ДРЕВНЕЙШИЕ ДИАЛЕКТНЫЕ ОСОБЕННОСТИ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ

§ 69. Фонетическая система древнерусского языка конца X — начала XI в. выше была представлена как единая для всех носителей этого языка, т. е. как такая, которая характеризова­лась полным тождеством составляющих ее элементов на всей тер­ритории распространения древнерусского языка.

Правда, мы не имеем возможности восстановить все диалектные особенности, которые могли характеризовать древнерусский язык эпохи конца X — начала XI в., так же как и определить точные гра­ницы распространения даже предполагаемых диалектных черт. Однако некоторые существенные моменты в диалектном варьиро­вании фонетической системы древнерусского языка могут быть установлены с достаточной долей вероятности. И прежде всего в этом плане возможно определить те диалектные черты, которые характеризовали язык восточных славян исходного периода.

По мнению Р. И. Аванесова, для эпохи конца X — начала XI в. возможно предполагать наличие следующих диалектных особен­ностей в области фонетики. На восточнославянском севере и се­веро-западе существовало цоканье, т. е. неразличение фонем [ц’] и [ч’] — наличие в системе лишь одной из этих аффрикат. На восточнославянском юге развилось изменение [г] в [у], в отли­чие от севера, северо-запада и северо-востока. На узкой западной территории, возможно, сохранялись древние сочетания //, dl. На северо-западных землях были диалекты, не пережившие из­менения [к], [г], [х] в свистящие перед гласными переднего образования. Кроме того, отдельные территории распространения древнерусского языка отличались друг от друга тем, что в не­которых диалектах была не губно-зубная ([в]), а губно-губная фонема [w].

§ 70. Цоканье. Цоканье является одной из древнейших диалектных черт русского языка.

отмечается и в памятниках тех русских земель, которые были ко­лонизованы Новгородом: в псковских памятниках XIV в., в двин­ских XV в., в вологодских XVI в. Оно, наконец, известно в смолен­ских и полоцких памятниках XIII в.

В этих памятниках можно встретить написания на месте эти­мологического ц буквы ч и наоборот. Например, в Новгородской летописи по Синодальному списку: вѣцѣ вм. вѣ^гЬ, половьцьскы- MU ВМ. ПОЛОвЬЧЬСКЫМЫ, сѢц* ВМ. КОНЦАОиа вм. конч*ша

и т. д., и наоборот: чело вм. цѣло, половьчь вм. половьць; в нов­городских берестяных грамотах: лисичь, вѣверичь, с сочкыми; в „Русской Правде" 1282 г.: володимирица; в грамоте Варлаама Хутынского: цьто; в Смоленской грамоте 1229 г: купчи вм. купцы, купьчь вм. купьць, гочкъмь вм. гоцкъмь < готскъмь < готьскъмь; в Псковском апостоле 1307 г.: сконцашас* вм. скончашас*, на- цалника вм. начальника и наоборот: старьчи вм. старьци, нечий вм. неций. Ср. также в „Слове о полку Игореве" ч вм. ц: вѣчи (имен. мн. от вѣкъ), лучи (от лукъ), галичкы, сыновч* (зват. форма), и наоборот, ц вм. ч: луце (наречие), русици, словутицю.

Подобная мена букв в памятниках письменности связана, без сомнения, с неразличением [ц’] и [ч’] в говоре писцов, т. е. с цо­каньем.

Таким образом, цоканье охватывает северные и северо-запад­ные территории древней Руси. Известно, что А. А. Шахматов счи­тал цоканье чертой, свойственной всей северной группе восточно- славянских племен — словенам и кривичам. Но если бы это было так, то цоканье должно было бы быть в Ростово-Суздальской зем­ле, населенной потомками кривичей. Однако в ростово-суздаль­ских памятниках смешение букв ц и ч появляется лишь в отдель­ных случаях. Например, в Лаврентьевской летописи отмечены написания слов со смешением букв ц и ч: робичица вм. робичича, около Торопч* вм.

В других памятниках Ростово-Суздальской Руси отмечено также очень мало случаев смешения букв ц и ч, а в ряде памятни­ков этой территории они не встречаются совсем.

Поэтому можно думать, что в Ростово-Суздальской земле, у кривичей, цоканья не было. Трудно установить, было ли цоканье известно в других областях древней Руси, так как ранних памят­ников, относящихся к ряду иных территорий, до нас не дошло.

Каковы причины возникновения цоканья?

На этот счет есть две гипотезы. Одна, принадлежащая 'А. А. Шахматову, заключается в том, что возникновение цоканья связывается с влиянием „ляшских" (польских) говоров. Извест­

но, что в ряде польских диалектов наблюдается замена шипящих звуков свистящими ([ш — с], [ж — з], [ч — ц]) — явление так называемого мазурения. Влиянием таких мазуракающих поль­ских говоров А. А. Шахматов и объяснял возникновение цоканья в древнерусских северных диалектах.

Иная точка зрения, которой придерживались И. А. Бодуэн де Куртенэ и В. И. Чернышев, основывается на том, что цоканье возникло в древнерусском языке в результате влияния финно- угорских языков, с которыми восточнославянские диалекты из­давна находились в тесном взаимодействии. Известно, что в ряде финских языков нет двух звуков [ц] и [ч], а есть лишь один (на­пример, в языке коми есть только звук [ч]). Эта черта могла по­влиять на соседние с финскими русские говоры, в результате чего и возникло цоканье.

Таким образом, обе эти теории указывают на иноязычное влияние как на причину возникновения цоканья. Однако первая гипотеза не может считаться состоятельной уже потому, что цо­канье распространено не только в областях, граничащих с запа­дом, и даже не в пределах новгородской колонизации.

По этому поводу Р. И. Аванесов писал: „Цоканье является общей чертой всех говоров восточного Подмосковья и северной части Рязанской области — территории так называемой рязан­ской мещеры... Принимая во внимание, с одной стороны, что все эти черты отсутствуют в соседних говорах за пределами террито­рии мещеры... и, с другой стороны, что говоры рязанской мещеры в то же время весьма различны по своему строю . . . нельзя не прийти к выводу, что указанные выше черты (и прежде всего цо­канье.— В. И.) в этих говорах . . . представляют собой черты ме­щерской подосновы (притом сравнительно позднего времени)" (Аванесов Р. И. Вопросы образования русского языка в его говорах // Вестник МГУ.— 1947.— № 9.— С. 119).

Вторая гипотеза имеет под собой больше почвы, и ныне фин­ское влияние признается многими учеными как причина возник­новения цоканья. Однако вместе с тем обращают внимание и на то, что не только это влияние сыграло роль в возникновении дан­ного явления, но что в системе самого русского языка были усло­вия, которые помогли развитию цоканья.

Дело заключается в том, что, возникнув в разные периоды до­письменной истории (см. § 82), звуки [ц’] и [ч’], являясь само­стоятельными фонемами, не были в то же время такими, проти­вопоставление которых служило единственным средством разли­чения разных словоформ. Известно, что если в современном рус­ском языке мы можем противопоставить, с одной стороны, слова [час] — [вас] — [нас] — [бас] — [пас] — [рас] и т. д., а с дру­гой — [цел] — [б’ел] — [м’ел] — [п’ел] — [с’ел] и т. д., то най-

ти слова, различающиеся между собой только звуками [ц] и [ч], почти нельзя: такие пары слов, как [цех] — [ч’ех], [цок] ать — [ч’6к]ать, [цап]ать— [ч’ап]ть, не меняют положения, так как это или относительно новые и нерусские в своей основе слова, или специальные термины, или, наконец, образования на базе звуко­подражания.

Однако в то же время надо иметь в виду, что в древнерусском языке противопоставление [ц’] и [ч’] на стыке корневой и флек­тивной морфем могло иметь такой характер, что при помощи этого противопоставления различались разные словоформы, и поэтому неразличение [ц’] и [ч’] могло привести к развитию омо­нимов. Это наблюдалось, во-первых, в противопоставлении неко­торых имен существительных с основой на -ц(ь) и однокорневых с ними притяжательных прилагательных на -ч(ь), исконно обра­зованных с помощью суффикса [j]: замць — заглчь, корабльць — корабльчь, льстьць — льстьчь, ловьць — ловьчь, отьць — отьчь, письць — письчь, пътица — пътича, старьць — старьчь, сълнь- це — сълньче, тельць — тельчь и др. Во-вторых, это обнаружи­вается в нескольких иных парах словоформ: куца („хижина") — куча, ницъ — ничь („ничто"), тьмьница— тьмьнича (прилаг. от тьмьникъ— „тысячник") и др. Известно, что притяжательные прилагательные с древним суффиксом [j] были относительно рано утрачены древнерусским языком. Что же касается второй группы противопоставленных слов, то и здесь в истории языка один член этой пары также был утрачен в развитии русского язы­ка. Поэтому можно считать, что опасность омонимии при возник­новении цоканья в подобных случаях была ничтожно мала и не могла воспрепятствовать развитию данного явления.

Таким образом, в целом можно утверждать, что замена звука [ч’] на [ц’] (или наоборот) не вела и не ведет ни к появлению но­вого слова, ни к развитию омонимии, т. е. не ведет к нарушению взаимопонимания людей. Это обстоятельство могло облегчить иноязычное влияние, обусловившее возникновение цоканья. Сле­довательно, иноязычное воздействие в данном случае было облег­чено внутренним состоянием системы русского языка.

§ 71. Качество фонемы [г]. Известно, что в говорах современного русского языка есть два типа образования звонкой заднеязычной согласной фонемы: взрывной ([г]) и фрикатив­ный ([у]).

украинского и белорусского языков. Как показывает сравнитель­ная грамматика славянских языков, исконно существовал один звук— [г], а [у] и [h] являются новообразованиями, последо­вательными этапами развития первоначально одного звука: с

ослаблением взрыва ([у]) и передвижкой артикуляции на- зад ([hj).

Предполагают, что различное образование [г] существовало уже в довольно древнюю эпоху. Однако доказать это трудно, так как то, что можно теперь услышать, не всегда возможно устано­вить на основании письма: в памятниках письменности употреб­ляется только одна буква — г, и трудно решить, какой звук скры­вался за ней. В более поздний период это иногда облегчается установлением глухой пары [г]: если в положении оглушения [г] в памятниках пишут х (например, денех, слух = слуг) или к (нок, снѣк), то можно думать, что в других положениях произно­сился звук фрикативного или взрывного образования, ибо обыч­но [г] оглушается в [к], а [у] — в [х]. Выше (§ 30) уже говори­лось, что, по мнению А. А. Шахматова, [у] существовало в Киеве уже в X в., однако основания, на которых покоились его убежде­ния, были очень шаткими.

Предполагают также, что о фрикативном образовании [г] на юге древней Руси XI в. свидетельствует подпись французской ко­ролевы Анны Ярославны. Дочь Ярослава Мудрого — Анна, вдова Генриха I, выросшая в Киеве, оставила свою подпись, сделанную кириллическими буквами, на одной из латинских грамот 1063 г. Эта подпись состоит из двух слов: ana ръииА, т. е. Anna regina — „Анна королева". В слове regina пропущена буква g, что возмож­но, связано с чуждостью для Анны взрывного образования [g] латинского языка. Именно на этом основании и предполагают, что в XI в. в Киеве уже был [у]. Однако это основание не может считаться достаточно веским, так как в написании ръиид может отражаться старофранцузское произношение данного слова геіпе „королева".

Пожалуй, бесспорные доказательства, по которым можно су­дить о характере [г], есть только для более позднего времени. Так, в галицийских грамотах XIV в., написанных по-латыни, при передаче русских слов со звуком [г] пишется латинское Л, а не g, что может свидетельствовать о несоответствии характера рус­ского [г] взрывному [g] латинского языка (ср. Hodovica — в грамоте 1371 г., haliciensis в грамоте 1375 г., hlubokiego — в грамоте 1451 г.)

В западных памятниках XIV — XV вв., написанных на запад­норусском (древнебелорусском) языке, отмечено написание слов, заимствованных из польского и литовского языков со звуком [г], через сочетание кг: скирикгаило вместо скригаило, кгедроитские князи, буркгмистру, паркгаминъ, кгды. Такое написание может говорить именно о фрикативном характере русского [г], ибо чу­жой взрывной звук отличался, как видно, от русского как раз на­личием взрыва; написание к перед г, вероятно, и „восстанавли­вало" взрыв перед этим звуком.

Если в северных памятниках наличие [у] отражается в позд­нее время, то возможно, что в южных диалектах оно было раньше

Возможно, что факты написания х вместо г в древних памят­никах южнорусского происхождения (ходъ, кънихчии — Изб. 1073 г., хрѣха — Сл. Григ. Бог. XI в.) свидетельствуют о ранней тенденции обозначать таким образом фрикативный согласный [у]. Поэтому кажется справедливым предположение Р. И. Ава­несова о возникновении [у] приблизительно в XI — первой по­ловине XII в. на территории Киевского, Переяславского и Черни­говского княжеств, а также в Рязанской земле.

Что касается фонологической стороны рассматриваемого явле­ния, то в этом плане между диалектами, имевшими [г], и диалек­тами, имевшими [у], не было принципиальных различий: как сам количественный состав согласных фонем, так и общие их соотно­шения были одинаковыми в обеих группах древнерусских гово­ров. Это объясняется тем, что [г] и [у], будучи равно заднеязыч­ными, могли сочетаться с одними и теми же гласными непереднего образования и противопоставляться другим согласным фонемам в одних и тех же фонетических позициях.

§72. Диалектные группы [кл], [гл]. Одной из древ­них особенностей псковских говоров является произношение на месте праславянских сочетаний [tl], [dl] сочетаний [кл], [гл].

Как уже говорилось, общеславянские сочетания [tl], [dl] у восточных славян изменились в [л]. Ср. о.-слав, mydlo и др.-русск мыло, о.-слав, gwdlo и др.-русск. гърло; о.-слав. рІеИъ и др.- русск. плелъ и т. д. (см. § 46).

Однако, наряду с такой общерусской судьбой сочетаний [tl], [dl], ряд памятников Пскова (а отчасти и Новгорода) XIV — XVI вв. отражает явление как бы сохранения этих сочетаний в виде [кл], [гл]: повегли (из [povedli]), блюгли (из [bludli]), чькли (из [c’btli]), соустрѣкли (из [-str§tl]).

При этом надо иметь в виду, что [кл], [гл] наблюдаются на месте [tl], [dl] не везде, а большей частью в причастиях про­шедшего времени на -л (нет, например, мыгло вместо мыло); поэтому некоторые ученые полагают, что произношение [кл], [гл] возникло в результате изменений не древних сочетаний согласных, а тех [тл], [дл], которые возникли под влиянием форм настоя­щего времени. Таким образом, из древнего [vedli] возникло [ѵеіі] — [вели], а под влиянием [веду], [ведёши] вновь разви­лось [ведлй], из которого [веглй]. Однако существует мнение и о том, что в явлении [кл], [гл] на месте праславянских [tl], [dl] надо видеть сохранение древней балто-славянской межъязыко­вой особенности.

В фонологическом плане наличие групп [кл], [гл] в некото­рых древнерусских говорах не играло какой-либо существенной роли, так как этот факт не затрагивал наиболее важных сторон фонологической системы в области согласных — ни состава со­гласных фонем, ни их сочетаемости с гласными, ни их противо­поставленности в тождественных фонетических условиях. Даже

с точки зрения распространенности согласных перед согласными диалекты, знавшие сохранение групп [кл], [гл], ничем не отли­чались от диалектов, не знавших этого явления, так как сама фонологическая система всего древнерусского языка разрешала существование таких групп (см. § 63).

§ 73. В новгородских берестяных грамотах обнаружилась еще одна древняя диалектная черта, распространенная на северо- западных территориях,— отсутствие результатов палатализации заднеязычных [к], [г], [х] перед гласными [ё] и [и] дифтонги­ческого происхождения. Изучивший эти грамоты А. А. Зализняк установил, что в таких написаниях в этих грамотах, как кѣле (№ 247), хѣри (№ 130), (г)вѣздъкѣ, отражается сохранение [к], [х] и [гв] перед [ё] (с результатом второй палатализации эти формы выступают в виде цѣлъ, сѣрь („серая материя"), звѣздъка (см.: Янин В. Л., Зализняк А. А. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1977— 1983 годов).— М., 1986.— С. 111 —119). То, что в корнях этих слов действительно можно видеть отсутствие результатов второй палатализации, под­тверждается наличием и в современных диалектах корней кев-, кед-, кеп-, квет-, квел- в соответствии с общерусскими цев-, цед-, цеп-, цвет-, цвел-, а также зафиксированностью слова гвязда в онежских былинах.

Такая же картина наблюдается и тогда, когда сочетания зад­неязычных с передними гласными оказываются на стыке основы и окончания, например: на отроке (№ 241), на лугѣ (№ 256), влдке (№ 155), къ тьтоке (№ 346), c&jrh (№ 142), не моги (№227), на волоки (№ 2), могить (№ 411), пристриги (№ 546). По-види­мому, к этим примерам надо отнести и форму собств. имени писца новгородских служебных миней 1095 и 1096 гг. Домки — Дъмъкѣ (два раза в приписке), которая традиционно трактовалась как форма с „восстановленным [к] вместо [ц] под влиянием других падежных форм этого имени".

Общая картина такова, что, судя по материалам берестяных грамот, на северо-западе, на территориях, относящихся к Новго­роду и Пскову, в XI — XII вв. были диалекты, никогда не знавшие второй палатализации заднеязычных перед гласными переднего ряда (в бытовых берестяных грамотах примеры с отражением результатов второй палатализации появляются лишь в XIV — XV вв. как заимствования из книжного языка).

§74. Вопрос о характере фонемы [в]. Этот вопрос в истории русского языка решается несколько по-разному. Су­ществует точка зрения, согласно которой в древнейшую эпоху в языке восточных славян согласный [в] был билабиальным, губ­но-губным, т.е. сохранял то свое качество, которое было ему свой­ственно в праславянскую эпоху. С другой стороны, есть предпо­ложения, что в X — XI вв. этот согласный был уже таким, каким он является во многих диалектах современного русского языка

и в его литературной форме, т. е. губно-зубным. Наконец, неко­торые лингвисты полагают, что к эпохе конца X — начала XI в. в отдельных восточнославянских диалектах был губно-зубной [в], а в других билабиальный [w], что, по-видимому, является спра­ведливым.

Дальнейшая судьба этой фонемы в русских говорах (см. § 120) позволяет утверждать, что различие [в] и [w] может быть отне­сено к начальной эпохе развития древнерусского языка. Правда, это предположение не может быть доказано точно, как не может быть определена широта распространенности той или другой фонемы на древнерусской территории. Если рассмотренные выше диалектные особенности могли быть хотя бы в самом общем пла­не прикреплены к южным, северным или северо-западным зем­лям древней Руси, то в отношении [в] и [w] это представляется вообще невозможным. Однако то, что древнерусский язык конца X — начала XI в. мог знать по диалектам как образование [в], так и образование [w],— вполне вероятное предположение.

Вместе с тем, как и в отношении [г] и [у], следует иметь в ви­ду, что в фонологическом плане различие [в] и [w] по диалектам не играло принципиальной роли. Количественный состав и общие соотношения согласных фонем в диалектах с [в] и в диалектах с [w] совпадали, была одинаковой сочетаемость этих фонем с по­следующими гласными и одни и те же условия противопоставлен­ности данных согласных другим согласным языковой системы.

§ 75. Таким образом, каждое из рассмотренных диалектных явлений так или иначе оказывало влияние на функционирование древнерусской системы согласных фонем — в одних случаях, как при цоканье, это влияние было относительно значительным, в дру­гих, как при сохранении [tl], [dl],— ничтожным. Но в любом случае эти явления затрагивали лишь определенные зве­нья или даже одно звено системы, не приводя к ее коренному изменению. Фонологическая си­стема древнерусского языка, таким образом, оста­валась единой на всей территории его рас­пространения.