, движение персонажей в романах «Заговор», «Бегство», «Начало конца», «Истоки».

Тем самым, как художник, Алданов-рационалист становится лишь взыскательным читателем, а не защитником и последователем Гоголя.

Подведем некоторые итоги.

Для писателей Русского Зарубежья фигура Н.В. Гоголя не уступала по своей значимости таким классикам, как А.С. Пушкин, Л.Н. Толстой, Ф.М. Достоевский. Мы увидели, как влияние Гоголя, его идей и литературных приемов отразилось на дореволюционном творчестве и художественных исканиях эмигрантского периода Бунина и Алданова и какими были их оценки личности Гоголя. Их интерес к Гоголю отличается постоянством, но в каждом случае это внимание особое.

Проницательный читатель и в бунинских, и в алдановских текстах обнаружит отсылки к творчеству Гоголя. Реминисценции из его произведений обнаруживаются как в самых ранних текстах Бунина (рассказы «На край света», «Антоновские яблоки», повесть «Деревня» и др.), так и в сочинениях, созданных в

эмиграции (рассказы «Темные аллеи», «Натали», дневник «Окаянные дни», роман «Жизнь Арсеньева» и др.). У Алданова гоголевское «слово» звучит в одной из его первых публицистических книг «Армагеддон», затем встречается в тетралогии «Мыслитель», романах «Бегство» и «Пещера» (из трилогии), «Начало конца», «Истоки», «Живи как хочешь», других текстах. Обратим внимание, что у Алданова, начиная с трактата «Загадка Толстого», рассуждения о Гоголе нередко продолжают разговор об Л.Н. Толстом, особо почитаемом им и Буниным.

И в бунинских, и в алдановских текстах «положительна» повесть «Старосветские помещики». Бунин восхищался этим шедевром Гоголя (в «Жизни Арсеньева»), у Алданова чтение «Старосветских помещиков» успокаивает разгневанного Мамонтова (в «Истоках»).

При всех различиях и особенностях в употреблении гоголевского «слова» у Бунина и Алданова можно обнаружить некоторые общие константы в деталях, перенятых ими в «Старосветских помещиках» и других произведениях, а именно кулинарные, гастрономические. Гоголь обстоятельно рассказывает о национальных блюдах, что бы он ни писал. Бунин (особенно в «Антоновских яблоках» и др.) и Алданов (особенно в тетралогии «Мыслитель») уделяют этому немалое внимание.

Алданова с Гоголем в текстах «украинской» тематики объединяет восхищение Украиной и Днепром, близкое бунинскому, преемственность с Гоголем отмечается в создании пейзажей в романах «Бегство» и «Истоки».

Образ Тараса Бульбы - один из почитаемых Буниным. Эта повесть - также «любимое произведение» революционера Желябова из романа Алданова «Истоки». История украинского народа романтизируется Буниным, Алданову не присуще идеализирование прошлого.

Образ Софийского собора, звон его колоколов роднит произведения Бунина и Алданова на «украинскую» тематику. София - символ истории Киевской Руси и индивидуальной памяти о родном доме и ушедшей России. Это не просто символ единой веры, единения русских и украинцев, для Бунина - это образ поэтичной страны, для Алданова - образ родной земли.

В своем творчестве Бунин и Алданов по-своему интерпретируют сюжет гоголевской «Шинели». Но если Бунин в рассказе-шутке «Жилет пана Михольского» пересказывает анекдот, в котором изображен сам автор «Мертвых

душ», то Алданов в эпизоде романа «Заговор», как и Гоголь, пишет о трагедии. «Жилет пана Михольского» и «Заговор» с текстом Г оголя объединяет особая роль, отведенная по замыслу их авторов предмету одежды. У Бунина в анекдоте - это жилет, право обладания которым оспаривают его владелец пан Михольский и писатель Гоголь. В романе Алданова, как и в гоголевской повести, речь идет о шинели.

Отметим некоторые сходства и различия героев Бунина и Алданова с гоголевским Башмачкиным.

«Жилет пана Михольского» с повестью Гоголя объединяет то, что в них власть вещи над человеком приобретает гротескный характер и буквально лишает Башмачкина и бунинских героев рассудка. Причины тому совершенно разные: если Акакий Акакиевич в повести и Гоголь в анекдоте вожделеют то, чего у них нет - новую шинель и модную жилетку, то пан Михольский отказывается ради знаменитого писателя расставаться с уже имеющейся у него вещью. Иное у Алданова: у Штааля одежда и вовсе не является предметом вожделения, у него есть шинель, но он даже не может ее носить в пору царствования Павла I. Им владеет другое, запретное желание - посещение подпольного «игрецкого дома». Тем более примечательно, что, когда исполняется его тайная мечта, именно «давно не ношенная» [4, т. 2, с. 168], надетая в полусознательном состоянии шинель становится одной из причин задержания Штааля Тайной полицией.

Общим у Башмачкина и Штааля является их принадлежность к миру мелких петербургских чиновников. В какой-то момент они получают давно желаемое, но, по фатальному стечению обстоятельств, теряют то, что недавно обрели, и оба, в конечном счете, мучаются от безжалостного унижения.

Подчеркнем существенные различия в образах героев. Если Акакий Акакиевич - «маленький человек», обиженный судьбой, и шинель ему жизненно необходима, чтобы не погибнуть от холода, то в рассказе Бунина щеголь Михольский и знаменитый писатель Гоголь, как и алдановский Штааль, - далеко не бедные люди. Кроме того, пан предстает перед читателями в образе жениха, что придает ему еще большую выразительность и даже, можно сказать, сообщает дополнительный блеск его фигуре. Алдановский персонаж, задуманный автором не более чем очевидцем истории, несет вполне заслуженное наказание, сначала

пожелав запретных удовольствий, а затем получив их. Такая особенность восприятия Гоголя Алдановым, как трансформация сюжета повести «Шинель», не позволяет говорить о его прямой подражательности классику - повторения трагической судьбы «маленького человека» не происходит.

Таким образом, мы наблюдаем деградацию человеческого рода: на смену поколению достойных и уважения, и жалости Башмачкиных приходят измельчавшие, пошлые люди, на которых просматривается печать гоголевской инфернальности. Поэтому восприятие Буниным и Алдановым созданного Гоголем в «Шинели» образа «маленького человека» может быть названо весьма умозрительным. В интерпретации классического сюжета у Бунина и Алданова наблюдается определенное сближение не только с гоголевской, но и с пушкинской проблематикой, с развитием темы «маленького человека» у Достоевского.

Писатели используют реминисценцию из «Мертвых душ» («Русь» как «птица-тройка»), когда их герои в «Деревне» и «Начале конца» (а значит, и сами писатели их устами) предаются раздумьям о судьбе России, ее народа. Им далеко не безразличны причины и последствия войн и революционных потрясений XX века. Остались свидетельства, показывающие, что и Бунина, и Алданова волновала судьба второго тома «Мертвых душ».

Итак, усвоение традиций Гоголя происходит по мере накопления Буниным и Алдановым человеческого и художнического опыта. Наряду с реминисценциями из текстов других писателей XIX века, цитаты из Гоголя и отсылки к его биографии, аллюзии на его творчество встречаются и у Бунина, и у Алданова как в малых эпических жанрах, так и в романах. Оба писателя много рассуждают о Гоголе в публицистических статьях, эпистолярии, обращаясь к одним и тем же сочинениям классика, которые входят и в круг чтения их персонажей.

Но если Бунин становится продолжателем традиций Гоголя, то строгий читатель Алданов ограничивается аллюзиями и событийными ассоциациями.